В марте двухтысячного Энджи полетела обратно в Нью-Йорк, чтобы помочь Идаре подготовить галерею «Хоббс и компания» к очередной выставке «Тридцать до тридцати». Она провела в Лоджполе неделю: с момента, как Роберто поставили диагноз, прошел год. У него выпали все волосы, и он так исхудал, что в шутку называл себя пугалом, но он был жив и, как показала последняя томография, победил рак. Вечером перед отъездом Энджи Ливия приготовила артишоки во фритюре и карбонару, и они втроем собрались за кухонным столом и пили вино, радуясь, что желудок Роберто наконец может переваривать не только суп и пасту без соуса. Впервые Энджи ухватилась за надежду, что отец сможет победить болезнь, что ее жизнь вернется в привычную колею, что она прекратит летать в Колорадо и обратно и сможет сосредоточиться на работе. Темой выставки «Тридцать до тридцати» в этот раз стала скульптура, так что работы Энджи, несмотря на то что в прошлом году нью-йоркский журнал «Внутри искусства» особо отметил ее картину, выставляться не будут, но недели перед открытием будут напряженные. Идара с пониманием относилась к болезни Роберто и всегда находила Энджи замену, когда та летала домой, но ожидала, чтобы по возвращении Энджи выкладывалась на работе по полной.

Энджи втащила чемодан и рюкзак в квартиру: свет везде был включен, Джулиан спал на диване, на журнальном столике были разбросаны бумаги, а на папке с документами по делу Рэнди Мартина стояла пустая бутылка из-под вина. В раковине высились одни немытые тарелки, другими была усеяна маленькая столешница, в углу ютилась пустая бутылка из-под виски. На столике у дивана стояла ваза с букетом из поникших гвоздик, гипсофил и роз – вода испарилась, и бутоны из последних сил цеплялись за жизнь. Джулиан не проснулся, и Энджи пару раз щелкнула выключателем, а потом со всей силы хлопнула дверью, но он только перевернулся на другой бок и захрапел. Так повторялось последнюю пару месяцев. Всякий раз, вернувшись от Роберто и Ливии, она находила квартиру в раздрае. Джулиана тоже.

Она стояла посреди комнаты, спрашивая себя, в такую ли привычную жизнь хотела вернуться.

Когда на следующее утро Энджи проснулась, на кухне было чисто, а Джулиан уже сходил в душ. Он сидел за кухонным столом, пил черный кофе, читал «Нью-Йорк таймс» и улыбнулся ей так, будто не вырубился вчера на диване.

– Как твой отец? – спросил он.

– Хорошо, – ответила Энджи. – Как себя чувствуешь?

Джулиан пожал плечами.

– Нормально. А почему ты спрашиваешь?

– Ты, кажется, вчера много выпил.

Джулиан сжал зубы.

– Тебя не было целую неделю, Энджи. Я все это выпил не вчера. Сколько та бутылка виски у нас стояла?

Эти разговоры повторялись из раза в раз. Каждый раз находилось объяснение. Джулиан говорил, что почти каждый день был на работе до десяти или одиннадцати, иногда и дольше, значит, он выпил все это на выходных. Еще она знала, что в пятницу вечером он ходил куда-то с коллегами, а почти всю субботу опять провел на работе, потому что в субботу Энджи выскользнула из кухни, чтобы позвонить ему втайне от матери, и оказалось, что он в офисе. Правда, выглядел он нормально, так что, может, и не врал.

– Иди выпей кофе, – сказал Джулиан. Он встал и налил ей чашку, потом взял вазу с поникшими цветами и поставил на кухонный стол. Несколько изможденных розовых лепестков слетели со стебля и упали в его чашку.

– Это тебе. Двадцать восьмого февраля тебя не было, но я все равно хотел вспомнить ее в тот день.

Энджи, все еще раздраженная, села, но была слишком эмоционально истощена, чтобы ругаться. По крайней мере, он всегда помнил о Диане. Прошлый год дался им обоим тяжело. Она почти каждый месяц уезжала на неделю. В Лоджполе она заменяла Ливию в ресторане, чтобы та могла больше времени проводить дома, вела бухгалтерию, которой раньше занимался Роберто, и ухаживала за ним, когда в ресторане была Ливия. Она хотела быть там, хотела помочь, но не могла не беспокоиться о Джулиане и о том, что теперь зарабатывает на двадцать пять процентов меньше. В Нью-Йорке же она постоянно работала, чтобы компенсировать отлучки, а в свободное время беспокоилась о результатах следующей томографии отца или о его самочувствии после очередного курса химиотерапии. Она стала общаться с бывшим одноклассником из Лоджпола, Дэвидом, который тоже был в команде по лыжам, и он предложил иногда заезжать в ресторан и проведывать ее родителей на случай, если они станут что-нибудь утаивать, но Энджи все равно было стыдно, что она далеко. Тот год был словно непрерывный конвейер стыда и беспокойства.

– Тем более надо рассказать им о нас, тогда я тоже смогу приезжать, – повторял Джулиан, но время было неподходящее. Она так и не забыла вечер после похорон Дианы и шершавые руки матери, которыми та прибирала кухню, смахивая со столешницы крошки и собирая полупустые бумажные стаканчики с кофе и виски. Все разошлись, даже священник и дамы из церкви, и тишина в доме всем троим казалась невыносимой. Роберто, с покрасневшими и опухшими глазами, поднялся наверх и лег, но Ливия, сжав губы, схватила Энджи за плечи. Высокая, с широкими плечами и талией, она сверху вниз посмотрела на Энджи. У нее глаза не покраснели; в них была злость. Ливия заперла скорбь глубоко внутри, и ее место заняла ненависть.

– Это он сделал, я знаю. Что бы ни случилось, в этом виноват он, – без обиняков сказала она. – Не смей больше с ним видеться. Не смей разговаривать ни с ним, ни с его семьей, если хочешь остаться частью этой.

