Обычно, ведя уголовные дела, Джулиан неделями изучает представленные обвинением доказательства вины. Но после предварительного слушания по делу Норы в марте обнаруживает, что материалов удивительно мало. Мартина, хоть и далеко не в полную силу, вернулась к работе, потому что утверждала, что, вероятно, умрет со скуки, если будет только и делать, что восстанавливаться, и теперь сидела за обеденным столом, аккуратно разложив стопки документов на столешнице темного дерева, а в эркерное окно било весеннее солнце. Джулиан отталкивается от стола и раскачивается на стуле, поставив его на задние ножки. Положение у них лучше, чем он предполагал.

– Джулиан, – говорит Мартина, приподняв брови. Этот взгляд ему знаком; правда, он думал, что уже его перерос. Джулиан, улыбаясь, подается вперед, и стул опускается на все четыре ножки:

– Вижу, кое-что по-прежнему.

За эти обеденные стулья ему пеняли с детства.

– Они старые, ножки могут не выдержать. К тому же на отцовском ковре могут остаться вмятины, – улыбается в ответ Мартина.

– Гил так хорохорился, что я думал, у него больше улик, – говорит Джулиан.

– Для приговора более чем достаточно.

– Да, но он только талдычит, что она не раскаивается и, предположительно, склонна к жестокости, ведь она, по его словам, совершила одно из самых ужасающих преступлений на его памяти. Когда мы разговаривали в последний раз, он заявлял, что из-за таких, как она, и происходит стрельба в школах. – Джулиан, забывшись, снова раскачивается на стуле, но тут же прекращает, чтобы мать не успела отругать его.

– Он ярый поборник прав на оружие, Джулиан. Всякий раз, когда в стране происходит какой-нибудь крупный инцидент, он начинает выступать со своим слоганом «Убивает не оружие, убивают люди». Он хочет, чтобы ответственность несла Нора, а не пистолет.

Джулиан хмыкает.

– Он не нашел никаких подтверждений того, что Нора склонна к жестокости, так что ему будет трудно доказать, что из-за этой ее склонности ее нужно приговорить за убийство первой степени.

Полиция забрала из комнаты Норы кучу вещей, несколько месяцев собирала информацию и вела расследование, но прокурор строит обвинение всего лишь на нескольких фактах: звонке Норы в службу спасения, ее отпечатках на пистолете, на ее умении обращаться с оружием, потому что Дэвид брал ее на охоту, и окровавленной одежде, в которой она была, когда на место преступления приехали Колин и Игнасио. Да, этого достаточно, но никто и так не сомневался в том, что это сделала Нора, что неудивительно, а Гил не нашел ни дневника с планами убийства Нико, ни каких-либо упоминаний оружия или насилия в ее соцсетях и постах, ни намеков на жестокость в ее рисунках. Гил отказывался обсуждать сделку со следствием, и потому Джулиан решил, что у него есть убедительные доказательства того, что Нора склонна к жестокости и что убийство было преднамеренное, но, судя по всему, единственное, что отличает ее от обычных детей, – это депрессивные эпизоды. Лучшее, что он смог придумать, – это ничем не подкрепленное утверждение, что молчание Норы свидетельствует об отсутствии раскаяния.

– Я все еще считаю, что это часть его политического плана, – говорит Мартина. – Но как бы там ни было, он хочет ее посадить.

– Интересно, запросил ли он психиатрическую экспертизу со своей стороны. Всякий раз, когда я заговариваю о душевном состоянии Норы, он меняет тему: может, потому что результаты его экспертизы совпали с результатами нашей и он не хочет этого признавать? Или у нее не нашли психоза, и он собирается обвинить Нору в том, что она симулирует, и использовать это против нее, – говорит Джулиан.

– До суда мы этого не узнаем, так что пока можем только гадать. И если его экспертиза показала что-то другое, по крайней мере мы сможем нейтрализовать ее своей.

