В полетах до Денвера и Лоджпола Джулиан собирался изучить присланные Мартиной документы, но, когда небольшой самолет внутренних авиалиний начал снижаться к находящемуся прямо за чертой города аэропорту, ноутбук, который Джулиан так и не открыл, лежал в чехле в чемодане. Джулиан возвращался в Лоджпол всего дважды: на школьный выпускной Грегори и на похороны Сайруса. Оба раза он провел здесь два дня и ночевал в своей старой спальне своего прежнего дома, и этого как раз хватило, чтобы убедиться, что этот дом больше не его. Весь последний час Джулиан был погружен в мысли о том, каково будет ночью спать в комнате, принадлежавшей когда-то мальчику, которого давно уже нет, а днем выступать адвокатом дочери Энджи, общаться с ней самой и, вероятно, с Дэвидом, как будто их прошлое не имеет значения. И хотя минуло уже много лет, но что, если он столкнется с кем-нибудь, кто помнит тот несчастный случай? Мартина ясно дала понять, что о Ливии можно не беспокоиться, а большинство его прежних знакомых переехали кто куда. Но Джулиан думает о тех, кто до сих пор живет в Лоджполе: узнает ли он их? А они – его?

Хмурый бесцветный ноябрь – его самое нелюбимое время года в Лоджполе, потому что сам город будто скорбит из-за межсезонья, но оказалось, что большая часть пассажиров, включая сидящую рядом с ним девушку, – туристы, которые заахали и заохали, когда показалась гора Уоррен, чья скалистая вершина возвышалась над окружающим пейзажем.

– Красота, – сказала соседка Джулиана. – У нас в Техасе таких гор нет.

Она жует жвачку, поминутно выдувая пузыри, и вытягивает шею, чтобы посмотреть в окно, влезая при этом в личное пространство Джулиана. Она молодая, лет двадцати пяти, на ней ковбойская шляпа и мохнатые сапоги – наверняка начнет делать селфи, как только приземлится. Она протягивает телефон ближе к иллюминатору, и, когда ее рука нависает над коленом Джулиана, он прокашливается.

– Вы из Техаса?

Он чувствует, что вынужден играть роль вежливого соседа.

– Ага. А вы откуда?

– Я живу в Нью-Йорке.

Джулиану хочется, чтобы она замолчала.

– Это ведь в Лоджполе девочка застрелила своего брата?

– Не знаю, – соврал он.

– Жуткая история. Мне подруга скинула статью в соцсетях. Несколько недель назад какая-то девочка взяла отцовский пистолет и застрелила брата.

Джулиан отстраняется от нее и смотрит в овальный иллюминатор. Вершины покрыты снегом, но ниже на склонах – широкие полосы зеленых сосен и голых тополей. Дороги и столовые горы, кажется, чистые, что странно для ноября. Мать говорила, что снег выпал еще в октябре, но, должно быть, растаял.

– Я вот не пойму. Как она могла так поступить? И что у нее за родители, раз она оказалась способна на такое? Ее, наверное, на всю жизнь посадят. – Девушка жует свою жвачку все энергичнее, будто это поможет разобраться в таком сложном юридическом вопросе.

– Сначала ее должны судить, – бормочет Джулиан. Самолет садится, и несколько пассажиров позади них хлопают. Из-за таких, как эта девушка, у Джулиана и есть работа. Он вытаскивает телефон и проверяет почту. Как же его бесят такие разговоры. Когда он был моложе, то вступал в них, объяснял людям основополагающий принцип права – презумпцию невиновности. Но в наше время все спешат осудить обвиняемого: виновен, пока не доказано обратное. Люди видят в новостях, что, например, мужчину арестовали за ограбление банка или женщину – за убийство бойфренда, и сразу считают их виновными. Но арест – это всего лишь обвинение, это не значит, что человек обязательно виновен.

– Ну да, но ведь она виновна. Это просто жесть. Вряд ли ее когда-нибудь выпустят. Она должна быть наказана, такое преступление непростительно, – говорит девушка. – Да?

Она выжидающе смотрит на Джулиана, и он понимает, что нечаянно произнес часть своих мыслей вслух.

Он не отвечает и отворачивается к иллюминатору. Все так говорят. «Они должны расплачиваться, должны понести наказание». Может, арестованная женщина и убила бойфренда, но что, если он годами жестоко с ней обращался? Она заслуживает толики милосердия, как минимум смягчения приговора, а после отбытия срока – шанса на адаптацию в обществе. Все ошибаются, но все нуждаются в прощении и возможности исправить ошибки.

На этот раз Джулиан чуть было не произнес: «Иногда важнее то, кем человек становится, а не то, кем он был», но этой девушке не понять. Большими пальцами она яростно набирает что-то в телефоне, почти позабыв про «жуткую историю» о девочке, которая убила брата. Девушка поднимает телефон перед лицом, направляет камеру на блестящие губы, взбивает крашеные волосы и делает селфи. Ей даже не пришло в голову, что Нора, возможно, просто баловалась с пистолетом или что у нее проблемы с психикой, как подозревает Мартина. Она уже все решила, и ее мнение так же неизменно, как и представление о Норе, которое она себе составила.

Он думает, не огорошить ли ее иронией ситуации, не признаться ли, что он защищает обвиненных в преступлениях людей, защищает конкретно Нору, но самолет уже подъезжает к гейту, которых в маленьком аэропорту Лоджпола всего два, и знак «Пристегнуть ремни» гаснет. Джулиан растирает затекшие лодыжки – сидеть на этих рейсах приходится слишком долго – и, сгорбившись, встает под багажной полкой. Туристка вскакивает, сжимая огромную сумку в одной руке и телефон – в другой.