Энджи слишком горевала, чтобы спорить, и мать встряхнула ее за плечи так сильно, что в шее хрустнуло. Ливия обладала поразительной способностью учуять правду – как собака, которая ищет взрывчатку, или крыса, обученная находить в лабиринте еду. Она применяла эту способность к Энджи, к сотрудникам ресторана, к любому, кто переходил ей дорогу. А потом безжалостно вершила возмездие. В случившемся был виноват не только Джулиан, но и Энджи, но если Ливия так злится, лишь подозревая Джулиана в том, чего не может доказать, как бы она отреагировала, если бы узнала, что Энджи тоже замешана? Уж лучше молчать.

– Ты меня поняла? – спросила мать. Огромными ладонями она схватила Энджи за щеки и сжала, словно тисками, так сильно, что у Энджи заслезились глаза. Она кивнула, и Ливия встряхнула ее последний раз, отвернулась и поднялась наверх, в спальню.

В следующие годы Энджи наблюдала, как мать при любых обстоятельствах избегает абсолютно всех из семьи Дюмон. Ее злость так и не ослабла, и Энджи не хотела испытать ее на себе. Проще было жить двумя жизнями, избегая конфронтации. Весь прошлый год она чувствовала, будто застряла между двумя мирами: тем, в котором выросла, и тем, который создала для себя сама. Путешествовать из одного в другой, не смешивая новую жизнь со старой, было изматывающе. Ей хотелось двигаться дальше, двигаться вперед.

– Спасибо, – только и сказала она Джулиану. – Красивый букет.

Он фыркнул.

– Ну да, был. Я так много работал на прошлой неделе, что забыл долить им воды. Они как будто устали.

«Прямо как я», – подумала Энджи.

– Я видела на столе документы по Рэнди, – сказала она. – Как продвигается?

– Не очень. Одно из дел, на которое я опирался при апелляции, только что пересмотрели, и теперь нужно частично перестроить линию защиты. Подать апелляцию надо через пару недель, и наша позиция выглядит гораздо менее убедительной, чем была.

– Ты расскажешь об этом Рэнди?

Джулиан встал и вылил остатки кофе в термокружку.

– Не знаю. Мне кажется, ему надо сохранять надежду. Не хочу убивать ее без крайней необходимости.

Он поцеловал Энджи в лоб.

– Мне пора. Ты идешь?

Энджи покачала головой. Она хотела сначала позвонить отцу. Сегодня он впервые после болезни вышел в ресторан на полный день, и она знала, что он взволнован.

Вернувшись к прежней рутине, Энджи почувствовала, что снова задышала: она работала в галерее, по выходным выходила с Джулианом на пробежки, если он не работал, а она не писала в мастерской, и больше не нужно было втискивать четыре недели работы в три и каждый месяц второпях собирать чемодан, чтобы слетать в Колорадо. Выставка «Тридцать до тридцати» снова увенчалась огромным успехом и удостоилась статьи в «Внутри искусства», а на открытие пришло больше народа, чем в прошлом году. Когда Энджи увидела статью, ее кольнула зависть и сожаление, пусть она и не могла участвовать в выставке скульптуры. По субботам и воскресеньям она вставала рано, чтобы поработать в мастерской в одиночестве, не отвлекаясь на дым косяков, которые курили другие художники, и уходила днем, чтобы с ними не пересекаться.

Она купила свой первый мобильный и дала номер родителям, чтобы Роберто продолжал звонить ей по утрам. Иногда он звонил, когда она шла в мастерскую или в галерею, и удивленно говорил: «Это что, птицы? Ты идешь по улице и разговариваешь по телефону?» Пару лет назад она подарила им на Рождество беспроводной домашний телефон, и во время разговоров Роберто стал расхаживать не только по кухне, но и по всему дому, правда, если он выходил на улицу, связь начинала барахлить и прерывалась. Он думал, что мобильные – настоящее чудо, причем только для богачей.

– Да, пап, – говорила Энджи. – По мобильному можно разговаривать где угодно. У него нет провода, так что дома быть необязательно. И они уже не такие дорогие, как раньше.

Если мимо проносились скорые или пожарные машины, он радовался меньше, как и ветреной погоде: Роберто плохо слышал, и из-за фоновых шумов ему было сложно отделить голос Энджи от других звуков. В такие дни он быстро прощался с Энджи, заручившись обещанием, что она не станет покупать ему «такую штуку».

Она дала номер и Дэвиду, говоря себе, что это для того, чтобы он мог позвонить ей в любое время, если что-нибудь случится, но на самом деле просто не хотела, чтобы он звонил ей домой, где трубку мог снять Джулиан. Он бы не понял, почему Энджи доверила навещать родителей именно Дэвиду. Почти все ее друзья детства уехали из Лоджпола, но некоторые остались, и она, по идее, должна была бы попросить кого-нибудь из них, но предложение Дэвида помочь почему-то успокоило ее, и она согласилась. Он теперь казался ей другим, как, наверное, и она ему, и, когда он подошел к ней в ресторане, она едва узнала его. Дэвид окреп, на когда-то худых руках и ногах наросли мышцы – наверное, благодаря работе парковым рейнджером. Летом, во время наплыва туристов, он работал дополнительным рейнджером-экскурсоводом и надеялся сделать это основным занятием, чтобы иметь социальные льготы, а в остальное время года следил за тропами, убирал упавшие деревья или обрушившуюся породу, и работа шла ему на пользу.

Его рыжие волосы потемнели до медного цвета, и он больше не походил на морковку, зато часто щеголял щетиной, которая придавала ему вид шотландского воина, как в фильме, который Энджи однажды видела. Каждый четверг Дэвид брал в ресторане еду навынос, и, видя, что он разговаривает с Энджи, Ливия всякий раз одобрительно кивала и однажды сказала:

– Это ведь Дэвид Шихан? Хороший мальчик, из католической семьи.

Энджи чуть не сказала: «У меня уже есть парень», но вовремя опомнилась.

– Мам, у меня сейчас на первом месте работа, – сказала она и для верности добавила: – И вообще, он, кажется, буддист. У него в пикапе молитвенные флажки.

