В мае трава на кладбище просыпается, пробивается сквозь землю зелеными усиками, расталкивая оставшуюся с осени мертвую палую листву. Ранней весной смотрители засеяли травой три новые могилы, в том числе могилу Нико, и они зеленеют ярче всех, ведь новым травинкам не нужно продираться через спутанные старые. Зимой лоси беспрепятственно оставляли между надгробий помет, и теперь дополнительное удобрение помогает образоваться новой поросли.

За день до того, как Дэвид съезжает, они с Энджи идут по кладбищу к могиле Нико. В левой руке Энджи держит пакетик семян голубой аквилегии, а правая свободно раскачивается. Когда ее рука случайно касается руки Дэвида, никто из них не делает попытки их соединить.

– Извини, – бормочет Энджи и перекладывает пакетик из левой руки в правую.

– Ничего. – Дэвид едва заметно отдаляется от нее, и они идут дальше.

Энджи еще не поняла, как относится к их новой договоренности, отчасти потому, что непонятно, договоренность ли это или следующий шаг на пути без четкой цели. Дэвид сказал, что его гложут связанные с лиловым домом воспоминания, и снял дом дальше в долине, в городке с ветхой почтой и заправкой, на которой летом продают червей. Энджи знает этот дом: он угнездился между дорогой и рекой Сан-Морено и его можно разглядеть, только если едешь по городку со скоростью шестьдесят километров в час. Это не дом в викторианском стиле, а ранчо, и не лиловое, а белое. Оттуда на двадцать минут быстрее ехать до Норы, на двадцать минут быстрее ехать до работы в Уэринге, на которую он собеседуется, – в НКО по охране природы, где платят не лучше, чем в Службе национальных парков, но зато ему не нужно будет носить пистолет. Он этого не говорит, но, возможно, его гложут и воспоминания о работе рейнджером.

Дэвид не спросил, хочет ли Энджи переехать в белый дом, – вероятно, потому что за этим последовал бы разговор о будущем, разговор, к которому они оба пока не готовы. Да, он сказал ей, что ключ от входной двери будет лежать под искусственным камнем на выступе над фонарем на крыльце (так же, как они хранили ключ от лилового дома), сказал эти самые слова этим же самым тоном, но лицо у него было такое же непроницаемое, как и всегда, когда он говорил. Может, когда-то они думали, что смогут вернуть те отношения, которые были у них до того, как Нора застрелила Нико, – нормальные отношения. Но их жизнь не была нормальной, потому что Нико уже болел. И даже до этого в их жизни и браке тоже не все было нормально. Энджи поняла это, когда они обсуждали сделку со следствием. Дэвид знал, и уже давно, что Нико не его сын. Она приперла его к стенке, и он все рассказал: он перехватил письмо, которое написал ей Джулиан, и понял, что она была с ними обоими одновременно. Он перепроверил, в какие даты его не было в Лоджполе, когда Энджи вернулась из Нью-Йорка, и сверил вес Нико при рождении, его дату рождения, фотографии с УЗИ. Он сжег письмо Джулиана в мангале и решил, что сможет жить, оставив все как есть, но это оказалось сложнее, чем он предполагал. И он не стал любить Нико меньше – в конце концов, он ни в чем не виноват, но Нору он любил больше. По крайней мере так он сказал.

Еще одного он не сказал, но Энджи подумала: стал ли он любить ее меньше?

Она попыталась разобраться, кто из них причинил другому больше боли и зависит ли это от того, имел ли место предварительный умысел – ровно в этом же состоит разница между убийством первой и второй степени. Если имел, то выиграл Дэвид. Он ранил не только ее, но и Джулиана, ведь это из-за него он приехал защищать Нору. Двух зайцев одним выстрелом – наверное, так он решил. Она ни за что бы не подумала, что он может быть настолько мстительным, но и он наверняка не думал, что она могла скрыть правду о Нико. Энджи с самого начала понимала, что позволить Дэвиду думать, что Нико его сын, неправильно, но она поступила так, чтобы не ранить его, чтобы знание о том, что она была и с ним, и с Джулианом, не принесло ему боли. Правда, сейчас уже неважно, кто виноват больше. Это не поможет воскресить Нико и вызволить Нору из тюрьмы. Не поможет Энджи и Дэвиду как по волшебству полюбить друг друга снова.