– Всего вам хорошего, – бросает она через плечо и проталкивается в ряд покидающих самолет людей.

Когда Джулиан выходит из дверей аэропорта, мать уже ждет его на тротуаре. В детстве он думал, что она самая высокая женщина в мире. Ростом метр восемьдесят, она возвышалась над другими мамами, а на каблуках – и над Сайрусом. «Мам, а я тоже буду таким высоким?» – спрашивал он. «Посмотрим, мой утенок, – отвечала она. – Наверное, если будешь пить молоко». К пятнадцати годам (к тому времени называть себя утенком он давно запретил) Джулиан перегнал ее на восемь сантиметров, но сейчас впервые почувствовал, что возвышается над ней: раньше для этого ему не хватало авторитета. Кажется, она стала меньше, чем была до смерти Сайруса, ее тело усохло до типичных размеров большинства стариков с округлившимися плечами и дряблым животом. Джулиан впервые чувствует укол совести за то, что так долго был злопамятным, ведь она, будучи его матерью, хотела как лучше, и обнимает Мартину.

Тишина в машине неловкая, но не злая. Наконец Мартина говорит:

– Спасибо.

– Я, как и ты, не мог отказаться.

– Да, но все равно… – Она включает левый поворотник. – А что Маюми? Ничего, что ты уехал на пару недель?

Когда он объявил Маюми, что хочет помочь Мартине защищать дочь своей бывшей девушки, то рассказал ей правду – рассказал все, включая произошедшее с Дианой. Они лицом к лицу сидели на диване в квартире, доставшейся ему от бабушки. Она внимательно всматривалась в него, глядя из-под челки, которую все собиралась подстричь, а потом сказала: «Мы все – больше чем наш самый худший поступок». Вот так за секунду она даровала Джулиану прощение, которое он безуспешно искал двадцать пять лет. Искал в алкоголе, в самобичевании, когда бросил любимый спорт, и в тысячах часов волонтерской работы. Он отдалился от семьи, разрушил отношения с Энджи и снова обратился к алкоголю. Когда Энджи ушла от него, он два года пытался бросить пить и потерял счет церквям, в которые ходил на встречи «Анонимных алкоголиков», потому что было слишком стыдно возвращаться в одну и ту же и говорить, что ему нужно заново собирать жетоны за трезвость или что он не может завершить все шаги, потому что не может загладить вину перед всеми, кому причинил боль. Слова Маюми стерли все годы поисков, и он гадал, заслуживает ли этого прощения, заслуживает ли ее.

– Она расстроена, что я пропущу день рождения ее племянников, – говорит Джулиан. – Но у нее целая очередь из пациентов. Она собирается поработать сверхурочно, чтобы разгрестись.

– А тебе удалось кому-нибудь передать свои дела?

Он кивает.

– Потому и хорошо работать в крупной компании. Всегда есть младшие консультанты, которые подхватят дела, пока меня нет. А я часть работы могу делать удаленно.

Мартина заезжает на Главную улицу и сбрасывает скорость до двадцати пяти километров в час – такое в городе ограничение. Лоджпольская полиция рьяно следит за превышением скорости на Главной улице еще с тех пор, как Джулиан был ребенком. Тогда на Главной были одни строительные магазины, семейные ресторанчики, одежда, обувь и почта. Теперь же здесь располагаются ювелирные, магазины дорогих кожаных изделий, галереи и фешенебельные рестораны, где готовят из фермерских продуктов.

– Я хочу, чтобы мы сразу взялись за работу, – говорит Мартина. – Прокурор хочет устроить показательный процесс, и боюсь, что его запрос на передачу дела в окружной суд удовлетворят.

– Почему он хочет, чтобы тринадцатилетнюю девочку судили как взрослую?

– Кто его знает. – Мартина раздраженно взмахивает рукой. – Хотя нет. Я знаю. Дело в политике. Скоро выборы, и он позиционирует себя как ярого борца с преступностью. Женщину, которая тоже думает баллотироваться, многие уже поддержали, так что он, наверное, занервничал. Но это просто идиотизм. – Мартина паркуется, ставит машину на ручник и выходит.

– Ему что, больше не к кому прицепиться?

– Видимо, нет. – Мартина морщится и, поколебавшись, говорит: – Ты ничего не спросил об Энджи.

– Я не знаю, с чего начать. Это… Ну, как сказать. Снова быть здесь как-то странно при любых обстоятельствах, ты же знаешь. – Кроме Маюми он любил только Энджи. У него нет опыта общения с бывшими. Как ему себя вести? Что говорить? – Мне просто жаль ее, вот и все.

Его беспокоило еще кое-что, о чем он не хотел говорить вслух: почему о помощи их попросил именно Дэвид? Тогда в Нью-Йорке, несколько лет назад, Энджи так злилась на него, что он, услышав о происшествии, не связался с ней и не предложил помощь, потому что боялся, что она откажется. Или, что еще хуже, не ответит, как не ответила на его письмо с извинениями. В том письме он полностью обнажил перед ней душу, признал свой алкоголизм, признал, что действительно ставил на первое место работу, что просрал их отношения, и, хотя его наставник из АА сказал, что Энджи не обязана отвечать, из-за ее молчания он почувствовал себя таким отверженным, что даже столько лет спустя ему все еще было больно. Но ведь она должна знать, что он бы помог, если бы она попросила, и в глубине души он ждал, что она сдастся и свяжется с ним. Но почему это сделал Дэвид? В школе они друг друга не любили, и Дэвид точно не хотел бы от Джулиана никакой помощи, зная, что они с Энджи встречались, и зная – по крайней мере, так предполагал Джулиан, – что произошло в Нью-Йорке.