Дэвид никогда не звонил ей на мобильный, ведь они договорились, что он сообщит ей, только если у родителей «что-нибудь случится», но все вроде бы было в порядке, так что привычная жизнь Энджи в Нью-Йорке снова стала привычной.

В июле они с Джулианом нашли дешевые билеты в Париж и впервые поехали в отпуск с тех пор, как заболел Роберто. Джулиан показал ей дом, где жил, когда учился в Париже, – уродливое многоквартирное здание, куда впихивали всех иностранных студентов, – и любимые местные ресторанчики. Правда, он быстро сдался и перестал говорить по-французски, обнаружив, что почти все забыл. Они ходили во все эти рестораны, гуляли по городу до мозолей и делали все, что обычно делают туристы в Париже: поднимались на Эйфелеву башню, смотрели на «Мону Лизу», вешали замок на Мост искусств и выбрасывали в реку ключ.

Однажды за ужином официант спросил их:

– А где у вас дом?

– В Америке, – ответил Джулиан. – В Нью-Йорке.

Но дом ли это? Энджи не была так уж уверена. Дом – в Лоджполе, где она выросла, где похоронена Диана и где земля ждала, пока примет Роберто, Ливию и Энджи. Дом – это сосны и ели зимой и золотые тополя осенью, это чистое небо, простирающееся в бесконечность на все триста шестьдесят градусов, когда смотришь на него с вершины горы высотой четыре тысячи двести метров. Дом – это смотреть, как заря окрашивает горы нежно-розовым или как снег, отражая отблески освещающей весь мир полной луны, сверкает так ярко, что ночь можно принять за день, если бы не одинокие тени в этом идущем снизу вверх свете. Но дом – это и ее картины, и жизнь, созданная с Джулианом в Нью-Йорке, и запах его футболок размера XL, в которых она спала, когда он уезжал в командировки, и тайские и индийские ресторанчики, в которые они ходили по выходным. Она предоставила Джулиану вести беседу и только улыбалась.

Привычная жизнь Энджи продлилась недолго. В начале сентября рак Роберто вернулся. Она сидела в галерее за стойкой администрации, когда раздался испугавший ее звонок. Звонили не в галерею, а ей на мобильный. Номер на экране был незнакомый, но с кодом «девятьсот семьдесят» – значит, из Лоджпола.

– Алло?

– Это Дэвид. Дэвид Шихан.

– А. Но… Нет.

Сердце у нее замерло. Дэвид видел, как Ливия с опухшими глазами сидит в ресторане, склонившись над набитой распечатками желтой папкой с разделителями. Энджи знала, чтó в этой папке: статьи о раке поджелудочной, протоколы лечения, диеты… Она собрала эту папку, когда Роберто заболел в первый раз.

Она выслушала и поблагодарила Дэвида, радуясь, что смогла сдержать эмоции, а затем позвонила матери, и та разразилась потоком итальянского, который Энджи было трудно разобрать. На этот раз операции не будет, только паллиативная химиотерапия и лучевая терапия, потому что пошли метастазы. Врач сказал, что в лучшем случае Роберто проживет от шести до девяти месяцев.

– Я приеду и помогу, – пообещала Энджи. – Буду приезжать каждый месяц на две недели.

Ей даже не пришло в голову, что можно не уезжать или уезжать не так надолго, чтобы не ставить под удар отношения с Джулианом. Она пошла к Идаре, сделала глубокий вдох и снова попросила разрешения уезжать домой. Дело было не только в том, что после смерти Дианы она чувствовала себя обязанной матери, хотя и в этом тоже. Все эти годы она пыталась оставить тот несчастный случай позади, жить так, будто его и не было, но она знала, что мать ничего не забыла и, скорее всего, не сможет забыть. После смерти Роберто Ливия останется в Лоджполе одна с рестораном, который был его мечтой, а не ее. Едва ли кто-то мечтал о таком опустевшем гнезде. И все же домой ее тянуло не только чувство вины. У Ливии когда-то была любимая дочь, а у Энджи, если уж на то пошло, был любимый родитель. Она любила их обоих, это ведь родители, но с Роберто у нее была связь, которой она боялась лишиться. Когда Роберто заболел в первый раз, Идара, не колеблясь, согласилась отпускать Энджи. В этот раз ее «езди столько, сколько нужно» превратилось в обеспокоенное «хорошо». Ее брови сдвинулись в единую линию.

– Но две недели в месяц означает, что ты будешь работать на полставки. Мне придется нанять кого-то еще, и Хоббсу это вряд ли понравится. Если это надолго, у меня вряд ли получится убедить его оставить место за тобой.

Эту работу Энджи хотела больше всего на свете и не могла представить, что потеряет ее, но она не могла представить и потерю отца, поэтому кивнула, поблагодарила Идару и поехала домой, чтобы рассказать обо всем Джулиану. Не ехать домой и не помогать было для нее невозможно.

Выслушав Энджи, Джулиан встал и обнял ее. Объятие получилось прохладное и быстрое, а затем он налил себе виски, хотя обычно шифровался.

– Мне очень жаль, – сказал он, сжал губы и опустил взгляд в стол. Они ели на ужин пад-тай прямо из коробок. Энджи забыла уточнить, что они хотят острый, а в ресторане забыли добавить дробленый арахис и кинзу, поэтому они без удовольствия ели пресную рисовую лапшу. Джулиан одним глотком выпил половину своего виски.

– Это все, что ты можешь сказать? – спросила Энджи.

– Мне жаль, – повторил Джулиан, – что твой отец снова болен, но ты знала, что так будет. Это рак поджелудочной, с ним так всегда бывает. Но как, по-твоему, я должен реагировать на то, что ты собираешься постоянно уезжать на полмесяца, чтобы заботиться о нем?

– А что мне еще делать?

– Во-первых, можно не уезжать каждый месяц на две недели. Как же твоя работа, твоя живопись? – Он обвел пальцем кромку стакана и добавил: – Но прежде всего ты могла бы рассказать родителям о нас, чтобы нам не пришлось так надолго разлучаться. Я уже несколько лет как готов это сделать.

