На следующий день ей звонит Энджи, и Мартина уверена, что это по поводу переговоров о сделке со следствием, но это насчет Ливии. Ну конечно, думает Мартина. Конечно, Ливия решила умереть именно сейчас, в такое трудное для дочери время. Но Энджи, кажется, не расстроена.

– Честно говоря, это облегчение. Я знаю, звучит ужасно, но она уже давно перестала быть собой. Ты же знаешь, что такое Альцгеймер, – говорит она буднично.

– Да, – отвечает Мартина. – Это жестокая болезнь.

– Наверное, не стоило мне соглашаться на зонд для питания, – говорит Энджи. – Я бы на ее месте этого не хотела. Но я должна была делать то, чего хотела бы она, а она была упрямая как ослица.

Мартина, не споря, мычит в трубку.

– В общем, похороны в следующий вторник. Знаю, это звучит странно, но если ты вдруг хочешь прийти… Она… – Энджи запинается. – После смерти Дианы она злилась на тебя, но ведь раньше вы дружили.

– Да, – говорит Мартина, – но если говорить о том, чего бы Ливия хотела, то не уверена, что мне стоит приходить.

– Зависит от того, о какой версии моей матери мы говорим. Если о той, с которой ты дружила, то она бы хотела, чтобы ты пришла. Ты не обязана. Я просто подумала, вдруг ты захочешь.

В соседней комнате Джулиан шелестит документами и стучит по клавиатуре ноутбука, готовясь к переговорам с Гилом на следующей неделе. В четверг Джулиан летит в Нью-Йорк, чтобы провести уикенд с Маюми, а в понедельник возвращается в Лоджпол. Отличный предлог, чтобы не идти на похороны. Мартина уверена, что никакая версия Ливии не хотела бы, чтобы на ее похоронах был Джулиан: ни мертвая Ливия, ни Ливия с Альцгеймером, ни Ливия до гибели Дианы, ни Ливия после.

– Я приду, – наконец говорит Мартина, хотя предпочла бы не идти. Около церкви за углом есть детский комиссионный магазин, куда можно попробовать заскочить после похорон. Ее тайный запас игрушек уже достаточно большой, но, может, удастся найти вещи на зиму: шапочку или комбинезон для прогулок на холоде.

Весна в горах – время, когда матушка-природа до крайности непостоянна. Всякий раз, когда сугробы тают, обнаруживая лыжную палку или маску, зима, вновь врываясь поздней метелью, восстанавливает сугробы и надежды лыжников, а потом снова тает, превращаясь в грязевые потоки. Когда Мартина выгуливает Джека на кладбище, его желтоватая шерсть становится коричневой, и, вернувшись домой, ей приходится протирать ему лапы, чтобы он не оставлял повсюду следов.

Она до сих пор ощущает последствия инфаркта. Каждый день одеваться, подниматься и спускаться по лестнице, притворяться веселой, когда на самом деле она не в настроении, – все это теперь отнимает больше сил, чем в молодости. Ей приходится мириться с тем, что она постарела. Отчасти старение происходило постепенно: кожа покрывалась морщинами и сначала требовала больше увлажняющего крема, затем – другого крема, более дорогого, что спровоцировало у Мартины несвойственное ей желание вколоть ботокс; ухудшалось зрение, требуя все более сильных линз, и наконец она вынуждена была сообщить в Департамент по регистрации транспортных средств, что водит в очках; отдалялись члены семьи – либо потому, что были заняты своей жизнью, либо потому, что их жизнь кончалась. Эта последняя перемена – столкновение с тем, что близкие смертны, – была внезапной, а не постепенной, но кое-чему ее научила. Мартина больше не боится собственных проблем со здоровьем, потому что, как бы там ни было, быть старой и иметь проблемы со здоровьем лучше, чем умереть.