Энджи попросила Дэвида сходить к семейному психотерапевту, и он не сказал «нет», но не сказал и «да». С таким же непроницаемым лицом, как и обычно, он сказал, что пока не готов. Энджи так и не поняла, что он имел в виду: что не готов простить и снова любить ее или просто не готов к терапии? Она не поняла, закрылась ли эта дверь, но это не страшно. Она и сама не знает, что чувствует к нему, и сейчас ей нужно сосредоточиться на другом. Пора наконец сделать что-то для себя.

Пивоварня съехала из здания, где раньше находился ресторан, больше трех недель назад, арендаторы хоть и были раздосадованы, но освободили помещение, и Энджи готовит его к новой реинкарнации в виде художественной галереи. Ее собственной галереи, одну часть которой займут ее картины. Другую – картины местных художников, а дважды в год будет проходить выставка работ несовершеннолетних заключенных, которых она собирается учить и курировать, если государство позволит ей на волонтерских началах преподавать в центрах содержания несовершеннолетних правонарушителей и воспитательных колониях. В передней части здания будет кафе, где по утрам будут подавать кофе и выпечку, а по вечерам – вино и закуски. Не совсем итальянский ресторан, но что-то вроде того – Роберто бы гордился. Может, Энджи даже добавит в меню пасту, которую когда-то готовили «У Делука».

У могилы Нико они с Дэвидом становятся на колени. Воздух наполнен карканьем ворон и чириканьем воробьев: они ищут себе пару, и их радость сливается в какофонию, которая заполняет обычно тихое кладбище. За последние несколько месяцев Энджи приучила себя не спрашивать почему. Стоило ей задаться этим вопросом, как она представляла себе ответ, затем вспоминала окружающие его обстоятельства, ту ночь и все возможные варианты развития событий. Она не сможет жить дальше и любить Нору, если эти образы поселятся в ее голове навсегда, и потому она изгнала их, насколько человек вообще может изгнать нехорошие воспоминания. Она научилась забывать и научилась помнить, и теперь она может, не отвлекаясь, искать место хорошим воспоминаниям, связанным с Нико и Норой, и раскладывать их в сознании так, чтобы при необходимости к ним возвращаться.

Энджи прижимает ладонь к траве там, где находилось бы сердце Нико, и жалеет, что не может силой воли заставить его биться снова.

– Ты взял совок? – спрашивает она.

Дэвид вытаскивает совок из рюкзака и начинает выворачивать землю у надгробия, а Энджи проводит ладонью по бесшумному сердцу и обводит пальцами имя Нико, дату его смерти, дату рождения. Одиннадцатое июня 2002 года – кажется, это было целую вечность назад и в то же время только вчера.

Приехав в ту клинику в Римрок-Джанкшен несколько лет назад, Энджи не смогла исполнить задуманное. Она вошла, отметилась и, пока готовили документы, пошла в туалет. Она посмотрелась в зеркало, и собственное отражение сверкнуло на нее глазами, мучительно напомнив о ребенке, который у нее мог бы быть, и Энджи развернулась и ушла.

Она все придумала, пока три часа ехала обратно в Лоджпол. Несколько дней спустя, когда они с Дэвидом выгуливали в парке его собаку, она сказала, что у нее задержка и что она хочет оставить ребенка. Он опустился на землю на одно колено, а другое, которое выставляют, когда делают предложение, тряслось, как слабые ноги новорожденного жеребенка. Энджи сделала единственно возможное – кивнула, не будучи уверенной, что сможет произнести нужные слова. Он вскочил и подхватил ее, закружив так, что ноги у нее болтались, как на карусели. Вдалеке Энджи услышала аплодисменты и смутно поняла, что это прохожие поздравляют их со счастливым событием, но сердце в груди осталось спокойным, неподвижным, как центральный шест карусели. Признаться Джулиану значило бы предать Дэвида, а признаться Дэвиду значило бы предать Джулиана, и потому Энджи закрыла глаза, чтобы не видеть головокружительный вихрь тополей, поняла, что одна дверь закрылась, и повернулась к другой.