Энджи ожидала, что он проявит больше сочувствия. Он что, не понимает, что она вот-вот лишится отца? Она пододвинула к себе контейнер и вонзила вилку в кусок курицы. Из-за его непонимания и равнодушия ей казалось, будто ее предали.

– Представь себе, я, в отличие от тебя, люблю своих родителей. Ты относишься к своим как к дальним родственникам, которым ты ничем не обязан. Из всей семьи ты общаешься только с Грегори. А в семьях должно быть по-другому. Я должна поехать и помочь им. Я не могу не поехать.

– А как же твои обязательства по отношению к нам? – Джулиан допил виски и поставил стакан на стол почти что с грохотом.

– Дело не в тебе, Джулиан. А в моем отце.

– Я согласен, что дело в твоем отце. Но и в нас тоже. Я мог бы помочь тебе. Мог бы поехать с тобой. Мы должны помогать твоим родителям вместе, как партнеры.

– Ты что, забыл о Диане? Какую роль ты в этом всем сыграл и что по этому поводу думает моя мать? – Едва успев произнести эти слова, Энджи тут же о них пожалела. В глубине души она всегда знала, что тот несчастный случай сказался на нем больше, чем на ней, но не понимала почему. В ее памяти случившееся отложилось как произошедшая с ней трагедия, но в памяти Джулиана – как его ошибка, его преступление. С минуту он уязвленно молчал, глядя в пол.

– Какую роль, – наконец сказал Джулиан, и в его интонации не было вопроса. – Я никогда не забывал о своей роли. И никогда не забуду. Я буду вспоминать об этом каждый день своей жизни. Мне до сих пор снятся кошмары, от которых я просыпаюсь. Но ты, кажется, забыла о своей роли, о том, что мы были там оба.

Он подошел к двери и обулся.

– Ты куда? – спросила Энджи.

Она уже давно смирилась с тем, что должна была быть на склоне с Дианой, но ее вина ограничивалась самой природой лыжного спорта. Люди каждый год погибали в Колорадо, врезаясь в деревья или падая, иногда доходило до шести-семи случаев в год. Подробности того дня были словно в тумане, как если бы художник намеренно размыл четкие образы и сильные когда-то эмоции, но одно она помнила ясно: как сидела напротив Джулиана в больничной приемной. Он опустил голову на руки, как будто она слишком тяжелая, чтобы держать ее прямо, и Энджи сожалела, что это он нашел тело Дианы, что ехал недостаточно быстро, чтобы не дать ей врезаться в дерево. Теперь Джулиан впервые за все это время напомнил ей о ее роли, и Энджи почувствовала, как щеки горят от неожиданного прилива стыда.

– Пойду пройдусь, – сказал Джулиан. – Мне нужно на воздух.

– Ладно, – огрызнулась она. Наверняка он пойдет в бар. – Я пойду собирать вещи. Завтра уезжаю.

Она повернулась и пошла в спальню, входная дверь и дверь в спальню хлопнули одна за другой, но ни Джулиан, ни Энджи не услышали их синкопирования.

Прилетев в Лоджпол, Энджи не увидела в аэропорту мать. Зато на обочине у своего пикапа, засунув руки в карманы джинсов, стоял Дэвид Шихан.

– Ты кого-то встречаешь? – спросила Энджи, оглядываясь в поисках Ливии.

– Тебя, – ответил он, забросил ее чемодан в кузов и открыл дверцу со стороны пассажира.

Энджи в нерешительности стояла на тротуаре.

– Меня должна встретить мать.

Дэвид покачал головой.

– Она попросила меня, чтобы успеть подготовиться к наплыву посетителей в обед. У меня сегодня выходной, так что мне несложно. Я довезу тебя до ресторана.

Энджи уселась на пассажирское сиденье и разгладила брюки. Она вспомнила, как мать однажды сказала, что Дэвид – хороший мальчик из католической семьи, и рассмеялась, почувствовав почему-то не раздражение, а удовольствие.

– Почему ты смеешься?

– Не думаю, что ей надо подготовиться к обеду. А если надо, то она вполне могла бы попросить кого-нибудь ее подменить. Кажется, она хочет нас свести. – Энджи было немного стыдно, что мать – и Дэвид – думают, что у нее никого нет.

Дэвид приподнял брови.

– Мне кажется, она просто загружена.

– Ты просто не знаешь мою мать, – сказала Энджи. Затем в голове у нее прояснилось, но она не поняла, почему вдруг на мгновение забыла о вчерашней ссоре с Джулианом и о том, что у отца рак. – Но ты, наверное, прав.

Дэвид не отрывал взгляда от дороги.

– Она довольно сильно сдала. Обычно она такая сдержанная, ну, ты знаешь. По крайней мере в ресторане.

– Прогноз не очень хороший.

– Знаю.

Прогноз не очень хороший – это было мягко сказано. Роберто совершенно точно умрет, неизвестно только как скоро. Энджи уставилась на деревья на холме вдалеке: тополя только-только начали менять цвет – первые признаки приближения осени. В школе они ходили на эти склоны в поход, и им рассказывали, как устроен листопад – естественный процесс, при котором у растений и деревьев происходит отделение клеток. Учитель объяснил, что с приближением зимы хлорофилла в листьях становится меньше, потому что света для фотосинтеза уже недостаточно, и листья желтеют и опадают. Энджи вспомнила, как Ливия позвонила ей и сказала, что Роберто стал «giallo, как желток», и задумалась о том, как тело ее отца готовится к смерти и как к этому готовится ее собственное сознание.

Она почувствовала на своей руке теплую ладонь Дэвида, его легкое пожатие.

– Мы приехали, – мягко сказал он. – Ты, кажется, где-то в своем мире.

В окно заглядывал навес, на котором курсивом было написано «Настоящая итальянская кухня у Делука». Энджи вздрогнула, но сумела сдержать слезы. Плакать она не станет.

