– Прекрати трястись, – говорит ЭйДжей, глянув на мои колени.

– Я не трясусь.

Он качает головой, расстегивает ремень безопасности и включает свой мобильный телефон. Самолет уже подъезжает к зданию аэропорта.

Да, я дрожу от нетерпения и ничего не могу с собой поделать. Приют Келлер закрылся пятнадцать лет назад, и я сомневаюсь, что, увидев его, смогу понять, каково маме было там расти. Тем не менее я сильно нервничаю.

«Добро пожаловать в Небраску!» – гласит транспарант возле выхода из аэропорта.

Такое чувство, что я снимаюсь в каком-то мрачном триллере. Мама никогда не распространялась насчет своего детства в приюте. «Не о чем рассказывать, – говорила она. – Мы с твоим отцом немало потрудились, чтобы тебе не пришлось жить так, как жила я».

Обычно за этими словами следовал многозначительный взгляд.

Теперь все встает на свои места. Мне всегда казалось, что родители не хотят быть вместе – собственно, даже не особо ладили, но были повязаны, как воры, и что-то удерживало их вдвоем.

Наконец-то я начинаю понимать, в чем было дело. После анонимных писем со страницами из маминого дневника эпизоды из ее прошлого обретают свое печальное значение.

– Ну-ну, не вешай нос, – говорит ЭйДжей, ведя меня за руку к ленте багажного транспортера, который я едва не прозевала.

Он всегда улавливает мои настроения, даже когда я пытаюсь их скрыть. В какой-то момент придется сказать ему, как много для меня значат его нынешние поступки. Но, наверное, он и сам знает. Я сделала бы то же самое. Кто, к примеру, просидел возле него трое суток в больнице, когда он серьезно отравился? Не одна из его киберпринцесс и не приятель-хакер. А я. Как всегда. Никто из них не знает ЭйДжея так хорошо, как я. И никто не знает меня так, как он. Даже родители.

– Все будет хорошо, поняла? – Он закидывает руку мне на плечи, и я в кои-то веки ее не сбрасываю.

– Угу, – бормочу в ответ, строя отработанную гримасу притворного недовольства этим чересчур дружеским жестом.

На самом деле его рука на моих плечах меня утешает. Так ведь и поступают друзья, верно? Помогают друг другу в тяжелые времена. Как… друзья.

Внезапно у меня в голове мелькает мысль: как ЭйДжей отреагирует, если я в ответ обниму его за талию? Не будет ли это слишком? Пожалуй, будет.

Полчаса спустя мы едем на арендованной «Хонде» в Бримвилл, где находился приют. В дороге я всегда включаю какой-нибудь мрачный плейлист, но на этот раз за музыку отвечает ЭйДжей – и он ставит группу Matchbox Twenty. Музыка задорная, она поднимает мне настроение, и я, усевшись повыше, выглядываю в пассажирское окно.

Серые осенние краски окружают нас, пока мы мчимся по продуваемой всеми ветрами дороге. В Небраске заметно холоднее, осень подходит к концу. Хотя дождя нет, небо совсем серое, как и остатки листвы. Кажется, все вокруг гниет и рассыпается в прах. Терпеть не могу этот переход от поздней осени к зиме, когда почти все листья облетели и природа похожа на депрессивную картину в монохроме.

Крепче запахиваюсь в кардиган, хотя в машине тепло. ЭйДжей тихонько подпевает музыке в динамиках. Он не заговаривает со мной, как будто давая мне возможность лучше прочувствовать местность, в которой мама росла.

Час спустя мы въезжаем в маленький городок и паркуемся у сетчатой ограды, окружающей коричневое двухэтажное здание с полукруглым входом и темно-синей дверью. Над ней вместо вывески красуется граффити: слово «АД», выписанное черными заглавными буквами с потеками краски.

– Очаровательно, – говорит ЭйДжей, глядя на здание через окно машины, и поворачивается ко мне. – Хочешь выйти?

Я пожимаю плечами, потом решаю, что стоит хотя бы сделать фотографии этой дыры – для своего архива. Беру парку с заднего сиденья и вылезаю на холод.

– Угнетающее зрелище, – заключает ЭйДжей, когда мы с ним подходим к ограде и оглядываем серую траву, переросшую и замусоренную, и коричневые стены приюта, разрисованные граффити. Дыры в окнах, проделанные, кажется, брошенными в них камнями, придают картине еще большую тревожность.

С учетом того немногого, что мама упоминала о приюте, о мальчиках и о том, что они натворили, это место кажется отвратительным.

– Хочешь побыть одна? – спрашивает ЭйДжей.

Закатываю глаза в ответ.

– По-твоему, я буду ощупывать стены и искать какую-нибудь связь с мамой? Нет уж, спасибо. Мне здесь совсем не нравится.

Я вытаскиваю из кармана парки телефон и делаю снимок. Как и мама, я не собираюсь когда-либо сюда возвращаться.

– Идем, – говорю ЭйДжею и без предупреждения, развернувшись, направляюсь к машине. Здание кажется каким-то заразным, как будто, находясь рядом, можно подхватить неудачливость и тоску. В машине я чувствую себя в безопасности и напряжение проходит.

ЭйДжей садится за руль.

– Хочешь посмотреть сарай?

– Думаю, я уже насмотрелась, – отвечаю я, пристегивая ремень.

Сарай где-то в полумиле от здания, но идти надо через лес, а мне определенно не хочется задерживаться здесь, и уж тем более не хочется осматривать место, где приютские дети развлекались своими жестокими играми.

Первые капли дождя падают на лобовое стекло, и у меня возникает острое желание как можно скорее убраться отсюда.

– Забьешь адрес завхоза в навигатор? – предлагает ЭйДжей.

Я так и делаю, потом ставлю телефон обратно на подставку и нажимаю на включение звука. Снова играет Matchbox Twenty, и я расслабляюсь на сиденье, испытывая невероятное облегчение, когда ЭйДжей выезжает обратно на дорогу.

Бросаю последний взгляд в боковое зеркало; заброшенное здание становится все меньше по мере того, как мы удаляемся.

АД, эхом отдается у меня в мозгу. Не знаю, каково было расти в таком месте, но я не виню свою мать за то, что она никогда о нем не говорила. С учетом того что там произошло, я на ее месте тоже предпочла бы обо всем забыть.

Единственный человек, у которого могут быть ответы, – это Дайан Джейкобсон, заведующая хозяйством. Остается надеяться, что она не исчезла с лица земли, как все, кто знал тогда мою мать.