Предполагаемая дата родов, которую она назвала Дэвиду, была на шесть недель позже, чем на самом деле. Энджи собиралась рожать дома, чтобы рядом не оказалось врачей, которые стали бы удивляться весу ребенка, родившегося якобы на шесть недель раньше срока. Когда настоящий срок уже приближался, она организовала им с Дэвидом совместное путешествие – их последнее путешествие вдвоем – и надеялась, что ребенок родится подальше от любопытных взглядов всего их маленького городка. Они поехали на машине в Санта-Фе и остановились в гостинице с полупансионом, где был бассейн с подогревом и бесплатное печенье на ресепшен. По утрам Дэвид ходил в горы Сангре-де-Кристо, а Энджи сидела у машины на стуле под зонтиком и писала нереальные розовые пейзажи, которые переливались среди песков и не напоминали ей о Нью-Йорке. Днем Дэвид ходил с ней из одной галереи в другую и почти не ворчал, если она соглашалась поесть на ужин острой техасско-мексиканской кухни.

Каждый вечер Энджи пробовала блюда и нарочно привередничала. Она делала все возможное, чтобы ребенок не родился раньше срока или в срок, в том числе избегала острой еды и секса, потому что изучила все бабкины сказки на эту тему и делала ровно противоположное, только бы не ускорить роды. Избегать секса оказалось сложнее, чем она предполагала, но она выкрутилась, осыпая Дэвида минетами.

Когда момент наконец настал, Энджи переходила девять дней, а для срока, который она всем назвала, оставалось еще четыре с половиной недели. Воды у нее отошли в холле Музея Джорджии О’Кифф и начали капать по ногам, как протекший кран – ничего похожего на водопады, которые показывают в фильмах. Дэвид перепугался, но Энджи хорошо подготовилась. У нее был адрес местного роддома, и Дэвид вел свой новый пикап быстрее, чем когда-либо, от его обычной бесстрастности не осталось и следа. Он не останавливался на знаках, а повороты проезжал, становясь на два колеса, – по крайней мере так он говорил потом, когда рассказывал о преждевременном появлении Нико.

– Откуда ты знаешь, куда ехать? – спросил он, когда они проехали очередной знак «Стоп».

Энджи подготовилась еще несколько месяцев назад, и все просто удачно совпало, но между схватками она простонала:

– Посмотрела в интернете перед отъездом. На всякий случай.

Из-за того, что рожать пришлось в роддоме, а не в больнице, была одна проблема: отсутствие эпидуральной анестезии. Каждая схватка, каждая потуга напоминала Энджи о ее обмане. Она всегда клялась, что ни за что бы не выбрала естественные роды: «Зачем?» – говорила она беременным подругам в Нью-Йорке. Зачем терпеть такую боль, если можно не терпеть? Но Дэвид этого не знал. Он думал, что Энджи очень смелая, раз решила испытать роды такими, как их задумала мать-природа. Энджи сжала зубы и решила, что обмен справедливый: боль за сокрытую правду.

После последней потуги Энджи затаила дыхание: ей хотелось услышать плач ребенка, услышать, что он здоров, услышать, как акушерка называет его вес. Энджи родилась мелкой, меньше трех килограммов, и надеялась, что беременность у дочерей действительно чаще всего протекает так же, как и у матерей, как она читала. Если ребенок окажется слишком большим, это может вызвать вопросы о том, когда он был зачат.

– Мальчик! – воскликнул Дэвид. Он держал Энджи за руку и промакивал ей лоб полотенцем, и Энджи тоже хотелось радоваться, но она ждала, когда станет известна последняя деталь – деталь, от которой зависит, удался ли ее обман.

Ребенок весил два килограмма семьсот граммов: мало для своего гестационного возраста, но много для ребенка, родившегося якобы преждевременно. Для плана Энджи – золотая середина.

– Для ребенка, который родился на пять недель раньше срока, он очень даже здоровенький, – сказала акушерка.

– На четыре, – сказала Энджи.

– Это хороший вес. Вы, наверное, как следует питались во время беременности.