Он заходит в дом, который ему больше не дом. Мартина наблюдает за ним, оценивает, как это обычно делают матери.

– А ты? – спрашивает она. – Ты как? Когда у тебя следующий забег?

– Решил взять небольшой перерыв. Суставы уже жалуются.

– Нужно следить за собой, Джулиан. Когда дело касается спорта, ты совсем себя не щадишь.

– А еще нужно меньше работать, больше спать и лучше есть. Я все это знаю, мам. – Он улыбается и идет наверх распаковывать свой черный чемодан для ручной клади, который нести тяжелее, чем обычно. – То же самое я могу и тебе сказать. Это ведь не мне семьдесят два.

– Завтра утром мы встречаемся с Норой, а послезавтра – с Энджи и Дэвидом! – кричит Мартина ему вслед, проигнорировав последнее замечание. Седьмая ступенька, на которую он, будучи подростком, не наступал, потому что она вечно его выдавала, когда он хотел улизнуть из дома, скрипит, и Джулиан исчезает в коридоре на втором этаже.

* * *

К центру содержания несовершеннолетних правонарушителей ведет длинная, усеянная выбоинами унылая дорога, хотя, признаться, в ноябре в Колорадо все выглядит унылым. Из-за сухой осенней погоды деревья, кусты и травинки жухнут и желтеют, и вся природа становится как будто пережаренной. Даже голубизна анемичного неба кажется выцветшей, готовой сменить оттенок.

– Она снова разговаривает, – сказала Мартина. Руки она держит на руле так же, как учила давным-давно его: на двух и десяти часах. – Энджи приезжала к ней несколько дней назад, и Нора заговорила.

– Что она сказала?

– Что услышала стук. Испугалась, что за ней пришел охранник.

– Ну хоть так.

– Да, но никакого стука и никакого охранника не было, – говорит Мартина. – У нее слуховые галлюцинации. Я думала, что она не разговаривает из-за шока, или потому, что еще не до конца осознала, что натворила, или хочет защититься от последствий, но… Не знаю. Может, дело в другом.

– Думаю, понадобится время, чтобы это выяснить. Может, все эти причины имеют место.

Вчера вечером, когда Мартина в конце концов призналась, что устала, и легла спать, Джулиан изучил результаты психиатрического освидетельствования. По мнению психиатра, у Норы наблюдаются признаки депрессии, галлюцинации, дезорганизация мышления и серьезная дезорганизация поведения (в том числе кататония), возможно, у нее психоз, и, возможно, за несколько недель до убийства Нико она потеряла связь с реальностью. Психиатр утверждал, что Нору нужно наблюдать дальше, поскольку ему позволили провести с ней всего шестьдесят минут, а такое психиатрическое расстройство, как психоз, у тринадцатилетних детей диагностировать сложно, поскольку у них оно встречается редко.

– Как Энджи восприняла заключение психиатра? – спрашивает Джулиан и тут же жалеет об этом. Он здесь ради Норы, а не Энджи.

– Не очень хорошо, – отвечает Мартина.

– Ты сказала, у них нет возможности ни за что платить. Кто оплатил экспертизу?

Мартина приподнимает брови и морщится – такое странное выражение лица у нее бывает всегда, когда ей приходится в чем-то сознаваться.

– В заключении говорится, что один из симптомов ювенильной хореи Гентингтона – депрессия и агрессивность. Нору проверяли на Гентингтона после того, как Нико поставили диагноз?

Мартина кивает.

– Проверяли. У нее нет гена болезни. Что бы с ней ни было, Гентингтон ни при чем.

Этот центр содержания несовершеннолетних правонарушителей ничем не отличается от таких же центров в Нью-Йорке, где Джулиан посещает своих подзащитных. Тоже построен из шлакоблоков и кирпича, хотя поновее, жизнерадостный вестибюль безуспешно пытается скрыть, что здесь на самом деле тюрьма. Мартина и Джулиан входят в двойные двери и попадают в пространство, залитое светом из огромных окон. Дети в этом вестибюле наверняка не бывают; скорее всего, думает Джулиан, они проводят все время в камерах, комнатах отдыха и безликих классах, где проходят уроки, а в хорошую погоду их, наверное, выводят в упрятанный на задах двор, окруженный забором из проволочной сетки с колючей проволокой высотой с двухэтажное здание. По его опыту, большая часть таких центров, вне зависимости от внешнего вида, функционируют как места лишения свободы и к детям в них относятся как к заключенным. Здесь они редко получают нормальное образование или шанс на адаптацию в обществе.

– Подпишите вот здесь, – говорит охранник на входе и машет в направлении комнат для свиданий.

Нора уже там. За дверью стоит другая охранница, залипает в телефон. Джулиан кивает на торговые автоматы в коридоре.

– Можно купить ей что-нибудь?

– Можно, – говорит охранница. – Но лучше поторопитесь. У вас только девяносто минут, и они начались, когда вы расписались в журнале на входе.

– M&M’s или сникерс? – спрашивает Джулиан у матери. Мартина колеблется.

– Не знаю. Я ни разу не приносила ей сладостей.

– Мам, но ведь по-другому не работает. Нужно угощать ее, наладить с ней контакт. Она же еще ребенок.

– Я приношу ей краски, – запальчиво отвечает Мартина.

В комнате для свиданий Мартина садится напротив Норы, но Джулиан решает сесть рядом. Встречаясь с новым подзащитным, он всякий раз напоминает себе, каково это – понять, что ты совершил ужасную ошибку, и панически осознать, что оставшаяся жизнь изменилась навсегда. Всего лишь на мгновение он пытается поставить себя на место обвиняемого, подключиться к его вине, хотя, конечно, это не то же самое, ведь им приходится платить за свои ошибки, а он этого избежал.