– Тебе надо побольше гулять, пока ты здесь, – сказал он. – Здесь же куча пешеходных троп, свежий воздух. Это поможет справиться со стрессом. – Он достал из кузова чемодан и передал ей. – Звони, если что-нибудь понадобится.

Она стояла на тротуаре и смотрела, как его пикап исчезает за углом, а затем повернулась и зашла под навес, в ресторан.

Недели и месяцы сливались воедино. В каждой части ее жизни была своя рутина. В Лоджполе она нарезала овощи, обслуживала посетителей, вела бухгалтерию – словом, делала все, что говорил ей отец, хотя все чаще указания теперь давала мать. Она звонила Джулиану с мобильного поздно вечером или рано утром, пока гуляла по району, подальше от дома. Если Роберто чувствовал себя плохо, она оставалась с ним дома, а на работу шла Ливия. Если Роберто чувствовал себя хорошо, он сам приходил в ресторан, отвечал на звонки, заказывал продукты и рассаживал посетителей, пока Энджи помогала Ливии на кухне. Из-за химиотерапии Роберто тошнило, и он больше не мог готовить, к тому же от запаха лука и орегано тошнота усиливалась. В Нью-Йорке каждую свободную минуту Энджи проводила в галерее, снова пытаясь компенсировать часы отсутствия в надежде, что другая девушка, которую Идара наняла на полставки, не займет ее место. Переработки почти не оставляли времени на живопись, но иногда они с Джулианом выбирались на пробежку или поужинать с друзьями. Они не без труда пришли к согласию насчет разъездов Энджи, и Джулиан работал все больше: его необъяснимо притягивало не только дело Рэнди Мартина, но и любые дела, касающиеся смертных приговоров и закона трех ошибок, – они помогали ему отвлечься от платежеспособных клиентов, которых ему нужно было представлять, чтобы стать в фирме партнером. Он говорил, что не может отказаться от волонтерской работы, когда в мире так много несправедливости, а так как Энджи и сама почти не бывала дома, то жаловаться на его занятость не могла.

В Лоджполе она чувствовала себя потерянной, а в Нью-Йорке – бесполезной. Ей казалось, что она марионетка, которой управляют тянущиеся с неба веревочки, прикрепленные к ее рукам и ногам, но не к голове, которая кружилась от неопределенных эмоций и желаний, появлявшихся потом в ее подавленных и беспокойных снах. И Ливия, и Идара выговаривали ей за то, что она срывается на посетителях, их собственные голоса при этом звучали более сердито, чем обычно, и Энджи невольно думала, кажется ли ей, или все вокруг и правда стали раздражительнее.

Однажды в октябре ей позвонил Дэвид и спросил, не хочет ли она сходить на Майнерс-пик, пока тополя окончательно не облетели.

– Не могу, – ответила она. – Мне нужно помогать в ресторане.

– Пойдем рано утром, я привезу тебя обратно к десяти. Тебе это пойдет на пользу, точно говорю. Может, и остаток дня лучше пройдет.

Энджи, сама не зная почему, согласилась, а на следующее утро, тоже не зная почему, вместо того чтобы позвонить Дэвиду и сказать «извини, я передумала», завязала трекинговые ботинки и положила в рюкзак бутылку воды. Она говорила себе, что это не свидание, но понимала, что Дэвид позвал ее не по-дружески.

На тропе было холоднее, чем она ожидала, и, когда начался тенистый участок, она стала дрожать. Дэвид снял свою флиску и протянул ей.

– Надень, – предложил он. – Чем выше – тем холоднее.

– А ты? – запротестовала она.

– Мне не холодно. Я привык.

Дэвид не соврал: руки у него были теплые. О здоровье Роберто он не спрашивал, они и так говорили об этом каждый четверг, когда он заезжал за заказом, хотя теперь он иногда ел в ресторане, сидя там до закрытия и болтая с Энджи, пока она помогала прибираться. В этот раз он расспрашивал ее о Нью-Йорке, о том, где она живет и работает, сколько стоит такси и каково ходить по улицам в окружении сотен людей.

– Это меня не раздражает, – прямо сказала она. – Поэтому Нью-Йорк и особенный. Все эти люди – часть культуры: искусство, музеи, еда со всего мира.

– Но здесь ведь тоже жизнь. Настоящая, а не в бетонном зоопарке, – сказал Дэвид. – Я бы, наверное, не выдержал таких толп. А все остальное – ну это просто не мое.

– В парках летом не бывает толп?

Он покачал головой.

– Таких, как в Нью-Йорке, – нет. Я один раз был там в детстве, и мне все время казалось, что я зажат между двумя стенами: стеной из людей и стеной из зданий. Если в парке много народа, мне достаточно посмотреть на небо или на горы, чтобы почувствовать, что вокруг есть простор. А города меня не привлекают.

На вершине, в полутора тысячах метров над кронами деревьев, где тополя, ели и даже низкорослые кусты можжевельника сменяются приросшим к серым валунам лишайником, Энджи слышала только ветер и иногда – попискивание сурков.

Они присели на камень отдохнуть, Дэвид вытащил из рюкзака два яблока и протянул одно ей. Он оперся на руки, откинулся назад и закрыл глаза, подставив лицо солнцу. Интересно, думала Энджи, какая у него кожа под бородой, такая же, как у Джулиана, когда он несколько дней подряд забывает пользоваться лосьоном – как наждак, но теплая и приятная, потому что он ласково утыкался ей в шею? Или она никогда этого не узнает, потому что к этой коже, защищенной колючими волосками, ей не прикоснуться?

Появилась еще одна пара, и Дэвид вскочил и протянул им маленький фотоаппарат. За секунду до того, как женщина сказала «улыбочку!», Дэвид обнял Энджи за плечи и притянул к себе, а она прижалась к нему так, будто для нее это не впервой.