Джулиан кивает и пододвигает к себе расшифровки допросов Норы. Их четыре: ее допрашивали в ночь убийства, на следующий день, через неделю и затем – через две. Ни на одном из допросов Нора почти ничего не сказала. Она либо молчала, либо просто говорила то же, что и обычно: что ничего не помнит. Но в этих документах есть кое-что, что может им помочь. В ночь убийства, когда Игнасио и Колин допрашивали Нору, при этом не присутствовали ни ее родители, ни адвокат.

– Ну и что? – спрашивает Мартина. – Почему это важно?

– Ей нет восемнадцати. Несовершеннолетние не могут самостоятельно отказываться от прохождения допроса.

– Но это был не официальный допрос, – говорит Мартина. – А опрос на месте преступления. Полиция имеет право неформально опрашивать ребенка. И вообще любого человека.

– Да, но она сидела в полицейской машине, значит, это был допрос в условиях содержания под стражей. Любой ребенок решил бы, что его не отпустят, пока он не ответит на вопросы.

Мартина пожимает плечами.

– Но она и не ответила, она ведь молчала. После звонка в службу спасения она больше двух недель не разговаривала. Если бы в ходе допроса она созналась, то теперь это признание можно было бы считать полученным неправомерно, а так… Не уверена, что эта деталь важна.

– Может, и не важна, – говорит Джулиан. – Но вдруг она поможет убедить Гила наконец-то вступить в переговоры. Посадить тринадцатилетнюю девочку в полицейскую машину и допрашивать без родителей – выглядит так себе.

– Можно попробовать привлечь СМИ. Уговорить кого-нибудь провести журналистское расследование о нечистоплотных методах прокуратуры. – Мартина раскачивается на стуле, поставив его на задние ножки точно так же, как десять минут назад Джулиан.

На этот раз брови приподнимает он.

– Сказывается старая привычка, – смеется Мартина, ничуть не смутившись, и стул со стуком опускается на все четыре ножки.

– Может, мы могли бы изменить риторику и показать Нору такой, какая она есть: ребенком, у которого случился кризис психического здоровья. Если пресса будет на нашей стороне, возможно, у нас получится убедить Гила не цепляться за версию, что Нора убила Нико из мести или что он там еще выдумал, и признать, что убийство было непреднамеренным. Может, тогда он не станет выдвигать обвинение в убийстве первой степени.

Недостаток этого плана в том, что все СМИ задаются вопросом мотива. Одни журналисты предлагают собственные версии и соглашаются с Гилом: Нора, склонная к жестокости из-за игр и фильмов, поссорилась с Нико, и ее переклинило. Других эта версия не убеждает, и они считают, что никакой ребенок не совершил бы такого, если бы не психическое заболевание. Получив результаты психиатрической экспертизы, Энджи и Дэвид пытались доискаться, в чем причина Нориного психоза. Что его вызвало? Депрессия? Антидепрессанты? Другие лекарства? Но с юридической точки зрения это не имеет значения. Джулиан говорил им это несколько раз: закон примет во внимание наличие психоза, но не его причину. Наличие психоза лишь означает, что они могут попробовать добиться, чтобы Нору признали невиновной по причине невменяемости, что все-таки кажется Джулиану слишком рискованным, или сослаться на него в качестве смягчающего обстоятельства, чтобы ей уменьшили срок.

И есть еще версия, которая пришла ему в голову прошлой осенью, – убийство из милосердия. Нора как-то сказала, что Нико боялся своей болезни, боялся закончить как Ливия, и было очевидно, что она и сама была напугана, хоть и не призналась в этом. Возможно, Нора убедила себя (или это сделали голоса, которые она слышала), что это акт милосердия. Но такая причина не поможет им в защите. Убийство, даже из милосердия, – это преступление. В некоторых штатах разрешен ассистированный суицид, но это далеко не тот случай. К тому же Нико мог бы прожить еще пять-десять лет, поэтому они не могут строить на этом защиту (Джулиан по-прежнему считает, что Гил расценит это как мотив и признак преднамеренности). Более того, Джулиан надеется, что эта версия не станет известна общественности: кто знает, проявят ли к Норе сочувствие?

Но, может, все эти гадания вообще бесполезны: если на вопрос «почему» нет очевидного ответа и если Нора не жестокая убийца, угрожающая обществу, возможно, людям и не нужно знать причину, чтобы ей сочувствовать. Возможно, Джулиану удастся отвлечь их внимание от причины и обратить его на промахи полицейских, которые допрашивали ребенка без адвоката и родителей.