Он протягивает Норе руку.

– Привет, Нора. Я Джулиан Дюмон. Я сын Мартины, а еще я адвокат, и твои родители попросили меня помочь с твоим делом.

Она не отвечает, и тогда он протягивает ей твикс и колу. Она открывает банку и осторожно, будто опасаясь содержимого, потягивает газировку. Твикс она не трогает, и Джулиан сам разрывает обертку.

– Твоя мама говорит, что ты больше всего любишь твикс, – соврал он. – С детства. – Он еще не общался с Энджи и на самом деле не знает, что любит Нора. Это Энджи давным-давно больше всего любила твикс.

Под глазами у Норы темные полумесяцы, она трет нос и пожимает плечами.

– Пожалуй.

– Как ты? Ешь и спишь нормально?

– Все об этом спрашивают.

– Смотришь что-нибудь по телевизору?

– Вчера показывали «Шрека». – Губы Норы сжаты в сердитую линию.

– Как хорошо, что ты говоришь, Нора. Тебе уже лучше? – спрашивает Мартина.

– Я устала. Мне не нравятся новые лекарства.

– Они ненадолго, – говорит Джулиан. – Они нужны, чтобы… – Он замолкает и бросает взгляд на Мартину, та еле заметно качает головой, но ему не нравится обманывать детей, особенно учитывая, что это все равно всплывет на суде, и потому он решает сказать полуправду. – Они нужны, чтобы поправить твое психическое здоровье, привести мозг в норму.

– Я знаю, – говорит она. – Мне приносят таблетки в бумажном стаканчике два раза в день. Раньше я принимала лекарства от депрессии, но теперь у меня другие, новые. Их слишком много.

– Я тоже не люблю таблетки, – соглашается Джулиан. – Но это важно, хорошо? Принимай их и дальше, пожалуйста. – Он помечает себе узнать, что она принимала раньше. Никто из его знакомых не принимал антидепрессанты в тринадцать лет. Бедная девочка, у нее началась депрессия еще до того, как она успела прожить большую часть жизни и дожить до самого сложного.

– Нора, нам нужно поговорить о том, что случилось с Нико, – говорит Мартина. – Знаю, это тяжело, но это важно.

– Здесь столько мух, – говорит Нора, взмахивая ладонью. – Они повсюду, даже в еде.

– Это плохо, – говорит Джулиан и отодвигается от стола. – А здесь они сейчас есть?

Нора холодно глядит на него.

– Есть, конечно.

– Они скоро улетят, и станет получше.

– Может быть. – Нора складывает руки на груди. – Я ничего не помню, – добавляет она. – Я всем это говорю.

– Ничего страшного, – говорит Мартина. – Хочешь порисовать, пока мы разговариваем? – Ее голос звучит понимающе, но Джулиан видит ее замешательство: Мартину выдает складка между бровей, такая глубокая, что заметна даже на морщинистом лбу.

Полтора часа спустя Мартина и Джулиан снова сидят в ее «субару», ее руки снова лежат на руле на десяти и двух часах.

– У тебя хорошо получилось, – говорит Мартина.

– У меня уже бывали клиенты с галлюцинациями, так что я знал, чего ожидать. – Он вдруг ощущает их разницу в опыте, и ему становится жаль, что Мартина, проработав сорок пять лет, теперь нуждается в его помощи и совете.

– Ты справился лучше, чем я, – говорит Мартина. – Я не знала, что ей ответить.

Все три часа пути домой они обсуждают стратегию защиты. Отталкиваться придется от признания, которое Нора сделала, позвонив в службу спасения. У них три варианта: заявить, что Нора баловалась с пистолетом и он выстрелил случайно; заявить, что Нора невиновна, поскольку в момент совершения преступления была невменяема, но доказать это будет сложно, и еще неизвестно, к чему это приведет; или признать вину, но настаивать на смягчении наказания и надеяться, что, учитывая ее возраст и психическое состояние, ей дадут меньший срок. Энджи цепляется за версию о том, что выстрелы были случайными, но она несостоятельна. Если так, почему все три пули попали в Нико, причем точно в те части тела, куда бы целились, только чтобы убить?

– И она умеет обращаться с оружием, – говорит Мартина. – Дэвид брал ее с собой на охоту.

Джулиан барабанит пальцами по ноге, гадая, что об этом думала Энджи. Энджи, которую он когда-то знал, носила высокие каблуки и кожаные пиджаки, чокалась фужерами с шампанским с посетителями лучших галерей Нью-Йорка и целый год была вегетарианкой, из-за чего им стало сложно ходить в его любимые рестораны. Из солидарности он перестал есть бургеры и пиццу с пеперони и перешел на фалафель, чечевицу и тофу. Он знает, почему она его бросила, и никогда этого не забудет, никогда себя не простит. Но он не может понять, почему она вернулась в Лоджпол и вышла замуж за такого, как Дэвид.

– Думаю, самое лучшее – признать вину и договориться с прокурором о сделке со следствием, учитывая смягчающие обстоятельства, особенно ее психическое состояние. Заключение психиатра это подтверждает, – говорит Джулиан.

Мартина крепче сжимает руль и качает головой.

– Не знаю. Гил Стаки выразился ясно. Ему плевать на ее возраст и отсутствие приводов, и он сомневается, что у нее есть психические расстройства, он сам сказал.

На минуту в машине воцаряется тишина.

– Мне так их жаль, – говорит Мартина.

