После того как Норе вынесли приговор, Мартина старалась забыть о ее деле. Она вышла на пенсию, съехала из офиса, а коробки с документами засунула в подвал. Черное кожаное кресло – подарок Сайруса – стоит в углу столовой. Оно занимает слишком много места, но расстаться с ним Мартина не готова. Джеку нравится спать на мягкой коже и крутиться на кресле, прыгнув на него с разбегу. Чем не причина оставить кресло там, где оно есть?

Внимание прессы схлынуло быстро. По национальным новостям показали только один сюжет, короткий и по существу: преступление, наказание, Нору представили просто как очередную списанную в утиль малолетнюю преступницу – возможно, потому что журналисты поняли, что приговор только подтвердил суждение, которое общественность вынесла уже давно. В местной газете о приговоре вышла небольшая заметка, потом – материал о том, как важно заботиться о душевном здоровье, и больше ничего. В заметке восхваляли Гила за такую знаменательную сделку о признании вины и за то, как деликатно он разрешил дело, и Мартина сожгла тот номер в камине.

Ее жизнь стала одновременно и более, и менее интересной. Теперь, когда у нее больше не было офиса на втором этаже здания на Главной улице и она не могла, усевшись в черное кожаное кресло, смотреть на происходящее за окном, возможность обозревать Лоджпол с высоты пропала. Ей осталось обозревать только то, что видно со скамейки рядом с кофейной тележкой. Оказывается, наблюдать за людьми, даже прямо на улице, не так весело, как болтать с теми, кто приходит за утренним кофе. Одни, молодые, – возвращаются с пробежки или идут на работу. Другие, как она сама, пожилые, – идут не на работу, а возвращаются после более щадящих прогулок по пешеходным тропам или ведут домой собак. И молодые, и пожилые общаются. Мартина подружилась с главными завсегдатаями и собирается на прогулку с мужчиной по имени Тим, который недавно приехал в их город. Практически свидание. На пенсии оказалось не так страшно, как ей представлялось, и Мартина жалеет, что не ушла на нее пораньше.

Однажды утром она встречает у тележки Игнасио, который заказывает мокко-капучино со льдом для дочки и американо для себя. Отвернувшись от кассы, он видит Мартину, и его угрюмое лицо расплывается в улыбке.

– Миссис Дюмон, как ваши дела?

– Хорошо, хорошо. А ваши?

– Это моя дочь Наталия. Она только что ходила к зубному и вот так отмечает – сладким кофе.

Наталия поднимает взгляд от телефона, слегка улыбается и снова смотрит в экран. Ее большие пальцы бешено двигаются, а Игнасио держит ее кофе.

– Она помешана на телефоне, – говорит он. – Извините.

– Ничего, – говорит Мартина. – Подростки все такие.

– Идете на работу?

– Я вышла на пенсию. Странно звучит, да? Как будто я старая.

Игнасио улыбается шире.

– Поздравляю! Пожал бы вам руку, но у меня обе заняты.

– Я сейчас опоздаю. – Наталия дергает его за рукав.

– Еще увидимся, – говорит Мартина. Она делает заказ и отходит в сторону. Игнасио и Наталия, теперь повернувшиеся к ней спиной, идут дальше по Главной улице – вероятно, к школе. Игнасио в форме, с пистолетом в кобуре. Наверное, у него перерыв. Наталия, кажется, постарше Норы – может, она училась в одном классе с Нико, может, они встречались, или делали вместе лабораторную по биологию, или вместе обедали, – и Мартина невольно гадает, что Наталия знает и думает о Нико и Норе, забыли ли уже об этом преступлении, или оно до сих пор возбуждает любопытство, а может, стало еще одним событием, которое теперь живет в прошлом. Даже несмотря на то, что Мартина на пенсии, ей сложно выбросить Нору и Нико из головы, да и нужно ли? Это горе, от которого она не должна отворачиваться – и не станет. Так что она улыбается, встречая Игнасио, собирается сходить в новую галерею Энджи и поздоровается с Дэвидом, если увидит его на тропе у реки.