Стоит хотя бы попытаться.

Вечером ему звонит Маюми, и ее голос, как и всегда, весел и жизнерадостен. У нее окно между пациентами, и она просто хотела сказать ему «привет».

– Привет, – говорит Джулиан. – Я соскучился.

Он представляет, как она сидит в своем кабинете с зелеными растениями и серым диваном (слегка неудобным, но не настолько, чтобы пациентам было слишком уж некомфортно, но и недостаточно удобным, чтобы им хотелось задержаться дольше, чем на час), с коробкой бумажных салфеток на столике (для тех, кому захочется поплакать) и проволочной мусорной корзиной (чтобы выбрасывать в нее промокшие от слез салфетки или их ошметки, если пациент не из тех, кто плачет, а из тех, кто нервно рвет салфетки на кусочки). В конце дня Маюми обычно надиктовывает заметки или разговаривает по телефону, расхаживая при этом по кабинету, чтобы набрать необходимое количество шагов, которое ее заставляют проходить умные часы. Сам Джулиан действительно ходит – по подъездной дорожке к дому Мартины – и смотрит на собственный фитнес-браслет: ему хотелось бы пробежаться по тропе к Волчьему ручью, но у него куча работы, а суставы в последнее время болят, даже если он не бегает.

– Как там Маюми-младшая? В чем сегодня маринуется? В соусе барбекю или в оливковом масле с лимонным соком? Или просто в мороженом?

– Это не Маюми-младшая. Я не хочу называть ребенка в честь себя! Мы уже это обсуждали.

– Ну ладно, – говорит Джулиан. – Как насчет какого-нибудь старомодного имени типа Джозефины? А Маюми пусть будет вторым именем.

– Может быть, – смеется она. – А если это мальчик, то Джулиан-младший? Сокращенно Джей-Джей?[8]

– Ладно, я понял. Ты права. Джей-Джей как-то не звучит. Если будет мальчик, тогда, может, Бернард. Или Сайрус, или Тео.

– Может быть, – снова говорит Маюми. – Сначала посмотрим на ребенка, на кого он будет похож. Или она.

– Угу. – Секунду он молчит: сперма донорская, поэтому ребенок не будет похож на него, но он знает, что Маюми не это имела в виду, и потом, ни к чему снова поднимать эту тему («У нас будет ребенок, и неважно, каким способом он зачат!»). Они это обсуждали. То, что генетически это будет не его ребенок, для Джулиана не имеет значения; в конце концов, Сайрус не был его биологическим отцом, и это не имело значения для них обоих, но иногда Джулиану казалось, что он со своей бесполезной спермой подвел Маюми. Он говорит только: – Но чем маленький Бернард будет отличаться от маленького Сайруса?

– Мы это поймем, когда его увидим, – отвечает Маюми. – В этом-то все и дело.

– Но как? У него будет такое же сморщенное личико, как и у любого другого ребенка!

Маюми переводит разговор на другую тему.

– Как у тебя дела сегодня?

– Вроде получше. – Джулиан рассказывает, что полицейские допрашивали Нору без родителей и что это может помочь им подтолкнуть прокурора к переговорам.

Она рада за него, это слышно по ее голосу, но снова меняет тему. Джулиан понимает, что она устала от его отсутствия, устала слушать об этом процессе и предпочла бы поговорить о чем-нибудь еще, но Маюми до невозможности чуткая и светлая, поэтому никогда этого не скажет. И он ее понимает – как не понять, ведь он прекрасно помнит, как ему было тяжело, когда Энджи постоянно уезжала ухаживать за Роберто. Теперь он ясно видел, что именно эти поездки побудили Энджи завести роман с Дэвидом, предпочесть его и совершенно другую жизнь Джулиану. Все эти годы он не осознавал, что Энджи ему изменила, но однажды вечером, перечитывая материалы дела Норы, все понял: Энджи бросила его и всего лишь через два месяца вышла за Дэвида, забеременела и вскоре родила Нико. И это была не случайная беременность, потому что меньше чем через год появилась Нора. Всякий раз, когда Энджи говорила, что не хочет детей из-за карьеры, она врала. Она хотела выйти замуж, хотела детей. Просто не с ним. Даже спустя пятнадцать лет это было как удар под дых.

