В свой день рождения, десятого мая, Нора до сих пор в центре содержания несовершеннолетних правонарушителей. Охранница говорит, Норе повезло, что она остается в округе Пиньон. Ее переведут из центра в воспитательную колонию. В июне, когда выпустят другую девочку, там освободится место, и штату не придется тратить деньги на то, чтобы перевозить Нору куда-то еще.

Они с Жаклин сидят на своих койках лицом друг к другу. Утром Жаклин потихоньку спела ей «С днем рождения тебя», но голос у нее то и дело срывался, потому что она не могла взять ни одну ноту, и они посмеялись над тем, как плохо она поет, но чего Норе действительно хочется, как и любой здесь девочке в день рождения, – это кусок торта. Мать Норы обычно пекла шоколадный торт с белой глазурью и украшала его шоколадной стружкой и свечками; некоторым девочкам привозили бисквитный торт или трес лечес. Некоторым не привозили ничего.

– А ты знаешь, какая здесь тюрьма? – спрашивает Нора.

– Нет. Она только для тех, кого уже приговорили. Если тебя переводят туда, сюда ты уже не возвращаешься. – Жаклин заплетает в косичку прядь у левого виска и снова расплетает. Суд над ней назначен на следующую неделю, и заплетание косички – это что-то новое и непроизвольное, от нервов. Она заканчивает косичку, и Нора берет ее за руку, чтобы Жаклин не начала все сначала, но та отдергивает руку.

Нора стирает с лица все эмоции и говорит:

– Я просто не понимаю, в чем везение попасть туда, а не куда-то еще.

Жаклин пожимает плечами.

– Не знаю. Может, потому что родители смогут тебя навещать. Если бы тебя отправили в Денвер или в Пуэбло, им пришлось бы ехать к тебе сто лет. Часов восемь или типа того. Может, тогда они бы и не стали к тебе приезжать.

Ни Нора, ни Жаклин не знают, так ли это. Жаклин просто гадает. Ее навестила только бабушка, которая приезжала один раз на автобусе из Денвера и сказала, что больше не приедет, потому что ехать слишком далеко и слишком дорого, – наверное, поэтому Жаклин думает, что это слишком далеко для всех. Но, может, Жаклин уходит от ответа, потому что завидует, что к Норе в часы посещения всегда кто-то приходит.

– А уроки там тоже будут?

– Не знаю.

Нора смотрит, как Жаклин жует косу. Большинство детей чувствуют себя старше просто потому, что теперь могут говорить не «мне тринадцать», а «мне четырнадцать». Тринадцать всего на один год больше двенадцати. В четырнадцать ты еще на один год ближе к шестнадцати, к получению прав, а это рывок на пути к свободе. Для большинства детей. Нора встает, ее лицо перекашивается от злости.

– Я думала, что мне полегчает, – говорит она и ходит туда-сюда, пять шагов в одну сторону, пять – в другую.

– В смысле?

Нора показывает куда-то в никуда, но помещение маленькое, и получается, что она показывает на потолок.

– Все кончилось. Все уже решено.

– Но ничего не кончилось, – говорит Жаклин. – И не кончится. Ты убила человека.

– Я не…

– Не надо, я знаю, что ты хочешь сказать. Я знаю, что ты все помнишь. Все в конце концов вспоминают. – Жаклин выжидающе смотрит на Нору. Свой секрет она открыла Норе уже давно.

Нора выпрямляется. Если она и вспомнила, то рассказала бы все только одному человеку, а он перестал расспрашивать ее о той ночи, когда понял, что ее ответы могут сделать только хуже. Правда в том, что большая часть значимых и конкретных воспоминаний только подтвердили бы то, что всем и так известно, и неважно, признается ли она Жаклин или себе в том, что все вспомнила, или ничего и не вспомнит. Она подошла к сейфу, набрала код, который обычно набирал отец. Вытащила пистолет, закрыла сейф. Пошла в комнату Нико, открыла дверь и нажала спусковой крючок. Позвонила в службу спасения. Но Джулиан боялся не этих воспоминаний.