Джулиан и Маюми в Лоджполе, приехали на целую неделю. Это первый их приезд с тех пор, как они восемь лет назад поженились, и Мартина впервые проводит столько времени с Маюми. Она умная, веселая и подходит Джулиану, и Мартина ее обожает. Маюми разрешает ей потрогать живот, когда ребенок (девочка) пинается, и относится к Мартине как к собственной матери. Она восхитилась кроваткой, которую та поставила в комнате Джулиана, и сказала, что Мартина может нянчиться с ребенком, когда захочет. Мартина еще не рассекретила свой тайный запас игрушек и растущую стопку детской одежды, потому что не хочет отпугнуть Маюми, но в любом случае не похоже, что она из тех слишком уж чувствительных невесток. Мартина просто ждет подходящего момента.

Они пошли на Майнерс-пик, потому что Джулиан вознамерился показать Маюми все места своего детства. Они вышли еще до рассвета, чтобы Маюми посмотрела восход солнца на вершине, и встретятся с Мартиной у кофейной тележки. Джулиан до сих пор не решил проблемы со здоровьем, но сказал, что из-за тремора врачи подозревают у него болезнь Паркинсона, которую можно держать под контролем с помощью лекарств. Вроде бы логично, но что-то в его словах настораживало. Голос у него дрожал – это его всегда выдавало, но обвинять сорокачетырехлетнего сына во лжи было бы контрпродуктивно, поэтому Мартина старается набраться терпения и ждать, пока он сам скажет правду.

Бариста называет ее имя – правда, не «Мартина», а «Мартин», – смотрит на нее, затем на стаканчик и, покраснев, извиняется.

– Ничего страшного, – говорит Мартина. – Я скоро буду бабушкой, – добавляет она, будто это объясняет, почему ей все равно, что ее назвали Мартином, и, взяв три стакана, садится ждать на скамейку. На улице появляются широко улыбающиеся Джулиан и Маюми. Джек, размахивая хвостом, семенит рядом с ними. Они уходят дальше и поднимаются выше, чем Мартина, и Джек каждый вечер валится с ног от усталости, но окно в его душу – это хвост, которым он последние несколько дней виляет не переставая. Мартина быстро фотографирует их вот так, на фоне Главной улицы и пика Сан-Морено: она планирует собрать фотоальбом на память об этой неделе. С рюкзаками за спиной, обутые в трекинговые ботинки, Джулиан и Маюми с виду кажутся местными. Пусть это и не так, пусть они и живут в Нью-Йорке, но их дом и рядом с ней тоже. Это ее сын и ее невестка. У Мартины снова есть семья. «Я скоро буду бабушкой!» Ей не просто хочется рассказать об этом девушке-бариста, она бы кричала это на улице, в супермаркете, в небо – каждую минуту и каждый день.

Прошлым вечером она достала старый мамин фотоальбом. С каждым годом пожелтевшие страницы темнеют, окрашивая даже черно-белые фотографии в ностальгические тона сепии. Альбом разбит по десятилетиям, самые ранние – фотографии девяностых годов из Парижа, где родилась мать ее матери. Это больше похоже на семейное древо, чем на сборник воспоминаний и непостановочных снимков, но Мартине хотелось познакомить Маюми со всей своей семьей. На странице, посвященной сороковым годам, Мартина в крестильной рубашечке вместе с двумя сестрами и двумя братьями; ее самый младший брат появляется на страницах, посвященных пятидесятым, – их мать держит его на руках, растерянно глядя на новокрещенного младенца. Шесть детей – настоящее испытание для материнской любви, подумалось Мартине.