– Дэвида и Энджи?

Она кивает.

– Они ведь, считай, потеряли обоих детей.

На следующий день Джулиан и Мартина объясняют стратегию защиты Дэвиду и Энджи. Приветствие выходит неловким: принужденное рукопожатие, ледяная ладонь Энджи, никаких объятий, никаких «рада тебя видеть» или «как давно мы не виделись» – все проходит даже хуже, чем ожидал Джулиан. Когда-то он знал об Энджи все, ее тело было знакомо ему так же, как свое собственное. Он знал, как изгибается ее бедро, когда она лежит на боку, и сколько времени нужно ее взгляду, чтобы сфокусироваться после пробуждения. Знал, что она ест до обеда чипсы, но не толстеет. Раньше ей ничего не стоило заплакать, особенно если она смотрела грустный фильм или видела, как кто-то делает что-то хорошее. Она ерзала, если нервничала или расстраивалась, теребила левой рукой указательный палец правой руки или постукивала ногой. На внутренней стороне правого бедра у нее три шрамика от ветрянки, один – прямо над коленкой, два других – гораздо выше. Это знание было таким будничным, что оно, казалось, всегда будет с ним. Теперь же он немного смущен, как будто знает нечто непристойное, чего знать не должен. Они сидят за небольшим круглым столом в офисе Мартины, Джулиан зажат между ней и Дэвидом, Энджи, не сняв пальто, сидит напротив, не в силах или не в настроении встречаться с ним взглядом. Она не двигается, как будто, если заерзает, предаст прошлую себя.

Долгое время после того, как она его бросила, он думал, что никогда больше никого не полюбит и никто не полюбит его. А потом появилась Маюми, дочь лучшего друга его прежнего босса, на свидание вслепую с которой он чуть было не забил, и Джулиан наконец изгнал Энджи из своих мыслей, перестал постоянно думать о своих ошибках, ее ошибках, их ошибках. И вот теперь она, Энджи, сидит перед ним. Перед встречей живот у него так скрутило, что он не смог ни позавтракать, ни даже выпить кофе, но теперь чувствует жуткий спазм триумфа. «Да, ты меня бросила, но у меня все нормально». Эта мысль поднимается из сжавшегося желудка, как свернувшееся молоко, и он снова и снова сглатывает, как когда закладывает в самолете уши, но на самом деле хочет подавить чувство, которое не должен испытывать. Следом за этим чувством приходит другое: чувство вины. У него все не просто нормально. У него есть жена, они собираются родить ребенка, и он счастлив, счастливее, чем когда-либо, а семья Энджи разваливается.

Они обсуждают потенциальные линии защиты и приговоры, возможность признания вины, и Энджи, как и предполагала Мартина, категорически настаивает на том, что выстрелы были случайными. Когда она говорит это второй раз, Дэвид перебивает.

– Давайте обсудим вариант с невменяемостью, – говорит он.

– Я понимаю, что на первый взгляд он кажется хорошим, – говорит Джулиан, – но это не совсем так. Дело в том, что в этом случае Нору должен будет освидетельствовать еще и психиатр, назначенный штатом.

– Ну и что?

– Это лотерея, – говорит Джулиан. – Нет никаких гарантий, что он согласится с заключением нашего психиатра. Он может решить, что у нее вообще нет проблем с психикой или – и это даже хуже – что она социопатка, которую нужно запереть в тюрьме пожизненно. Прокурор будет этому только рад.

– Ей тринадцать, – говорит Энджи. – Она не социопатка.

– Это не значит, что прокурор не будет на этом настаивать. И даже если так, доказать невменяемость сложно. Нужно доказать, что психическое состояние Норы не позволяет ей нести ответственность за свои действия, а в судах такое не очень-то любят. В некоторых штатах невменяемость даже не принимается в расчет. Статистика по стране неутешительная: оправдательные приговоры тем, кто признан невменяемым, выносят меньше чем в двадцати пяти процентах случаев. Это большой риск, и, если доказать невменяемость не получится, присяжные могут посчитать, что мы блефовали. Тогда ей могут дать еще больший срок. – Джулиан пытается наладить зрительный контакт и с Дэвидом, и с Энджи, и она наконец поднимает на него взгляд.

Мартина добавляет:

– Я даже не уверена, что в случае Норы это хороший выход. Если ее оправдают по причине невменяемости, ее обяжут проходить лечение в государственной психиатрической больнице, а туда помещают на неопределенное время.

– Как это «на неопределенное»? – спрашивает Дэвид.

– Ее не выпишут, пока врачи и суд не постановят, что ее состояние стабильно и что она не представляет опасности для общества.

– И как долго ее могут там держать?

– Достаточно долго, – говорит Мартина. – В Колорадо не установлены четкие сроки содержания невменяемых в таких учреждениях. В теории Нора должна будет посещать групповую терапию по управлению гневом, индивидуальную терапию для проработки своих травм и принимать лекарства от психоза и антидепрессанты, но ее могут оставить в больнице на десятки лет. Государственный психиатрический институт штата Колорадо в Денвере известен тем, что людей держат там долго, иногда даже дольше, чем они сидели бы в тюрьме.

– Проработки травм? – переспрашивает Дэвид. – Каких травм?

– Ей придется лечиться из-за случайности? – говорит Энджи.

Джулиан не знает, что и думать об Энджи и Дэвиде. Один говорит, не обращаясь к другому, будто их друг для друга не существует. Ему отчасти хочется, чтобы они спорили, так они хотя бы признали важность мнения друг друга. Он прокашливается.