Джулиан ни за что бы не изменил Маюми так, как изменила ему Энджи, но гадает, думает ли об этом Маюми. Она понимает, почему ему пришлось взять дело Норы, но он все равно чувствует себя виноватым из-за того, что так часто уезжает в Лоджпол и, что еще хуже, так много занимается этим делом даже в Нью-Йорке, хотя должен бы уделять больше внимания собственной жизни.

– Я сегодня ужинаю у сестры, – говорит Маюми. – Близнецы победили в конкурсе на лучший школьный проект по истории, и мы будем отмечать пиццей и мороженым.

– В каком они классе, в третьем?

– Да. Так быстро растут.

– Они победили в конкурсе на лучший проект в классе, в параллели или во всей школе? – Джулиана вдруг охватывает раздражение, хотя он, по идее, должен порадоваться. Он скучает по Маюми, скучает по встречам с ее племянниками. Упускает мгновения своей жизни, помогая бывшей девушке, которая изменила ему и бросила. Джулиан негодует, что вынужден заниматься этим делом, но подавляет негодование.

– Когда ты в третьем классе, радует любая победа, – говорит Маюми.

После обеда Джулиан сидит на сайте окружной прокуратуры, ища вдохновение. На фотографии Гил совсем не похож на человека, которого Джулиан видит в зале суда: на носу у него помещаются очки, как будто это придаст ему более умный вид, хотя на снимках в местной газете он без очков. Прокуратура небольшая, она ведает всего лишь шестью округами в этой сельской части Колорадо. Кроме Гила в ней состоит только один помощник окружного прокурора и два его заместителя, все трое – практически его клоны, только на двадцать лет моложе. Джулиан кликает на раздел «Новости и пресса», и открывается почти до смешного короткий список рассмотренных дел, по крайней мере по сравнению с тем объемом, какой он обычно наблюдает в Нью-Йорке. Два месяца назад вынесли обвинительный приговор за распространение двадцати граммов метамфетамина («Двадцать граммов! – думает Джулиан. – А как вам двадцать килограммов?»), четыре месяца назад – обвинение по делу о нападении в придорожном баре, прошлым летом – предупреждение туристу, который незаконно поставил палатку недалеко от популярного маршрута и разложил у всех на виду винтовки и арбалет, и уведомление о том, что обвинения в смерти мужчины, который сорвался со скалы неподалеку от Уэринга, убегая от полиции, никому предъявлены не будут. На главной странице, под изображением стада оленей в снегу, помещен девиз: «Мы добиваемся справедливости для потерпевших и общества посредством честного и этичного правосудия для преступников». Первая вкладка на домашней странице – «Информация для потерпевших», где можно найти ссылки на статьи о правах жертв преступлений и положенных им компенсациях и другие полезные ресурсы.

Джулиан задумчиво изучает раздел. Может, Гил надеется, что если привлечет Нору к ответственности как взрослую, то не только упрочит свое положение как противника реформы ювенальной юстиции, но и украсит страницу «Новости и пресса», придаст ей весомости, как будто сам он не просто большая рыба в мелком пруду. Мартина права: если они расскажут прессе о грубейших нарушениях – допросе в условиях содержания под стражей без родителей, которые потребовали бы исполнения правила Миранды, – это может испортить всю игру Гилу, который пытается добиться, чтобы его воспринимали всерьез. Но, возможно, у них есть кое-что еще: этот девиз, который объявляет права потерпевших первостепенными. Нико, первый потерпевший, мертв. Но Энджи и Дэвид, будучи его родителями, тоже считаются жертвами преступления. Отказываясь обсуждать сделку со следствием, а это именно то, чего хотят Энджи и Дэвид, потому что Нора их дочь и потому что они хотят, чтобы эти мучения прекратились, Гил игнорирует волю потерпевших. Может, рассказать прессе и об этом? И не только местной, но и денверской.