Акушерка положила ребенка Энджи на грудь и помогла ему пристроиться к соску, а затем посмотрела Энджи в глаза. Это была женщина за шестьдесят, с седыми кудрями, неравномерный цвет которых говорил о том, что чужое мнение ее не интересует. Она была одета в джинсы и кофту с логотипом группы «Грэйтфул Дэд». Взгляд у нее был проницательный и сосредоточенный, но квадратный подбородок расслаблен.

Она поняла. Энджи поняла, что она поняла. Но ей было все равно. Эта женщина ничего не скажет. Найти себе оправдание было легко: женщины обманывают мужей со времен пришествия Христа. Даже раньше. Со времен древних греков или египтян. Энджи не одна такая. Возможно, сейчас это стало сложнее, потому что мужья иногда ходят с женами к гинекологу, а гестационный возраст можно определить по УЗИ, но Энджи старалась не делать УЗИ, ходила только к акушерке и планировала все походы по врачам так, чтобы Дэвид на них не попадал. Ей повезло, что она переносила Нико и все выглядело так, будто он родился всего на четыре недели раньше, а не на шесть, но Ливия родила и ее, и Диану на две недели позже, и потому Энджи знала, что у нее, вероятно, будет так же.

Теперь Энджи сложно перестать спрашивать себя, не она ли виновата во всем, что случилось: может, это бумеранг за ее поступки. Она смотрит, как Дэвид копает у могилы Нико ямку, чтобы посадить туда аквилегию, и гадает, подозревал ли он что-нибудь до того, как перехватил письмо Джулиана, ведь у Нико волосы не рыжие, а светлые, глаза не голубые, а карие, и он не приземистый, а высокий. И если после письма Дэвид сомневался в своих подозрениях, то после того, как у Нико развилась хорея и выяснилось, что ни у кого из них этого гена нет, все стало ясно окончательно. Энджи согласилась на генетический тест, потому что он устанавливал только наличие мутантного гена, а не отцовство, и потому что знала, что болезнь может развиться сама по себе, хоть это и редкость. Она противилась как могла, но Дэвид настоял. Он хотел сделать тест. Энджи сжала зубы и в конце концов согласилась, понимая, что, если ее обман раскроется, это будет ее кара, наказание куда хуже, чем повторять Аве Мария, стоя на коленях на жесткой деревянной скамье. Когда врач сказал, что, судя по результатам теста, болезнь Нико идиопатическая, Дэвид не усомнился в его предположении, и Энджи облегченно выдохнула. Теперь она знает, что все доказательства Дэвид тогда уже получил из письма Джулиана. Дэвид, в прошлом буддист, всегда говорит, что карма – то же самое, что невезение, но вряд ли это тот случай. Энджи всегда обосновывала свой обман тем, что не хотела ранить чувства Джулиана и Дэвида, но в каком-то смысле она в то же время поступала эгоистично: на самом деле она не переставала любить Джулиана, и Нико был для нее не просто сыном. Он был ее связующим звеном с прошлым, с Джулианом. Как мог такой обман не отравить жизнь Нико? Не отравить ее собственную жизнь?

На соседнем надгробии, внимательно наблюдая за ними, сидит ворон. Его черные как сажа перья топорщатся на ветру и ложатся на место, а его карканье разносится по всему притихшему кладбищу. Нико всегда нравились вороны, потому что они часто что-нибудь вытворяют, и Энджи думает, не высматривает ли этот ворон, что бы стащить: пустой пакетик из-под семян, блестящий совок или сами семена. Энджи садится на колени и прихлопывает землю, чтобы убедиться, что семена закопаны достаточно глубоко и не достанутся потенциальному воришке.