– Нам нужно обсудить еще кое-что. Сегодня утром прокурор подал прошение перевести дело Норы из суда по делам несовершеннолетних в окружной суд, чтобы ее судили как взрослую. – Джулиан вертит ручку на пальце: эту привычку он приобрел в университете.

– Но ведь она несовершеннолетняя, – говорит Энджи, следя взглядом за движением ручки. – Она ребенок. Ей тринадцать. Я не понимаю. – Она смотрит на Джулиана с выражением, которое он не может расшифровать. Когда они были вместе, он всегда знал, о чем она думает, но то было в другой жизни. Сейчас он жалеет, что не умеет читать мысли.

– Значит, срок, который мы только что обсуждали – максимум семь лет в воспитательной колонии, – будет больше? – спрашивает Дэвид.

Джулиан кивает.

– Энджи, я знаю, что это кажется несправедливым. И это правда. Но законы Колорадо это позволяют. В Нью-Йорке с этим еще хуже. Если тринадцатилетнего ребенка обвиняют в убийстве, его автоматически судят как взрослого. Здесь у нас по крайней мере есть шанс побороться с Гилом на слушании о передаче дела в окружной суд, и мы приложим к этому все усилия. И да, Дэвид, если Нору будут судить как взрослую, ей могут дать больше семи лет. Ее могут приговорить к пожизненному без права на условно-досрочное в течение сорока лет. В зависимости от загруженности тюрем ей, возможно, придется отбывать наказание во взрослой тюрьме. И в этом случае ее изолируют от других заключенных, пока ей не исполнится восемнадцать – по сути, она будет сидеть в одиночке, и нам придется сделать все возможное, чтобы этого не допустить.

Энджи издает писк, будто испуганная мышь, и прикрывает ладонью рот. Лицо Дэвида остается безучастным, он никак не пытается ее приободрить. Еще когда они были детьми, Джулиану казалось, что Дэвид настроен по отношению к нему враждебно. Он слонялся по площадкам, будто его заставили делать вид, что ему нравится играть, а в подростковом возрасте ему нравилось подставлять Джулиана, особенно рассказывая о его проделках тренерам их лыжной команды. Теперь Джулиану хочется ткнуть в безучастное лицо Дэвида пальцем, чтобы посмотреть, лопнет оно или сдуется, или, по крайней мере, утешить Энджи, раз Дэвид этого сделать не в состоянии. Он не дает себе коснуться ее руки, потому что больше не имеет на это права. Она больше не его, а он – не ее.

– Это пугает, я знаю, – говорит он.

– Но ведь… Такие преступления караются смертной казнью, верно? Если ее будут судить как взрослую, ее могут приговорить?.. – Голос у Энджи тихий, но не дрожит.

– Нет, – говорит Джулиан. – Господи, Энджи. Нет. В силу ее возраста это невозможно. В две тысячи пятом году Верховный суд запретил казнить тех, кому на момент совершения преступления не исполнилось восемнадцати. Нора… Ей это не грозит.

Энджи плачет, ее плечи вздрагивают от облегчения.

– Сроки рассмотрения дела в окружном суде такие же, как в суде по делам несовершеннолетних? – спрашивает Дэвид. – Те же шесть месяцев?

– Нет. Шесть месяцев – это рамки системы ювенальной юстиции. – Мартина касается ладони Энджи. – Процесс может занять два года, возможно больше.

– Два года, – повторяет Энджи.

– Значит, график, который мы с вами обсуждали, – говорит Дэвид, – который я повесил на холодильник?..

– Неактуален. – Мартина качает голой. – Если Гил Стаки выиграет предварительное слушание о передаче дела в окружной суд. Как и сказал Джулиан, нам придется сделать все возможное, чтобы этого не допустить.

– Если он выиграет предварительное слушание и Нору будут судить как взрослую, лучший вариант – это заключить сделку о признании вины и избежать суда, – говорит Джулиан. – Так у нас будет больше определенности, и мы сможем избежать ловушек, которые прокурор может расставить Норе. Это будет компромисс, потому что срок ей дадут в любом случае и ей придется сидеть в тюрьме. Вопрос только в том, как долго.

Их встреча длится больше четырех часов, потому что Энджи по кругу задает одни и те же вопросы, на которые Джулиан каждый раз старается ответить как следует, хотя Дэвид то и дело поглядывает на часы. По окончании встречи Мартина назначает следующую и говорит, что Джулиан будет прилетать из Нью-Йорка, чтобы вести дело Норы.

– Можете звонить любому из нас, – добавляет Мартина, – но специалист тут Джулиан, так что, пожалуй, лучше сначала звонить ему.

Джулиан сцепляет под столом руки, чтобы унять дрожь – из-за злости ли, или раздражения, или напряжения от присутствия Энджи, – этого он не знает.

Возвращение в Лоджпол дается Джулиану легче, чем он ожидал. Мартина давно отделала его комнату заново, но оставила в шкафу часть его старых вещей: трекинговые ботинки, из которых он вырос еще в старших классах, пирата из бутылки из-под воды и папье-маше, сделанного в седьмом классе, и диораму из обувной коробки по мотивам мультика «Лоракс», сделанную в третьем. Эти сохраненные Мартиной вещи странным образом успокаивали, прокладывали ему тропинку через детство. На улицах он встречается с людьми взглядом и улыбается им – в Нью-Йорке так никто не делает. Некоторые узнают его и улыбаются в ответ или останавливаются поговорить, никто не смотрит на него странно и не упоминает о прошлом. В городе полно новых людей и новых домов. Существует четкое разделение на местных, чьи дети ходят в лоджпольскую школу и к лоджпольским педиатрам, и людей, которые купили здесь вторые дома площадью шестьсот пятьдесят квадратных метров, куда приезжают раз в год. Есть и «новые» местные, переехавшие сюда десять лет назад. Покупая кофе с тележки на Главной улице, он видит, что они не понимают, кто он такой. «А вы сами отсюда?» – спрашивают они, вскидывая бровь и оглядывая улицу, как будто в поисках кого-нибудь, кто может подтвердить или опровергнуть его слова, например библиотекаря, выдавшего ему читательский билет, или почтальона, принимавшего у него посылку. Приезжающие раз в год владельцы домов принимают его за своего. Может, все дело в его стрижке или обуви, но они спрашивают, откуда он («Из Нью-Йорка»), на кого он оставляет квартиру (он уклоняется от ответа), и, когда он говорит, что родился здесь, их голос едва уловимо меняется.