Он делится планом с Мартиной, но у нее есть идея получше.

– Нет, – говорит она. – Не ходи пока что к прессе. Энджи с Дэвидом не хотят, чтобы эту тему муссировали еще больше. Тебе нужно сделать вот что: припугнуть Гила и напомнить ему и о халатности полицейских, и о том, что он идет против воли потерпевших. Если все получится, мы убьем сразу двух зайцев: и о сделке договоримся, и новых болезненных для Шиханов статей в СМИ не появится.

– Справедливо, – говорит Джулиан. – Так действительно будет лучше.

– Видишь? Я почти на пенсии, но кое-какой толк от меня еще есть.

«И всегда был, – думает Джулиан. – Просто мне нужно было время, чтобы свыкнуться с прошлым».

Джулиан даже не заботится о том, чтобы позвонить или написать Гилу Стаки заранее. За час он доезжает до Уэринга и появляется в прокуратуре без предупреждения, чтобы Гил не смог отвертеться от встречи. Кирпичное здание прокуратуры венчает часовая башня, и, хотя уже без пятнадцати три, стрелки показывают девять утра. Если бы он был в Нью-Йорке, то половина рабочего дня бы уже прошла и он бы сидел сейчас на созвоне или ехал в Райкерс на встречу с клиентом. У него их там четверо, одна женщина и трое мужчин – правда, один из них не мужчина, а мальчик. Терренсу едва исполнилось шестнадцать, его судили как взрослого за нападение: он подрался с другом из-за девушки. Джулиан навещает Терренса чаще, чем необходимо, потому что видит в его глазах подобострастный ужас, когда тот смотрит на других заключенных в просторной комнате для свиданий. Его ужас небезоснователен: когда три года назад в Райкерс сидел его дядя, главарь банды заставил его участвовать в ночных боях, после которых тот впал в кому, а потом заново учился ходить и говорить. Райкерс-Айленд отличается особенно жестокими нравами, и Норе не грозит оказаться в подобной тюрьме, но Джулиан не хочет, чтобы дочь Энджи была напугана так же, как Терренс.

Войдя, Джулиан минует кастеляншу Гила, такую старую, что она, возможно, успела поработать секретарем у всех прокуроров за последние семьдесят лет. Она взмахивает ладонью с узловатыми пальцами, будто хочет жестом удержать Джулиана, но медленно опускает ее обратно на стол, увидев, что Джулиан уже открывает дверь кабинета Гила.

При виде Джулиана Гил встает из-за стола.

– Чем могу помочь? – спрашивает он. Голос у него слащавый и текучий, такой же как по телефону. В суде он добавляет своему голосу искренности, которой сейчас нет и в помине.

Джулиан протягивает ему руку.

– Добрый день, мистер Стаки. Рад вас видеть.

– Разве у нас с вами назначена встреча, мистер Дюмон?

– Теперь да.

Джулиан не ждет приглашения к разговору. Он излагает свою позицию: права Норы были нарушены, поскольку ее допрашивали в условиях содержания под стражей без родителей, а Гил Стаки нарушает девиз собственного ведомства, не принимая во внимание пожелания потерпевших.

– Мистер Дюмон, когда Нору допрашивали в полицейской машине, она ничего не сказала. Она не разговаривала. Да нам и не понадобились бы ее показания, чтобы признать ее виновной. Она призналась, что застрелила брата, когда звонила в службу спасения, и практически все судьи, кого я знаю, расценили бы это как доказательство, потому что это признание она сделала не на допросе в условиях содержания под стражей.

– Возможно, – говорит Джулиан. – А возможно, неправомерный допрос заставит судью поставить под сомнение и то, что Нора говорила во время звонка, и тогда вы лишитесь признания, что очень затруднит ее преследование.

– Все это будет рассмотрено на предстоящем слушании, мистер Дюмон. – Гил складывает руки на груди. – Зачем вы пришли?

Джулиан достает из дипломата листок бумаги и протягивает Гилу.

– Это пресс-релиз.

Гил просматривает его и прищуривается, но молчит.