Помогли бы кому-нибудь те ее воспоминания, которые ничего не значат? Нора помнит, что было до: на ужин – чили (как же она терпеть не могла это чили: скользкую и тягучую мешанину из перца, фасоли и фарша, которую мать обычно подавала два дня подряд, а иногда и три, но отец хотя бы пек к нему кукурузный хлеб), потом она играла на «Иксбоксе» в игру, в которой легко победила Нико, и решила не чистить зубы перед сном. И помнит после: мать сначала плакала, потом держалась стоически. Помнит, что в доме сладко пахло кукурузным хлебом, и горькую желчь, которая грозила вырваться из горла.

Но есть еще одно воспоминание – о чувстве, воспоминание из категории «после», но которое нельзя отнести к незначительным: сожаление – мгновенное, но упрямо-необратимое из-за того, что она поняла, что поступила неправильно. Она решила, что хорошо придумала, что поможет Нико, спасет его от темной тучи будущего, которое уже наступило, которое подкосило его и изменило всю их семью, но оказалось, что нет. Нико никогда не поедет в лагерь заниматься соколиной охотой, не окончит школу, не окончит даже девятый класс. Не пойдет на выпускной – в школе говорили, что он пригласил одну девочку, но теперь он ее не поцелует. Не покатается больше на лыжах. И во всех этих «не» виновата она. И она всегда будет помнить все эти «не» и все сожаление, которое отдается у нее в животе.

– Это тебя меняет, знаешь? – говорит Жаклин. – Когда убиваешь человека. Я не могу это забыть, как ни пытаюсь, а я ненавидела отца. Не похоже, что ты ненавидела брата.

Нора и сама не понимает. Сегодня ей грустно, завтра – все равно. Оцепенение – вот что она чувствует. Оцепенение и сожаление. Еще одна правда состоит в том, что она не готова вспомнить все. События того дня лежат на окраинах ее памяти, они вроде бы есть, а вроде бы нет, их не достать, пока она не будет готова посмотреть в лицо последствиям того, что отняла чужую жизнь. Если бы она захотела рассказать Джулиану правду, всю правду, он бы сказал, что память и правда – практически сестры-близняшки, и Нора, возможно, знала это с самого начала.

– У тебя суд только на следующей неделе, – говорит Нора. – Откуда тебе знать, что я чувствую?

Жаклин вытаскивает косу изо рта, встает и уходит в комнату отдыха.

Нора ложится лицом к стене. «Сегодня мой день рождения, – шепчет она себе. – Это будет мой самый худший день рождения. К следующему году я уже привыкну. В следующем году будет лучше. Мне исполнится пятнадцать, и я буду такой же крутой, как Парадайз. А может, и как Мария Элена».

За месяц до того, как Нора застрелила Нико, был сентябрь. Раньше это было ее любимое время года, потому что туристы разъезжались и в городе становилось не так людно, как летом и зимой. Главная улица снова принадлежала местным детям, и они ходили в школу и из школы группами. В сентябре у мамы день рождения, и отец всегда пек гигантские капкейки с верхушкой из помадки. Нора и Нико пробирались ночью на кухню и тайком их ели, а Энджи удивлялась, почему капкейки так быстро исчезают. Когда Нора была маленькой, бабушка говорила, что осенью пора начинать готовить зимнюю еду, например лазанью. Но к сентябрю прошлого года Ливии уже не было, ее заперли в пансионате, чтобы она не выбиралась на улицу по ночам. Энджи и Дэвида тоже не было, по крайней мере не было дома, потому что они ходили по врачам с Нико. После школы Нора в одиночестве рисовала в своей комнате.

За неделю до того, как Нора застрелила Нико, был октябрь. Энджи чуть не забыла о дне рождения Дэвида и в последний момент купила торт в магазине. Нико вечно был в плохом настроении и если не огрызался, то грустил. Энджи осталась на кухне помочь ему с уроками, потому что переживала за его успеваемость, но он почти все время просто сидел и наблюдал за птицами. Тогда он уже знал, что больше не сможет кататься на лыжах, но думал, что сможет поехать в лагерь заниматься соколиной охотой. Нора нашла в комнате Нико буклет и однажды, когда все уехали к врачу, пробралась туда и хотела придать нарисованному на стене соколу более грозный вид, добавив кожаную шапочку, но на картинку из буклета получилось совсем не похоже.