Энджи не понимает, много это – пятнадцать лет – или мало, злится ли она на Дэвида, или Джулиана, или на прошлое, или на саму себя, или она готова двигаться дальше, двигаться вперед. Просыпаясь по утрам, она знает одно: она не сможет начать сначала, если остановится. И потому идет вперед. Она помогает Дэвиду сложить в коробки его одежду, книги и оружие и погрузить в пикап. Машет ему на прощание. Снимает с холодильника календарь с датами слушаний по делу Норы, если бы ее судили как несовершеннолетнюю, сминает его и выбрасывает в мусорное ведро. В любую погоду бегает по тропе «Волчий ручей» до водопадов. Иногда, возвращаясь с пробежки, она видит, как туристы притормаживают, чтобы сфотографировать их дом, как будто он, или преступление, или люди, составлявшие раньше их семью, – всего лишь достопримечательность, которой место в музее; тогда Энджи пробегает мимо, делая вид, что здесь не живет. Она раздает одежду Норы и Нико. Нико она больше не понадобится; Нора за пятнадцать лет из нее вырастет. Энджи оставляет только несколько их любимых футболок, сворачивает в квадратики и прячет в комод. Возясь на кухне, она до сих пор надеется, что, обернувшись, увидит за столом Нико, который, подперев голову, читает книгу о соколиной охоте или решает задачу, но его нет. Она удивляется, как ребенок – человек, которого она любила, который был частью самой ее сущности, – мог исчезнуть так быстро. Однажды она отскребает от дверного проема спальни Нико остатки сигнальной ленты, отковыривая желтые кусочки кончиком отвертки. В другой день находит в шкафу Нико бейсбольную биту. Она маленькая, осталась с того времени, как он пробовал играть в бейсбол и ему не понравилось. Энджи проводит пальцами по гладкому дереву и любуется тем, какое оно нетронутое. Никаких вмятин, никаких грязных пятен. Бита выглядит совсем новой, потому что Нико сначала умолял разрешить ему заниматься бейсболом, но через две недели после начала сезона решил, что терпеть не может бейсбол.

На улице птицы всё заливаются песнями вожделения. С битой в руке Энджи стоит и смотрит в окно во двор. Когда Дэвид уезжал, она предложила ему забрать кормушки – в конце концов, это он их вешал, – но ему они оказались нужны не больше, чем ей. «Кыш!» – говорит она птицам, и они вспархивают в небо. Энджи крепко сжимает биту и идет сначала к одной из кормушек, затем – к качелям. Это как бить на дне рождения пиньяту, только никаких конфет не высыпается. Ее радость смешивается с печалью, и она взмахивает битой снова и снова, сильнее и сильнее, и из пластика, который наконец трескается, высвобождаются семечки.

Стоя во дворе и глядя на разбросанные на земле семечки и на рассредоточенных в небе птиц, Энджи взвешивает на левой руке одного своего ребенка, а на правой – другого. Она никогда не поймет, слишком много это – пятнадцать лет – или недостаточно.

Она останавливается на единственном названии для галереи и кафе, которое приходит ей в голову, – «Арт-кафе Анджелы», потому что это и есть арт-кафе. Название не такое оригинальное, как названия галерей в Нью-Йорке, но Энджи все равно. Это только ее место. Пусть она многое потеряла, но у нее есть галерея. Энджи рисует вывеску, и местный разнорабочий, которого после смерти Роберто часто нанимала Ливия, помогает ее повесить. Разнорабочий постарел и поседел, но работает все так же хорошо и помогает и с другими мелкими делами, чтобы успеть к открытию в День поминовения. Роберто всегда подчеркивал, как важно открываться каждый день в высокий сезон – со Дня поминовения до конца сентября и с декабря по март, – и Энджи должна следовать этому совету, чтобы получать достаточно прибыли и не прогореть. Кредита, который она взяла под залог здания, ей хватит на жизнь и уплату налогов за лиловый дом и кафе примерно на год, а может, и на два, но Роберто и Ливия были бы очень недовольны, что здание заложено снова, и Энджи планирует выкупить его как можно скорее. Будет открываться каждый день и в высокий сезон, и в низкий, если понадобится. И если дело пойдет, то Нора, когда выйдет, сможет здесь работать и жить нормальной жизнью, и судимость ей не помешает.

В день, когда они заканчивают последние приготовления, Энджи выписывает разнорабочему чек за импровизированным рабочим столом в дальнем углу, а затем открывает дверь, чтобы впустить свежий воздух.

Услышав за спиной шаги, она не сводит глаз с таблицы на экране ноутбука.

– Извините, – бросает она через плечо. – Мы еще не открылись.