– Я знаю, что вы хотите транслировать образ борца с преступностью, и знаю, что вы используете дело Норы, чтобы подкрепить свою позицию по поводу реформы ювенальной юстиции…

– Эта реформа – полная чушь, которая так и останется на бумаге, – говорит Гил.

– Обойдемся без этих рассуждений.

– Вы не думали, что не все в системе уголовного права делится на черное и белое? Это серая зона, и мне иногда так же непросто лавировать между нюансами, как и защитникам. Я поддерживаю закон Колорадо в рамках системы, которая работает так, как и должна.

– Но она не…

Гил поднимает ладонь.

– Система работает. Есть альтернативные процедуры для несовершеннолетних, благодаря которым за последние пятнадцать лет количество уголовных дел против них сократилось почти на пятьдесят процентов, но вы, как и я, прекрасно знаете, что ваша клиентка не может на них рассчитывать, поскольку совершила убийство. А что до реформы… Вы видели положения, согласно которым часть ответственности перекладывается с ребенка на родителей, которым вменяют ненадлежащее исполнение родительских обязанностей, если их ребенок не подпадает под критерии этих альтернативных процедур? Эти положения основаны на допущении, что родители пренебрегают воспитанием ребенка или проявляют по отношению к нему жестокость, что не всегда так. Иногда дети делают собственный выбор. Вы хотите ухудшить положение Норы Шихан, вменив ее родителям ненадлежащее исполнение обязанностей?

– Не обязательно делать показательный пример именно из Норы Шихан, – говорит Джулиан. Он переносит вес с одной ноги на другую, поскольку стоит перед столом Гила, чтобы казаться выше и внушительнее, но одна нога у него затекла прямо в ходе этого бессмысленного спора. – Ей тринадцать. Этот факт вас совсем не трогает?

– Она совершила убийство, – говорит Гил бесцветным голосом.

– Тринадцать, – повторяет Джулиан, указывая на пресс-релиз. – Уверен, что пресса ухватится за этот заголовок: «Прокурор и полиция маленького городка допускает халатность в деле против тринадцатилетней девочки». А потом этот же прокурор угрожает родителям жертвы, затягивая процесс и не давая им жить дальше, хотя на вашем собственном сайте вы заявляете, что права потерпевших превыше всего. Не сказал бы, что система работает так, как должна.

Гил возвращает Джулиану пресс-релиз.

– Нет-нет, мистер Стаки, это ваш экземпляр. Если, конечно, вы не хотите обсудить сделку со следствием.

Всю дорогу Джулиан взвешивал за и против этого блефа, но им с Мартиной отчаянно хочется избежать суда. Возможен любой исход: либо присяжные не будут расположены к Норе и ей дадут пожизненный срок, либо они окажутся благосклонны и приговор не будет таким суровым. Не хотелось бы идти на такой риск без крайней необходимости.

Гил молча стоит, не двигаясь.

– Был рад встрече, мистер Стаки. Подумайте и сообщите о своем решении, – говорит Джулиан и собирается уходить, гадая, удался ли его маневр.

– Хорошо, мистер Дюмон, – резко говорит Гил. – Я согласен обсудить сделку.

В дверях, не дожидаясь призыва, появляется древняя секретарша со старомодным бумажным календарем в одной руке и ручкой – в другой. Узловатые у нее не только пальцы: из-под юбки, оттопыривая колготки, торчат колени, напоминающие наросты на тополиной коре.

– С завтрашнего дня я в отпуске, – говорит Гил. – Нэнси, поставьте нам встречу на начало апреля.

В тот вечер, когда Джулиан и Мартина садятся ужинать, на улице еще светло. Сейчас весеннее равноденствие, солнце заходит в то же время, что и в сентябре, и этот период в какой-то степени ассоциируется у Джулиана с летом. В середине зимы солнце в Лоджполе садится в половину пятого, но исчезает за крутыми горами по обе стороны города еще раньше, иногда в три часа дня, делая послеобеденные часы тусклыми и сумеречными, даже если небо чистое, и Джулиан рад, что эти месяцы позади. Пока он встречался с Гилом, Мартина приготовила тах-чин – запеканку из риса с бараниной и шпинатом – и теперь кладет ему на тарелку большой кусок и поднимает жалюзи до самого верха, чтобы насладиться солнцем. В целом она следует указаниям врача не работать и избегать стресса, но, кажется, решила направить всю энергию в кулинарию. Несколько раз она порывалась пойти на встречи вместе с Джулианом, но теперь, когда они наладили контакт, он не хочет потерять Мартину, поэтому уговорил ее остаться сегодня дома.