И еще одно: она думала, что хочет на пенсию, и таков был план до того, как возникло дело Норы, но теперь ей кажется, что она только и делает, что готовит для Джулиана, выгуливает Джека и вытирает ему лапы. И ходит на похороны, на которые ходить не хочет. Она скучает по работе. Скучает по режиму, по мыслительной деятельности. Скучает по значимости, которую работа придавала ее личности, и связанными с ней предлогами, которыми Мартина пользовалась в социальной жизни: «Не смогу прийти – нужно на работу» или «Не смогу прийти – нужно в суд».

Мартина думает, что́ будет говорить, когда процесс Норы закончится и ее будут спрашивать, чем она занимается. Что ей отвечать, когда она перестанет быть юристом? Хватит ли ответа: «Я бабушка»?

В церкви Святого Иоанна Крестителя собралось больше людей, чем на похоронах Нико, но только потому, что на его похороны никого не приглашали. Энджи и Дэвид сидят в первом ряду, два ряда за ними занимают семидесяти-восьмидесятилетние люди, в основном женщины – все оплакивают очередную ожидаемую смерть, но, пока не началась панихида, оживленно болтают и радуются, что в открытом гробу лежат не они. По другую сторону прохода тихо сидят несколько семейных пар, ровесников Энджи и Дэвида. Они ходят только на похороны родителей своих друзей; они еще не привыкли, чтобы их друзья умирали. Среди них – женщины, бывшие подруги Энджи, которые расхаживают в кроссовках неоновых цветов, пока Мартина крутится в офисном кресле, рассеянно думая о пенсии. Вероятно, пытаются компенсировать свое отсутствие на похоронах сына Энджи, посещая похороны ее матери.

Ливии было семьдесят восемь – не так уж много, но и не мало. Не так мало, чтобы ее смерть была трагедией, не чем иным, как ожидаемым событием. Большинство подруг Ливии старше Мартины, она знает их, но не слишком хорошо. Она сидит во втором ряду пожилых дам, с краю у прохода, чтобы выскользнуть из церкви, если понадобится. После смерти Сайруса Мартину неприятно поразило осознание, что у нее мало друзей. Она понимала, что мужчины умирают раньше, такова жизнь, но не ожидала, что муж умрет так рано, оставив ее дважды вдовой. А когда тебе семьдесят и ты живешь в таком маленьком городе, новых кавалеров попробуй найди. Ирония в том, что, беспокоясь о пенсии, Мартина в то же время гадает, было бы у нее больше друзей, если бы она не работала, а была домохозяйкой, как многие женщины ее поколения. Теперь она понимает, что нужно было находить время на друзей, но уже поздно. Пока дело Норы не сблизило их с Джулианом снова, вдовье одиночество иногда раздувалось у нее внутри, подавляя желание жить дальше.

Мартина разглаживает складки на черном платье и прижимает ладонь к бедру, чтобы успокоить трясущуюся ногу. За аналоем отец Лопес читает Отче наш и Аве Мария, а прямо перед ним виднеются скелетоподобные руки Ливии, будто в когтях сжимающие четки – до гроба верующая, но до гроба и злопамятная. Женщина слева от Мартины сморкается: в тишине церкви кажется, что это трубит слон, и Мартина вжимается в жесткую деревянную скамью, надеясь, что никто не подумает на нее. Отец Лопес, видимо, голоден, потому что, дойдя до траурной речи, он все время превозносит не Ливию, а еду в ресторане «У Делука». Какой она готовила томатный соус, какой хлеб, какую пармиджану! А красное вино! А запах печеного чеснока с оливковым маслом и орегано и аромат жареных артишоков! А красное вино! Поняв, что упомянул вино дважды, он замолкает, а собравшиеся украдкой хихикают.

После службы Мартина встает в очередь, чтобы выразить соболезнования. Дэвид стоит рядом с Энджи, одетый в тот же костюм, что и на похоронах Нико: Мартина запомнила, что на левой манжете не хватает пуговицы, но, может, раз он парковый рейнджер, у него всего один костюм. Время от времени Дэвид обнимает Энджи за плечи, но та не нуждается в утешении. Она одета не в черное, а в синее, и общается с каждым пришедшим. Ирландское лицо Дэвида порозовело и шелушится – Энджи говорила, что он нашел подработку и восстанавливает тропы в Нью-Мексико, и первое, о чем думает Мартина: ему нужно больше мазаться солнцезащитным кремом, чтобы не допустить рака, но эта мысль очень некстати, особенно на похоронах, поэтому Мартина отгоняет ее подальше.