За день до того, как она застрелила Нико, было двенадцатое октября. Дня рождения ни у кого не было. После школы они с матерью поехали к Ливии, и та накричала на Нору за то, что она переключила ее любимую передачу, хотя шла реклама, а потом назвала ее Анджелой, хотя ясно, что Нора похожа на отца, а не на мать. Норе положено было любить бабушку, и она любила, но в тот день из-за запаха в комнате, растрепанных волос и слюны, которая стекала у нее из уголка рта, Ливия казалась ей разобранной. Это была уже не бабушка.

Когда она застрелила Нико, было тринадцатое октября.

На протяжении месяцев Энджи пыталась откопать хорошие воспоминания, как минимум одно в день, но в день рождения Норы, когда она едет навестить ее на своем ветхом, но верном минивэне, в памяти всплывает другое воспоминание.

Нико четырнадцать, Норе тринадцать.

Его последнее лето. Он вырос до ста пятидесяти пяти сантиметров, и было очевидно, что в генах у него заложен высокий рост, но еще было очевидно, что в них заложена и болезнь. Спазмы у него участились, а недавнее снижение веса, брадикинезия, атаксия походки и прочие умные термины, описывающие приходящее в упадок тело, означали, что Энджи и Дэвиду пора было откровенно поговорить с Нико. Они хотели ободрить его, ведь есть лекарства, которые помогают контролировать все эти странные телодвижения, но в то же время понимали, что нужно честно рассказать ему о том, как будут прогрессировать симптомы и что это означает. Иначе Нико будет искать ответы в интернете, а там они могут быть неправильными, правильными или некорректными. Однажды вечером они, закрыв дверь в комнату Нико, чтобы не услышала Нора, решились на этот трудный разговор. Он не плакал и ничего не спрашивал, наверное, потому что уже давно все погуглил, но на следующий день застал Энджи врасплох. Дэвид был на работе, Нора рисовала в своей комнате, а Энджи готовила на кухне обед.

Прежде чем заговорить, Нико откашлялся, чтобы обозначить не только свое присутствие, но и важность того, что собирается сказать.

– Мама. Я придумал, что хочу спросить.

Воздух в кухне, в доме, во всем городе был затхлый, сжатый огромным тепловым куполом, который накрыл Колорадо и поднял температуру в августе так высоко, как редко бывало у них в горах. Кондиционеров у них не было (кому они нужны на высоте в две с половиной тысячи метров?), и Нико был одет только в спортивные шорты. Грудь у него практически впала, и Энджи смотрела ему в глаза, а не на телесные признаки его болезни.

– Хорошо, – сказала она. – Спрашивай.

– Как это – умирать? Вы говорили только о том, как все будет, пока я еще жив. – Глаза у него были круглые, но не от страха, а от любопытства.

На этот вопрос у нее ответа не было. Она, как и все остальные, кроме, возможно, отца Лопеса, могла только догадываться или надеяться. Каково было Диане, Роберто и начальнику пожарной части? Энджи села за кухонный стол, притянула Нико к себе и постаралась, чтобы ее голос звучал так, будто она знает, о чем говорит.

– Думаю, мирно.

– А ты там будешь?

Энджи приложила ладонь к его теплому, бьющемуся сердцу – гораздо больше, чем просто органу во впалой груди, – а его ладонь приложила к своему. – Я буду здесь. Я всегда буду здесь, – сказала она. – А ты всегда будешь в моем сердце.

Они сидели так пару секунд, и Энджи судорожно вздохнула.

– Но, мам… – наконец сказал Нико. – Это не… Я все равно не понимаю, как это, и не знаю, верю ли я в рай.

Энджи читала буклет о том, как разговаривать с детьми о смерти, ведь что еще делать матери умирающего ребенка, но это было руководство для детей помладше, и Энджи чувствовала себя потерянной больше, чем когда-либо за все время материнства.