– Отпразднуем как следует, – говорит Мартина. – Поверить не могу, что он наконец согласился обсудить сделку.

– Это практически на грани фантастики, особенно учитывая, что речь о Гиле Стаки, – говорит Джулиан. – Слушай, не то чтобы я хочу сменить тему, но не слишком ли ты утомляешься со всей этой готовкой? Ты постоянно на ногах. А к тому времени, как появится ребенок, ты должна быть в хорошей форме.

– Я делаю ровно то, что сказал врач, – отвечает Мартина. – Меньше работаю и занимаюсь тем, что мне нравится, например готовкой.

– Очень вкусно, – мычит Джулиан, нехотя прикрывая ладонью рот. С вилки падает немного окрашенного куркумой йогурта, и он смазывает его пальцем. Он уже давно не ел этого иранского деликатеса и не может остановиться.

– Любимое блюдо Сайруса, – говорит Мартина. – Я перестала его делать, потому что готовить его на одного – это слишком много возни.

– Ты до сих пор по нему скучаешь?

– Мы долго были в браке. Он был для меня всем. – Мартина кладет в рот небольшой кусочек и опускает вилку. – Надеюсь, когда-нибудь боль немного утихнет.

– Сколько времени тебе понадобилось после того, как умер мой первый папа?

Джулиан не помнит Теодора, для него отцом всегда был Сайрус. Он спрашивал Мартину, какие черты он унаследовал от Теодора и что он был за человек, но ни разу – о том, что она чувствовала после его смерти, и теперь он понимает, как эгоистично вел себя тогда, не думая, каково приходилось матери.

Мартина смотрит в окно.

– Он умер больше сорока лет назад, – наконец говорит она. – Если так посмотреть, мы провели вместе совсем мало времени. С Сайрусом – гораздо больше. Но я не забыла, как мне было больно, когда умер Тео. В его семье все мужчины умирали рано, но я и не думала, что так будет и с ним. Это был шок, но мне нужно было заботиться о тебе, менять подгузники и работать, чтобы оплачивать счета. Через несколько месяцев я познакомилась с Сайрусом, и жизнь начала снова обретать смысл. Он стал твоим отцом и стал для меня всем, и вскоре мы переехали сюда.

Джулиан откладывает вилку и берет мать за руку. В эркерном окне виднеются змеящиеся среди массивов сосен и елей горнолыжные трассы. Может, после смерти Теодора Мартина вышла замуж так быстро по той же причине, что он бросил лыжи. Чтобы забыть и двигаться дальше. И возможно, в каком-то смысле это даже сработало, но уже не впервые он думает, какой была бы его жизнь, прими он другие решения. Они думали об этом и с Энджи и ссорились, если разговор вдруг заходил о Диане, но теперь, когда он заговаривает о сожалениях, Маюми отчитывает его. Она всегда говорит, что думать о том, как все могло бы сложиться, – возможно, тяжелейшее бремя. Будь она сейчас здесь, она бы напомнила ему об этом.

– Так странно, да? – говорит Джулиан.

– Что странно?

– Что сначала что-то кажется тебе очень важным, а потом просто… Исчезает. Я думал, что буду кататься в колледже, может, стану тренером… – Он не говорит о той другой жизни, которую себе представлял, о жизни в кирпичном доме в Нью-Йорке со своей первой любовью и четырьмя детьми.

Мартина задумчиво смотрит на него.

– И женишься на Энджи.

Интересно, думает Джулиан, что ей известно. Он всегда считал, что держал отношения с Энджи в Нью-Йорке в тайне, но, может, Мартина догадалась или знала о них с самого начала. Может, ему давно стоило признаться. А может, она просто вспомнила их в старших классах.

Джулиан снова берет вилку и отправляет в рот очередной кусок.