После второй прогулки они пошли в кафе «У Кэти». Они пили кофе, подслащенный ароматизированными сливками, и обменивались воспоминаниями о школе и преподавателях в колледже. После школы Дэвид поехал не на восток, а на запад, в лесоводческое училище в Орегоне, и был поражен ее рассказами об учебе в школе дизайна, о жизни в общежитии, где есть лифты, о комнате размером с обувную коробку и о «странных», как он выразился, предметах, которые она изучала. Энджи, в свою очередь, была поражена его рассказами об Орегоне и занятиях, которые проходили в лесах или на берегу озера: борьба с вредителями и лесными пожарами, гидрология, сохранение земель и живой природы. Они смеялись тому, насколько диаметрально разными путями пошли, хотя оба выросли в Лоджполе.

Когда Энджи была с Джулианом, он не переставая говорил о своих процессах, пережевывая мельчайшие детали разных мудреных законов, о которых она слышала уже сто раз, а Дэвид рассказывал о красоте, которую каждый день наблюдал на работе и дома. Под сосной за его хижиной ночевала рысья семья – самка с тремя детенышами, и он надеялся, что они смогут пережить зиму. Он сказал, что только что убрал на зиму кормушку для колибри, и сказал, что будет скучать по залетающим в окно кухни птицам. Из того же окна он наблюдал за рысями («Тебе повезло, что это рысь, а не пума», – перебила его Энджи), и его лицо просветлело, когда он стал рассказывать, как рысь отмахнулась от детеныша, который, играя, слишком часто напрыгивал на нее, и о самом маленьком детеныше в помете, который на прошлой неделе важно расхаживал с бурундуком в зубах, гордясь своей первой добычей. Они оба одновременно потянулись за сливками, Дэвид улыбнулся и подвинул бутылку к Энджи, и на короткое мгновение она забыла об отце.

Поначалу Энджи не казалось, что она изменяет. Она убеждала себя, что Дэвид просто школьный друг, который присматривает за ее родителями и с которым она иногда видится, когда приезжает домой. Но ведь он думает, что у нее никого нет, потому что так думают и отец с матерью, и все немногочисленные друзья, которые остались у нее в Лоджполе. Отчасти ей нравилось делать вид, что она свободна, нравилось чувствовать себя желанной, к тому же находиться рядом с Дэвидом было легко. Не нужно было скрывать отношения и бояться, что Ливия будет щипать ее за щеки и отречется от нее из-за того, что она общается с человеком, которого мать винит в смерти Дианы.

Энджи знала, что Дэвид ожидает – и хочет – большего, чем просто дружба, и однажды в декабре она дала ему желаемое. Он ужинал у них поздно вечером, как теперь делал каждый четверг, и помог Энджи закрыть ресторан после того, как Роберто пожаловался на усталость и они с Ливией ушли. Энджи часто ходила домой пешком, потому что дом родителей находился примерно в миле от ресторана и прохлада помогала выветриться запаху чеснока, которым после проведенного на кухне дня пропитывалась вся ее одежда. Дэвид подождал, пока она погасит свет, еще раз проверит, выключены ли плиты на кухне, и запрет двери, а потом отвез ее домой. Когда она обернулась к нему, чтобы пожелать спокойной ночи, он потянулся к ней и обнял за шею. Энджи покраснела – то ли от тепла его руки, то ли от волнения – и тоже потянулась к нему и взяла в ладони его лицо. Дэвид подался к ней и поцеловал: губы у него были такие же теплые, как руки, и она, отстранившись, не убрала ладони с его лица, а он продолжал обнимать ее за шею. Они так и сидели в залитом лунным светом пикапе, глядя друг другу в глаза, и наконец Дэвид рассмеялся.

– Ты полна сюрпризов, Анджела Делука, – сказал он. – Но эти сюрпризы мне нравятся.

Как-то раз давно Дэвид уже называл ее Анджелой. Джулиан тогда внезапно уехал из Лоджпола, и Энджи шла по школьному коридору с урока биологии на изо, когда за спиной у нее вдруг раздалось:

– Анджела-а-а!

Она резко обернулась до того, как прозвучала последняя «а», потому что Дэвид произнес два первых слога – «Анджел». Так Джулиан называл ее в началке, и она отчасти ожидала увидеть его, хотя голос принадлежал Дэвиду. Она не знала, зачем Дэвид так ее назвал: чтобы занять место Джулиана или просто обратить внимание на его таинственное исчезновение, но в ней закипел гнев.

– Меня так никто не называет с четвертого класса, – выпалила она и скрылась в кабинете изобразительного искусства.

Но сейчас это имя прозвучало естественно, как будто он просто повторяет за Ливией, которая так звала ее на кухню, и Энджи тоже засмеялась. Он, наверное, уже и не помнит тот случай в школе.

– Меня так только мать называет.

– Я знаю, – ухмыльнулся он. – Ты не слишком похожа на Анджелу, но я подумал, что попробовать стоит. – Он снова поцеловал ее, на этот раз крепче. Он задержал ладони у нее на шее, один из пальцев проник под ворот ее свитера. Целуясь вот так, в машине, Энджи чувствовала себя подростком. Так легко и естественно, будто в Нью-Йорке ее и не ждал Джулиан.

Из-за закрытых жалюзи в гостиной пробивался голубой свет: это родители смотрят одиннадцатичасовые новости. Ливия сидит в своем кресле, Роберто дремлет на диване.

– Мне пора, – сказала Энджи, выворачиваясь из объятий Дэвида.

– Продолжим в следующий раз! – крикнул он ей вслед, пока она шла к двери.

Мать, сидя в кресле, подняла на нее глаза. От постоянного беспокойства ее губы приняли форму тонкой линии. Даже если она улыбалась, этого было не видно.

– Я, кажется, слышала пикап Дэвида?

Энджи кивнула. Теперь она еще сильнее чувствует себя девчонкой, которую после свидания с парнем допрашивает мать. Правда, в школе у нее был только один парень, и мать это знала. Как и сама Энджи, и впервые за вечер она почувствовала, как ее грызет совесть, спрашивая, что она делает и зачем.