Она долистала до семидесятых – и вот он, Джулиан, улыбается, сидя на коленях у бабушки, и тянется пухлыми пальчиками к ее подбородку с ямочкой. У этих фотографий, уже цветных, а не черно-белых, свой оттенок, свой тон. На Джулиане были горчичного цвета шорты и коричневые гольфы до колен, и у Мартины защемило сердце, когда она пыталась вспомнить, как это было, когда он хватал за подбородок ее и тянул за волосы, как они вместе хохотали или читали на ночь его любимую сказку. Как она целовала его коленку и успокаивала, когда он падал, готовилась с ним к контрольным по правописанию и пекла капкейки ко дню его рождения, болела за него на соревнованиях по лыжам и по футболу. Мартина уже подзабыла, как приятно было слышать крик «Мама!», когда Джулиан ворвался в дом после первого дня в школе. Память бывает жестока, и только старые видеокассеты могут воскресить звук его мальчишеского голоса.

Маюми посмеялась над этой фотографией – над прическами и одеждой семидесятых, а потом призналась:

– Мои детские фотографии, правда, еще хуже. У меня верхние зубы торчали, и я носила скобки, а однажды мама сделала мне химзавивку. На всех фотографиях до времен колледжа я выгляжу отвратно.

– Неправда, – возразил Джулиан. – Ты выглядела отвратно только до одиннадцатого класса.

Маюми стукнула его по руке, и он засмеялся, а Маюми фыркнула, и он засмеялся еще громче. Мартина улыбается, вспоминая, как они хохочут, словно подростки. Они, судя по всему, счастливы – как она была счастлива с Сайрусом.

Несколько раз она замечала, что Джулиан, сжав зубы, угрюмо смотрит в пустоту, и Мартина думает, не тяжело ли ему, несмотря на последние несколько месяцев, возвращаться сюда, а может, он беспокоится, что они с Маюми наткнутся на Энджи, или его волнует что-то совсем другое. Однажды вечером, когда Маюми в другой комнате звонила сестре, Мартина стала расспрашивать Джулиана, но тот лишь закрыл глаза. Когда он открыл их снова, лицо у него было спокойное.

– Я до сих пор не отошел от дела Шиханов, – сказал он. – У меня не получается не думать о Норе и Нико, о том, какая это трагедия.

– Понимаю, – сказала Мартина. – Но это дело позади, и тебе пора сосредоточиться на своей жизни. – Она посмотрела на Джулиана с теплотой (она не забыла, как сильно любила его, это забыл только он) и с большим беспокойством. Она его мать, и она чувствует, когда что-то не так.

– Я пытаюсь.

– Дай слово, что будешь пытаться дальше.

– Честное-пречестное.

Мартина перестала думать, почему Нора сделала то, что сделала, потому что это неважно, уже неважно. Фотографии с места преступления в деле Норы дают общую картину того, что было до и после, но что – и почему – произошло между, останется (возможно, навсегда) неразрешимой загадкой. Гил Стаки посчитал, что Нора – обозленный жестокий подросток. Дэвид и Энджи сначала были уверены, что Нора выстрелила случайно, потом – что она стреляла из-за психоза, и пытались разобраться, чем он был вызван. Вероятно, они этого никогда не узнают, но Мартина представила, как разрушительно подействовал диагноз Нико на них, брата с сестрой, которые любили друг друга, и как эта новость повлияла на Нору, чей душевный недуг надломил самую ее суть. Мартина представила, как Нора заряжает пистолет, целится, стреляет. Звонит в службу спасения.

А может быть, неразрешимая загадка не такая уж и любопытная. Может, все и всегда задаются вопросом «почему?». Все шаги и решения, которые и составляют жизнь, выбор, действие, – может, они не складываются в конкретную сумму, как в математическом примере. Может, так не работает. Мартина решила, что лучше сосредоточиться не на «почему?», а на «что?», ведь оно всегда прямо у тебя перед глазами. А у нее перед глазами сейчас сын и невестка. Они идут, сцепившись мизинцами, и качают руками. Увидев Мартину, Джек срывается и прыгает к ней на колени. Она протягивает Джулиану и Маюми кофе, и они садятся на скамейку и показывают ей фотографии сегодняшнего восхода.