В горле у нее запершило, и она, пытаясь выиграть время, повторила то, что читала в буклете: умерев, ты больше не страдаешь, тебя больше не будет в твоем теле, потому что оно перестанет функционировать, и ты больше не сможешь спать, есть и чувствовать боль, – а потом заметила, что в дверях, молча глядя на них, стоит Нора. Энджи раскрыла руки и обняла их обоих, а потом, когда решила, что они не видят ее лица, вытерла слезы.

Когда Энджи наконец приезжает, уже близится вечер и часы посещения подходят к концу. Она привезла новые краски, которые ей нельзя оставлять Норе, но которые она берет с собой каждый раз, чтобы Нора могла рисовать, пока они разговаривают. В торговом автомате она покупает шоколадный капкейк с белой глазурью и спрайт. Посетителям разрешается приносить в комнату для свиданий материалы для рисования, но не домашнюю еду, даже в день рождения, и Энджи как раз ворчит на это дурацкое правило, когда врезается в стоящего у дверей комнаты для свиданий охранника.

– Прошу прощения, – говорит она, но он практически не отрывается от телефона, и Энджи открывает дверь сама.

С тех пор как Норе вынесли приговор, Энджи обрела странный покой, скорее даже не покой, а душевное равновесие, и она не понимает почему, но знает, что сейчас нужно создавать новые воспоминания и новую жизнь для ее сократившейся, переиначенной семьи. А пока ей нужно сделать для Норы еще кое-что, и она сделает это сегодня.

Дэвид не приехал с Энджи, но прислал розовую открытку с голубой надписью «Тебе ЧЕТЫРНАДЦАТЬ!». Внутри он аккуратными печатными буквами написал несколько строк. Послание короткое («Дорогая Нора, с днем рождения! Я тебя люблю и скоро приеду»), потому что он не хочет объяснять, чем занят: проходит кучу собеседований в НКО по охране природы. В тот самый момент, когда Энджи входит в изолятор, Дэвид сидит в переговорной напротив мужчины и женщины. «Простите, но мы вынуждены спросить», – говорят они, чуть подавшись вперед, как будто чтобы лучше слышать. Они дружелюбнее, чем он предполагал, и ему уже сказали, что эта последняя серия собеседований скорее формальность и что все сотрудники НКО хотят с ним познакомиться, но он все равно будто лишился дара речи. Его пистолет, как и положено, хранился в сейфе. Он все делал по правилам. Но он не может объяснить, почему не смог сделать больше. Не может объяснить, почему не смог защитить семью. Не может объяснить нежелание возвращаться в лиловый дом и на прежнюю работу, которая предполагает ношение оружия.

Нора сразу же замечает отсутствие отца, и сердце у нее бухает в груди, но не от злости, а от гнетущего смирения. Она видит краски, капкейк в упаковке, открытку и мать. Тот же стол, те же оранжевые стулья. Она провожает глазами выходящего из комнаты охранника, но отца в коридоре нет. Дверь за охранником захлопывается, и Нора смотрит на Энджи.

– Где папа?

– Он не смог приехать. Он хотел, правда хотел, но у него дела по работе. – Энджи показывает на разложенные на столе новые краски. – С днем рождения, Нора. Это тебе.

– Я хотела твой торт, а не это. – Нора берет кисть и начинает рисовать, не глядя на мать.

– Знаю. – Голос у Энджи ласковый. – Но это лучшее из возможного.

Нора водит по бумаге кисточкой, сначала нерешительно, но затем будто из ниоткуда возникает рисунок – так же появляются картины Энджи. Это пейзаж, который Нора пишет снова и снова. На заднем плане – горы, на переднем – стекающая с них река. Горы и крутой горизонт сливаются воедино в дымке. Щербатые края горных пиков видны только потому, что Нора тронула их альпийским сиянием, но понять, рассветная это розовая вспышка или закатная, невозможно. Вдоль тропы у реки выстроились тополя. Энджи и Нора молчат, мать наблюдает за дочерью, дочь игнорирует мать. Спустя долгое время Энджи заговаривает.