– Он хороший человек, Анджела. Может, пора тебе уже остепениться и вернуться домой. Хватит жить одной в Нью-Йорке и пытаться стать художницей. – Мать оттолкнулась руками от кресла и встала. – Пойду спать. Поможешь отцу, когда пойдешь наверх?

Энджи снова кивнула, не желая разговаривать и боясь, что чувства ее выдадут, хотя и не могла понять, какие именно чувства испытывает.

Она села на диван, и Роберто проснулся и стал щелкать пультом, чтобы посмотреть что-нибудь кроме новостей.

– Ciao, carina, – прошептал он. – Как ты? Как прошел вечер?

– Все хорошо, пап. Ресторан закрыла, свет погасила, плиты выключила.

– Я не это имел в виду.

Энджи покраснела. Значит, они подглядывали через жалюзи, ну или по крайней мере обо всем догадались, услышав тарахтение дизельного пикапа Дэвида.

– Мама уже учинила мне допрос.

– Тебе с ним весело?

– Мне сейчас не до веселья, потому что я сильно волнуюсь за тебя, но Дэвид помогает мне расслабиться, – сказала она.

Роберто на минуту закрыл глаза, затем снова открыл. Отблески от экрана телевизора подсвечивали белки его глаз.

– Выбирай с умом, carina. Тебе нужен человек, который всегда будет рядом, который поддержит в трудную минуту.

Энджи кивнула и помолчала, чтобы посмотреть, к чему он клонит: предостерегает ли ее насчет Дэвида, или, может, всех мужчин вообще, или насчет чего-то совсем другого. Она уже несколько лет уклонялась от ответов на его вопросы о личной жизни, сочиняя, что занята работой или что никак не найдет подходящего парня. Роберто иногда говорил загадками, и его советы были настолько завуалированными и тактичными, что Энджи не понимала, советы это или нечто большее. Ей в каком-то смысле даже не хватало резкой прямоты Ливии, которая хотя бы компенсировалась полным отсутствием двусмысленности.

Роберто приподнялся на локте и пристально посмотрел на Энджи.

– С тех пор как погибла Диана, я пытался поддерживать твою мать, все эти годы. А поддерживать ее нелегко. Она бывает злой, грубой, мстительной. Ты и сама знаешь.

– Не представляю, как ты это терпел.

Подбородок у Роберто опустился, растянувшаяся кожа свесилась со щек.

– Все потому, что злиться проще, чем горевать. Некоторые со временем забывают разницу.

– Как мама.

– Да, как твоя мать. Но она может быть и доброй, и заботливой, и любящей. Она много работает. Она столько перенесла в детстве. И она подарила мне тебя и Диану. Я люблю ее и буду с ней, пока жив. А когда меня не станет, рядом с ней будешь ты.

Энджи кивнула. Это был не вопрос и не просто совет.

– Да, папа, обещаю.

– И тебе тоже нужен кто-то, Энджи. Кто-то, кто поддержит тебя, даже когда ты станешь не такой, как раньше. Ты должна быть уверена, что твой будущий муж – именно такой человек.

Ливия осуждала Энджи, сколько та себя помнит, но осуждение Роберто было для нее в новинку. Она не могла понять, что он имеет в виду и что ему известно. У Ливии и Роберто разные моральные принципы: мать ни за что бы не простила Энджи, узнав, что она до сих пор с Джулианом, а Роберто не простил бы ее за ложь. А она и есть лгунья. Энджи глубоко вздохнула, пытаясь не съежиться от взгляда Роберто и от груза расцветающей вины.

– Но что самое важное, – добавил он, – ты должна уметь поддержать себя сама. – Роберто снова лег на диван и закрыл глаза, отблески экрана по-прежнему мерцали на его лице.

Теперь Энджи все время держала телефон в сумке, поставив на беззвучный режим, чтобы в Лоджполе Дэвид не видел сообщения и звонки от Джулиана, а в Нью-Йорке Джулиан не видел сообщений и звонков Дэвида. Ей всегда удавалось поговорить или написать тому из них, кто был далеко, и поскольку в Лоджполе у нее был умирающий отец, а в Нью-Йорке – работа, и Джулиан, и Дэвид относились к ее отсутствию и молчанию с бо́льшим пониманием, чем должны были.

В Дэвиде все было медленнее, чем в Джулиане, но в глазах Энджи это не было недостатком, потому что он был и надежнее. Джулиан жил с головокружительной скоростью – лыжи в школе, алкоголь, работа – и с такой же страстью отдавался своим увлечениям. Ей нравился этот более медленный темп и то, что Дэвид иногда выбирал беговые лыжи вместо горных и порой проводил пятничные вечера дома, готовя рагу из мяса оленя, которого подстрелил в сезон охоты, а не шел выпивать в бар с коллегами. Он никогда не пил больше одной бутылки пива и не любил виски. Он всегда был готов быть рядом, всегда находил способ отпроситься с работы, когда она приезжала, всегда понимал, когда ей нужно успокоиться и сходить в горы, а когда помочь закрыть ресторан. И все же он был хлипким убежищем от охватившей ее жизнь бури, ее буксиром, пока она разрывалась между семьей и Джулианом. Он был противоположностью Джулиана так же, как Лоджпол был противоположностью Нью-Йорка. И Энджи, кажется, не возражала против этой перемены.

В Лоджполе, когда она разговаривала с Джулианом по телефону, идя по темным улицам домой из ресторана, у нее не всегда получалось вспомнить, каково это – прикасаться к его коже, ерошить ему волосы или находиться в его крепких объятиях, потому что он словно бы существовал только в Нью-Йорке. А в Нью-Йорке ей порой казалось, что Дэвид существует только в Лоджполе, хотя она практически слышала, как он подтрунивает над чьим-нибудь экстравагантным нарядом или жалуется на выхлопы от такси и автобусов.

Жизнь в двух мирах изнурила Энджи, и она гадала почему: из-за того ли, что любила (если вообще любила) и предавала сразу двоих, или из-за болезни Роберто и осознания, что он не поправится.