Каждый день, купив капучино, он принимается за исследования и ищет в судебной практике Колорадо прецеденты, которые могли бы помочь делу Норы, а потом отправляет прокурору письма с просьбой встретиться и обсудить возможность сделки о признании вины, но Гил Стаки отвечает только за два дня до предварительного слушания, назначенного на семнадцатое ноября. И даже тогда отказывается встретиться. Их телефонный разговор выходит коротким и удручающим.

– Сделка мне неинтересна, – говорит Гил Стаки без всяких эмоций. – С чего бы?

– Потому что Нора – тринадцатилетний ребенок, который совершил ужасную ошибку, а не закоренелая преступница. У нее никогда не было проблем с законом, она никогда ничего не крала в магазинах и не пила. Хорошо училась. Нет никаких доказательств, что убийство было преднамеренным, и она никогда раньше не проявляла никакой жестокости. Случившееся тем вечером – единственный эпизод.

– Видимо, я смотрю на это по-другому, – говорит Гил. – В глазах закона она хладнокровная убийца, которая, не колеблясь, застрелила брата.

– Они практически близнецы. Они все делали вместе, – говорит Джулиан.

– Это ничего не значит. Может, он отобрал у нее джойстик от «Иксбокса», и она разозлилась, или ревновала, потому что думала, что родители любят ее меньше. Это пока неизвестно.

– Это никак не может быть спланированное, преднамеренное убийство. Она выстрелила либо случайно, либо из-за серьезных проблем с психикой.

Джулиан пытается сообщить Гилу Стаки ровно столько, сколько необходимо, чтобы не ставить под угрозу стратегию защиты, но при этом дать ему понять, что выставить Нору в глазах присяжных чудовищем будет трудно. Кроме того, он хочет пресечь еще одну линию расследования, которая маловероятна, но все же его беспокоит: что, если это убийство из милосердия? Гил вряд ли станет рассматривать эту версию, потому что, очевидно, видит в людях только худшее, а мотив такого убийства – доброта и желание избавить от боли, пусть и направленные в неверное русло. Однако если Гил все же ее рассматривает, это катастрофа: Нико был еще не настолько болен, и Гил может усмотреть мотив и предумышленность, и тогда обвинению в убийстве первой степени будет на чем держаться.

– Я знаю только одно: она должна заплатить за свое преступление, как и любой другой преступник. Я не допущу, чтобы люди думали, что мы тут, в округе Сан-Морено, церемонимся с преступниками. – Голос его звучит так категорично, будто говорить здесь больше не о чем, и Джулиан жалеет, что они беседуют не лично, а по телефону, иначе он смерил бы этого придурка взглядом.

– Думаю, нам было бы полезно встретиться, чтобы я по крайней мере мог представить вам смягчающие обстоятельства, тогда вы бы поняли, что я имею в виду.

– Послушайте, мистер Дюмон, я буду с вами откровенен. Да, вы раньше жили в Сан-Морено, а ваша мать по-прежнему живет здесь, я все это понимаю, но вы, надеюсь, не думаете, что можете явиться сюда из Нью-Йорка и указывать мне, что делать?

Джулиан отвечает не сразу. Гил Стаки не живет в Лоджполе и, строго говоря, он тоже не из округа Сан-Морено. Он из Денвера, но купил ранчо за пределами Уэринга, чтобы официально считаться жителем округа и иметь право избираться прокурором. Напоминать ему о собственном лицемерии было бы ошибкой.

– Мистер Стаки, я и не думал указывать вам, что делать, – говорит Джулиан, надеясь, что его голос звучит уважительно. – Я просто хотел встретиться до слушания и понять, можем ли мы решить все сами, чтобы штату и семье Шихан не пришлось тратиться на судебные издержки.

– Этого не будет.

Джулиан слышит щелчок и гадает, не показалось ли ему, что прокурор даже не потрудился попрощаться. Сидя в материном кожаном кресле, он смотрит на Главную улицу, поглощенный мыслями о, вероятно, первом поражении в деле Норы.

На следующий день после предварительного слушания Джулиан с Мартиной, удрученные, сидят за кухонным столом. Судья Кастро сразу же провел слушание о передаче дела и вынес оба решения тем утром. Все, как и ожидалось. Судья Кастро постановил, что есть достаточные основания, чтобы дать делу ход, и одобрил его передачу в окружной суд. Энджи плакала, Дэвид был безучастен, а Джулиану как будто врезали кулаком в живот. В девяностых годах криминологи и политики распространили миф о том, что некоторые несовершеннолетние, так называемые сверххищники, способные спровоцировать целую волну преступности, настолько неисправимы, что нет никакого смысла относиться к ним как к детям. В ответ на это большинство штатов приняли законы, которые позволяют, а иногда и обязывают судить подростков и даже детей как взрослых и приговаривать их ко взрослым срокам, в том числе и к пожизненному без права на условно-досрочное освобождение. С наследием этого мифа Джулиан сражался на протяжении всей своей карьеры и думал, что страна в этом отношении продвинулась.