– Мы с папой не говорили с тобой о Нико, потому что было нельзя – так сказали Джулиан с Мартиной. Они боялись, что ты скажешь что-нибудь неожиданное, и тогда нам пришлось бы свидетельствовать против тебя. – Энджи ерзает на стуле от неуверенности, что у нее хватит сил быть такой матерью, какой она должна быть, но делает глубокий вдох и продолжает: – Но теперь, раз не будет суда и раз приговор уже вынесли, мы можем говорить о чем угодно. И я хочу сказать, что знаю, что ты скучаешь по Нико, и я знаю, что ты его любила.

Нора поднимает глаза от рисунка и закусывает губу, как обычно делает, когда хочет сосредоточиться, и это похоже на стоп-кадр из кино. Она заглядывает в глаза матери и снова опускает голову. На губе выступает кровь, и капля падает на бумагу, приземляясь на нарисованную гору. По тропе у реки, спиной к зрителю, к горе идет светловолосый мальчик.

– Я тоже по нему скучаю, – говорит Энджи. – Но я скучаю и по тебе. И я тебя люблю.

Нора кивает, глаза у нее полны слез.

– Я тебя прощаю, – говорит Энджи. Она тянется к Норе и касается ее ладони. – Я скучаю по нему, но я тебя прощаю.

Маленькое помещение усиливает не только звук ее голоса, но и смысл ее слов, хотя, возможно, Энджи с Норой только так кажется. Нора снова смотрит на свой рисунок и проводит пальцами по фигуре мальчика. Она еще влажная и размазывается, и Нора убирает руку. Ее слезы капают на размазанного мальчика, но она не издает ни звука, и ее безмолвный плач отдается в комнате так же громко, как и слова Энджи.

Энджи обходит стол и мягко поднимает Нору со стула, чтобы обнять. Сначала в этих объятиях оседают плечи Норы, а затем она повисает на Энджи всем телом. Она начинает всхлипывать, ее грудь сотрясается, и под весом Норы и от силы ее всхлипов Энджи опускается на пол. Нора, уже рыдая, падает ей на колени, и Энджи обеими руками обнимает дочь, как будто она маленькая девочка, которая соскучилась по дому за время в школе, и они вместе лежат на диване. Энджи захлестывает волна нежности, и она, поразившись, понимает: это и есть прощение. Прощение не было ее целью на этом пути; не то чтобы она должна была выяснить, как прийти к нему, и выполнить нужные шаги. Это ниспосланный ей дар. И этот дар не от нее. Это дар ей, Энджи, а не от нее. Все совсем не так, как она себе представляла. Странное ощущение – как горячий напиток в холодный день, или поцелуй в лоб от Роберто, или как голубые аквилегии, распустившиеся на могиле Нико. Как держать за руку Джулиана в их тайной тополиной роще, когда они еще любили друг друга и его теплая кожа впитывала красоту над ними и передавала ее Энджи, словно они оба – часть спутанной паутины корней, соединяющих все деревья. Как предполагаемый вес ключа от белого дома Дэвида в ее ладони. Ей хотелось бы извлечь это ощущение и закупорить в бутылку на потом.

Ее тело излучает грандиозное освобождающее чувство, и Энджи знает, что Нора тоже его ощущает, потому что оно перекрывает ее изначальную неспособность простить, перекрывает даже поступки, которые и повлекли за собой необходимость прощать. Энджи мысленно возвращается в другое время, в тот день в Мексике, когда они с Норой лежали на надувных матрасах в океане, отдавшись на волю вздымающихся и опускающихся волн, дрейфуя под огромным небом. Они сцепились мизинцами, чтобы их не отнесло друг от друга, но время от времени пальчик Норы соскальзывал, и Энджи, смеясь, яростно гребла обратно к ней. Теперь от того неба их отделяют время, обстоятельства и неприступные серые стены, но Энджи крепче сжимает Нору в объятиях и в благоговейном изумлении гладит ее по волосам, и они, сидя на жестком полу, синхронно дышат, и ритм их дыхания совсем как ритм волн, на которых когда-то давно качались мать и дочь.