– Спасибо, что пришли, – говорит Дэвид, отворачиваясь, чтобы поставить на стол запеканку, которую ему только что сунули в руки.

– Мои соболезнования, – машинально отвечает Мартина. В семье Делука больше не осталось никого, кто винил бы в гибели Дианы Джулиана, но Мартина почему-то не чувствует облегчения. Возможно, пока Ливия была жива, Мартине нужно было не сторониться ее, а обратить внимание на то, как она скорбела. Возможная месть Ливии толкнула Мартину на решение отправить Джулиана в Нью-Йорк, о чем она сразу же пожалела. Поступила бы она так же снова?

– Джулиан хотел прийти. – Это, конечно, ложь. – Но ему нужно было по работе в Нью-Йорк.

– Все нормально, Мартина, – говорит Энджи и тянется обнять ее. – Я понимаю. Правда.

Все дело в том, что у каждого есть скелет в шкафу – что-то, о чем сожалеешь, что-то, в чем себя винишь. Она вспоминает свои скелеты: как в детстве таскала деньги из маминого кошелька, как оставила младшего брата одного, хотя должна была за ним присматривать, и как однажды смухлевала в школе на экзамене по домоводству. Как помогла Джулиану избежать ответственности за случившееся с Дианой. И самое худшее: как влюбилась в Сайруса спустя всего лишь несколько месяцев после смерти Тео. Мартина не думала, что способна на такое предательство, но Сайрус стал для нее кислородной маской во время огненного шторма, единственным, что помогло не задохнуться скорбью, а дышать и заботиться о новорожденном сыне, который кричал каждый раз, когда она пыталась поесть или принять душ.

– Да, – говорит она Энджи. – Я знаю.

Мартина точно не знает, научился ли Джулиан нести свою часть бремени после гибели Дианы. Грегори как-то рассказывал, что у Джулиана проблемы с алкоголем, и она надеется, что это в прошлом, ведь с тех пор, как они снова начали общаться, она не видела, чтобы он пил, но они это не обсуждают. Может, когда-нибудь, надеется она. Может, остаться здесь было бы для него лучше. Или нет. Он никогда не рассказывал, что произошло в тот день. Может, этот секрет и причиняет ему боль все эти годы. Ей не узнать наверняка, через что он прошел.

Мартина еще раз обнимает Энджи, удивившись скрывающейся под синим платьем хрупкости – худым как спички рукам и почти таким же костлявым плечам, что и у тела в гробу, – а затем направляется к боковой двери, чтобы ускользнуть и не оставаться после панихиды на чай с печеньем. Норе тоже придется научиться жить с чувством вины, но это станет возможным, только когда она признается – по крайней мере себе – в том, что совершила убийство. Пока она этого не сделает, ее будущее будет окутано темными тучами. Сейчас она защитила себя, заявив, что ничего не помнит, и все они полагают, что психоз у нее диагностировали верно, но есть еще две версии. Утверждение Гила о том, что Нора – обозленный, жестокий ребенок, но это ничем не подтверждается, и Мартина в это не верит, и совершенно другая версия, которую несколько дней назад выдвинул Джулиан: убийство из милосердия, чтобы избавить Нико от неизбежного ужасного будущего. Хотя это неважно. Какая бы ни была причина, она не смягчит ни вины Норы, ни боли Энджи. Прежде чем осторожно затворить за собой дверь, Мартина оглядывается через плечо на Энджи, чья жизнь напоминает лицо на картине кубиста: глаза, нос и губы, едва держащиеся вместе при помощи месива из клея и скотча и готовые развалиться при малейшем дуновении ветра.