– Ты думал, что приедешь и за пару недель переломишь ход дела и спасешь Нору? – Мартина говорит по-доброму, но Джулиан чувствует себя идиотом. – Ты лучше меня знаешь, что так не бывает. Наберись терпения. В таких делах быстро ничего не бывает.

– У вас ужасный прокурор, – говорит Джулиан. – Не думал, что в своих угрозах Гил зайдет так далеко.

– Он не всегда был таким. Еще давно, наверное в середине девяностых, мы состояли в комитете Ассоциации юристов и организовывали повышение квалификации для новых членов. Тогда он был… Ну, не знаю, обычным парнем. Покупал на всех пончики, шутил, делал свою работу. Вполне приятный. Мы особенно не дружили, но в целом он мне нравился. Правда, однажды его брат подрался в баре, и его пырнули ножом, и с тех пор Гил изменился. Перестал приходить на собрания, ушел из комитета, не стал вести курс повышения квалификации. Ну и теперь… Теперь он, видимо, такой, какой есть.

Джулиан приподнял брови.

– Он так себе.

– Мы над этим еще поработаем.

– Я всю свою карьеру борюсь с такими, как он. Я думал, что… Блин, не знаю. В большинстве штатов детей все реже судят как взрослых, но это…

– Пойди прогуляйся, – перебивает Мартина. Она потягивает чай, потом добавляет: – Проветрись, чтобы настроиться на завтрашнюю встречу с Норой.

– Пошли вместе. Тебе тоже не мешает проветриться. – Джулиан встает из-за стола и вытаскивает из шкафа пальто.

Мартина качает головой.

– Я слишком устала. Возьми Джека для компании, а я пока займусь ужином. – Она тоже отодвигается от стола, но, когда Джулиан закрывает за собой дверь, остается сидеть, уронив голову на руки.

На кладбище Джулиан сперва навещает могилу Сайруса, потому что еще там не был, но не знает, хватит ли ему сил сходить еще и на могилы Дианы и Нико. Возможно, для одного раза это чересчур, и, хотя к Диане сходить нужно, чтобы доказать себе, что тень ее смерти больше не такая угрожающая, как раньше, ему не хочется добавлять к эмоциям сегодняшнего дня еще и стыд и угрызения совести.

У Сайруса простое полированное надгробие, как он бы и хотел. «Ни забот, ни хлопот», – говорил он, когда Джулиан был маленьким. Его девиз. Иногда Джулиан забывает, что не прошло и двух лет с тех пор, как он потерял человека, который все время, за исключением первого года его жизни, заменял ему отца. Пусть он и злился на Сайруса за то, что тот поддержал решение Мартины отослать его в Нью-Йорк, Сайрус был хорошим отцом, и жаль, что Джулиан не смирился с прошлым раньше – не только ради Мартины, но и ради Сайруса. А теперь уже слишком поздно.

Джек во всю прыть носится кругами, но вдруг останавливается и задирает лапу у надгробия Сайруса.

– Джек! Плохой пес! – кричит Джулиан. Он бежит оттолкнуть Джека, но спотыкается и падает на землю, ругая себя за неуклюжесть. И, хоть и не зная почему, извиняется: – Извини, пап. Джек это не со зла.

Потирая локоть, он удаляется от могилы Сайруса и в конце концов находит могилу Нико. Вдалеке, отрывисто лая, крадутся два койота, а еще один, которого не видно из-за деревьев, им отвечает. У того, что ближе всех, с морды капает кровь: они, должно быть, только что кого-то задрали.

Холмик, который высится над могилой Нико, все еще просто кучка земли. Травой он зарастет только весной. Там, где должно быть сердце Нико, виднеется отпечаток руки, как будто кто-то вдавил в землю ладонь, пытаясь ощутить, что там внизу: биение сердца, душа или что угодно кроме гроба с безжизненным телом. Они с Маюми всё пытаются зачать ребенка: изначально врачи думали, что дело в ее возрасте, но теперь они показывают пальцем на Джулиана, говоря, что у него «хилые пловцы» и обвиняя исходный материал для ребенка, которому, возможно, и не суждено родиться, в плохой физической форме, а приживутся ли последние яйцеклетки, оплодотворенные на этот раз донорской спермой, неизвестно – но его тревожит скорбь Энджи по сыну, и он отворачивается от могилы.

Над кладбищем висит тишина, и вдруг Джулиан понимает, что ни Джека, ни койотов не слышно уже несколько минут.

– Джек! – зовет он и бежит к воротам, пытаясь разглядеть вдалеке очертания пса. – Джек! – Сердце у него колотится, но он слышит поскуливание с другой стороны кладбища и спешит туда. Пиздец, сука, твою мать.

Скулеж становится громче, и Джулиан ускоряется, но он все еще нетвердо держится на ногах и понимает, что нужно быть осторожнее, не то он снова упадет, и останавливается, лихорадочно подзывая Джека. Если пса съедят койоты, мать ему не простит. Но вот он, Джек, сидит на могиле Дианы с окровавленной костью в пасти и поскуливает не от страха, а от радости. Кость огромная, возможно от оленьей ноги. Наверняка койотам пришлось напасть всей стаей, чтобы загрызть оленя, и Джеку повезло, что его не растерзали, пока он крал кость, хотя, возможно, койотов больше интересовало свежее мясо, а не пес-воришка.

Джулиан подходит, чтобы отобрать у Джека кость, но тот скалится и рычит, оголив передние зубы, а с подбородка у него капает кровь – так же, как у койотов.