– Приятное место, – отвечают ей. – Апогей твоей мечты.

Это Джулиан, и с колотящимся сердцем она оборачивается.

– Привет, – смущенно говорит она. – А что ты… Мы должны были встретиться по поводу Норы, а я забыла?

– Нет, – отвечает он. – Не должны.

– Что-то с Мартиной? – Энджи пытается заглянуть ему в глаза, но Джулиан обводит взглядом помещение, рассматривая его.

– С ней все нормально. – Он обходит пространство, проходя мимо работ местных художников и задерживаясь у некоторых ее картин. Останавливается у полок с сувенирами для туристов: канцтовары с принтами ее горных пейзажей, кулинарные книги с рецептами семьи Делука и стеклянные банки с наклейками «Томатный соус Ливии».

Энджи пыталась не думать о том мгновении, когда снова увидит Джулиана, но не могла выбросить его из головы. Каждый день она мысленно разговаривала с ним. Объясняла, почему не рассказывала ему о Нико, даже после того, как у него обнаружили Гентингтона, или извинялась за Дэвида, или сразу начинала с правды, еще с нью-йоркских времен. Иногда во время этих разговоров щеки у нее пылают от стыда. Иногда она злится и встает в оборону, оправдываясь за сокрытие правды. Во всех этих разговорах Джулиан ведет себя понимающе и великодушно – он всегда таким был. Но как Энджи говорить с ним в реальности?

– Это рецепт твоей матери? – Он берет банку соуса.

– Да. Продаю его для дополнительного заработка.

Банка трясется в его дрожащих руках, и Джулиан ставит соус на место. Энджи не первый раз видит его тремор, но всякий раз она уверяла себя, что он просто нервничает из-за процесса Норы, что выглядит он здоровым, что, возможно, болезнь Нико действительно вызвана спонтанной мутацией. Теперь правды не избежать, и Энджи глубоко вздыхает.

– Джулиан… Что у тебя с рукой? – спрашивает она. Он смотрит на нее и продолжает обходить помещение, проводя кончиками пальцев по висящим на стене холстам. Он молчит, и Энджи добавляет: – Я хочу сказать, с тобой все нормально? Ты как будто похудел.

– Если хочешь узнать, почему я похудел и почему у меня дрожат руки, спроси, какие анализы я в последнее время сдавал.

Сердце у Энджи замирает.

– Хотя неважно, не спрашивай. Давай я расскажу. Я всю весну ходил по врачам, Энджи. Из-за боли в суставах, раздражительности, усталости, тремора. Сначала я думал, что это все из-за стресса, но иногда я теряю равновесие и у меня бывают судороги.

Энджи расправляет плечи и делает еще один глубокий вдох, но не может заставить себя посмотреть Джулиану в глаза. Обжигающий стыд вернулся.

– Я знаю, что, когда дело касается здоровья, ты все изучаешь. Так было, когда заболел твой отец. Поэтому я знаю, что все эти симптомы тебе знакомы.

Энджи, едва способная пошевелиться, кивает. Джулиан говорит тихо, но резко – наверное, это только прелюдия к буре негодования, и Энджи готовится к ней.

– Знаешь, когда я читал дело Норы и увидел дату твоей свадьбы, я понял, что ты изменила мне с Дэвидом, и это было больно. Но это в прошлом, и я попытался там все и оставить. Мама как-то сказала, что Нико родился преждевременно, и я поверил. Но когда на той встрече по сделке со следствием Дэвид рассказывал о болезни Нико, я вспомнил о своих непонятных проблемах со здоровьем, и все вдруг сошлось, так что я поехал домой и проверился.

– Прости, – шепчет Энджи. – Мне очень, очень жаль.

– За что простить? За то, что у меня Гентингтон? Со мной все будет нормально – ну, почти. У меня не такие уж серьезные симптомы, и врачи думают, что болезнь будет прогрессировать медленно, потому что проявилась так поздно. Да и в любом случае ты в моей болезни не виновата. Но… – Джулиан останавливается перед Энджи и пристально смотрит на нее, вынуждая встретиться с ним взглядом. Он тяжело дышит, но когда Энджи ищет в его глазах злость, то не находит. – Может, тебе жаль, что ты не сказала мне, что Нико мой сын, не сказала, что беременна, когда ушла от меня? Жаль, что не сказала, что, защищая Нору, я вступаю в этический и моральный конфликт? Мне что, нужно объяснять, как некорректно было мне, отцу жертвы, защищать Нору?

Когда Джулиан приехал помочь с делом Норы, Энджи вытолкала свой обман на задворки сознания: она была способна думать только о том, как пережить смерть Нико и что будет с Норой. Она бы ни за что не впустила Джулиана в их жизнь по своей воле – это все Дэвид, на которого она сердилась с того самого дня, как он сказал, что попросил помощи у Джулиана.

– Не я просила тебя помочь.

– Ты этому не препятствовала, – говорит Джулиан бесцветно.

– Я не знала, что делать. – Голос у Энджи срывается. Она так долго рассказывала себе, как Джулиан предал ее, как пил и оставил ее одиннадцатого сентября одну, что поверила, что не без оснований бросила его ради Дэвида. А правду о том, кто отец Нико, она скрывала не только чтобы не ранить Дэвида, но и чтобы не ранить своей изменой Джулиана, мужчину, которого она любила с детства. Меньше всего на свете она хотела ранить его. Теперь она думает, что, возможно, оберегала не Джулиана, а себя. И думала, кто кого предал: он ее или наоборот?

– Со дня смерти Дианы я столько лет – всю жизнь – винил себя в том, что она погибла из-за меня. Я чуть из-за этого не спился. Но знаешь что, Анджел Делука? Мы с тобой в расчете. Да, в расчете. И теперь все кончено.

– Тебе нужны деньги? Заплатить тебе за работу над делом?

Джулиан, кажется, поражен: рот у него приоткрылся, как будто его ударили или он вдруг упал и потерпел поражение в забеге, который должен был выиграть.

– Ты серьезно так обо мне думаешь, зная меня столько лет? Что я пришел за деньгами? – Он отворачивается и начинает снова расхаживать по галерее.

Энджи на мгновение роняет лицо в ладони, а потом снова смотрит на Джулиана.

– У меня больше нет семьи.

– А ты лишила меня возможности быть частью семьи Нико. Я был его отцом. – Голос Джулиана прерывается, и Энджи видит, что он плачет, а он не плакал даже тогда, когда она сказала ему, что уезжает из Нью-Йорка, уезжает от него. Она видела, как он плакал, только один раз – после смерти Дианы.

– Прости, – снова говорит она.

Джулиан снова подходит к полке с томатным соусом и кулинарными книгами, снова берет банку и вертит в руках.

– Ты знала, как сильно я хотел детей, как хотел семью, и скрыла от меня сына. Такого я не заслужил.

– Я назвала его Нико, потому что ты хотел назвать сына Николасом, – глупо говорит она и тут же сожалеет об этих словах. На самом деле она хочет сказать, что любила Нико, потому что он был сыном Джулиана, потому что она до сих пор любит Джулиана и всегда будет любить.

Лицо Джулиана идет пятнами. Горечь перетекает из его глаз и голоса в ладони, которые снова дрожат, и банка выскальзывает из его рук. Легко, как утекает сквозь пальцы талая вода, и, когда стекло разбивается, томатный соус брызгает повсюду: на стену, на пол, на висящую ближе всего картину. Джулиан смотрит, как стекают вниз красные капли, а затем разворачивается и выходит из галереи.

Энджи будто приросла к стулу. Сейчас тот самый момент, когда нужно догнать его и извиниться снова, но сказать правду и признать, что она была неправа, что он тоже был неправ, что они были неправы оба, нужно было раньше. Но больше нет никаких «они» – и нет уже долгое время.

Тишина в галерее отдается эхом, одиноким звоном, к которому Энджи постепенно привыкает. К тому времени, как она встает, чтобы все убрать, соус на картине уже засох, и Энджи проводит по нему пальцами, чтобы попробовать на ощупь текстуру. Можно было бы сказать, что это картина в смешанной технике, произведение искусства, которое она создала в своей новой жизни, но оно больше походило на застарелую коросту, после которой останется шрам.