Однажды, когда в Лоджполе была уже поздняя ночь, а в Нью-Йорке – еще позже, и она шла домой и разговаривала с Джулианом, на Энджи спикировала сова. Размах ее тихих крыльев был примерно полтора метра, почти как рост Энджи, а когтистые лапы свободно висели в воздухе. Птица скользнула над ее головой и пролетела дальше прежде, чем Энджи успела понять, что произошло. Был март, и в это время совы обычно начинают вить гнезда для семьи, которой им только предстоит обзавестись. Роберто удивил всех, в том числе и врачей, тем, что был еще жив и, несмотря на слабость, сопротивлялся болезни.

– Господи, – сказала Энджи.

– Что такое? – обеспокоенно спросил Джулиан.

– Мной решил поужинать виргинский филин. Видимо, я сегодня похожа на кролика.

Джулиан на другом конце провода молчал – было слышно только его дыхание, хотя он, по идее, должен был рассмеяться.

– Джулиан?

– Сегодня суд вынес решение. По делу Рэнди. – Язык у Джулиана слегка заплетался, и Энджи не могла понять, пьян он или плачет. Судя по тому, как дрожит его голос, новости плохие.

– И что?

– Мы проиграли. По всем пунктам.

– Значит, пожизненное осталось в силе?

– Да.

– И больше ничего нельзя сделать? Подать апелляцию куда-нибудь еще?

– Это и была апелляция, – резко ответил он. – Ты же знаешь.

– Я хотела сказать… Не знаю. Это так несправедливо, что у меня даже нет слов.

– Мы ведь уже это обсуждали. Причина и в самом этом никудышном законе, и еще в том, что Рэнди – черный. Бороться с расизмом в этой системе почти нереально. Мы ведь столько раз об этом говорили, ты что, не помнишь?

– Джулиан, мне очень жаль. Правда.

Он вздохнул.

– Завтра мне придется сказать ему, что остаток жизни он проведет в тюрьме. Как мне это сделать?

– Я не понимаю, – сказала Энджи. – Ты же говорил, что он не принимал участия в ограблении и не стрелял. И на момент первого преступления ему было четырнадцать. Как его вообще могли приговорить к пожизненному?

– Когда ты возвращаешься? – спросил Джулиан жалобно, как ребенок.

– Ты ведь знаешь, – ответила Энджи. – Все как обычно, две недели я здесь, две недели – в Нью-Йорке.

Снова повисла тишина, и она услышала, как он сглатывает.

– Ты что, пьешь?

– Ты не можешь постоянно вот так бросать меня, – сказал он и повесил трубку.

Тишина в трубке гулко отдавалась у Энджи в ушах, и она захлопнула телефон и пошла дальше. Как и всегда, когда он пил, она и беспокоилась, и злилась, но больше не могла считать себя оскорбленной невинностью. Она могла и не оставаться здесь на две недели каждый раз. Было бы правильно вернуться в Нью-Йорк раньше срока и поддержать Джулиана, но ей просто этого не хотелось. Полная луна освещала чернильное небо, но затмевала созвездия, и единственное, о чем Энджи подумала, было: «Если тот филин вернется, то легко меня найдет». Она засмеялась – смех отдавался в ушах горьким эхом – и зашагала дальше.

В Нью-Йорке Джулиан с грохотом положил телефон на базу. Цветы, которые он купил для Энджи двадцать восьмого февраля, стояли в той же вазе, что и в прошлом году. Он старательно подливал им воды, но они выглядели так же одиноко, как было ему. Розовые бутоны осунулись и свисали со стеблей, будто головы на сломанных шеях, хотя сами цветы на вид казались абсолютно свежими.

Сила охватившей его печали удивила его. Джулиану казалось, что он подвел Рэнди, не смог исправить несправедливость. Он лучше многих знал, что трагедии происходят из-за стечения обстоятельств, набора фактов и действий, которые выстроились непредвиденным образом и вылились в неожиданный исход. Да, Рэнди совершил преступления, но то, что молодому парню, фактически вчерашнему ребенку, придется провести всю жизнь в тюрьме из-за решений, которые он принял, когда не был к этому готов, – действительно трагедия.

Но его печалило не только то, что он проиграл дело Рэнди. Он чувствовал себя еще более одиноким, чем когда родители выслали его из Лоджпола, одиноким как никогда. Еще более одиноким, чем в этом году на День благодарения, который он провел один, потому что Энджи улетела к родителям, хотя они с Джулианом всегда отмечали День благодарения вместе. Он не мог осуждать ее за желание провести праздник с умирающим отцом, но не мог и унять свою горечь. Если бы она рассказала родителям об их отношениях, он мог бы поехать с ней. Своей семье он сказал то же, что и всегда: что слишком занят, чтобы приехать. Весь день он просидел дома и спал на диване, пока по телевизору шли футбольные матчи, до которых ему не было дела, а потом наконец пошел съесть бургер и выпить пива в баре «У Оскара», где сидел за стойкой между двумя другими одинокими парнями.

В последнее время в Энджи изменилось что-то важное, и он не понимал что. И казалось, болезнь Роберто здесь ни при чем. Он видел, какой была Энджи после гибели Дианы, видел ее скорбь и печаль, и она все равно оставалась собой. Сейчас было по-другому. Она не просто переживала о надвигающейся смерти Роберто. Она почти что перестала быть собой. Она будто бы стала другим человеком, и Джулиан не знал, как с этим быть.

Ему казалось, что он проживает собственную трагедию, которая началась, когда Энджи купила косяк у того сраного оператора подъемника. Он дивился тому, как стремительно случилось в его жизни то мгновение, как каждое решение привело к следующему, как все они сошлись воедино, собрались в единую массу, набрали силу и понеслись под откос, словно перегруженный грузовик, у которого отказали тормоза, и избежать последствий было невозможно. Невозможно было остановиться, свернуть или отклониться. Но он знал тогда и знает сейчас, что нельзя вернуться в прошлое и все изменить. Наверное, так было и у Рэнди. И возможно, не только у него, а у всех клиентов Джулиана.

Он пошел в кухню, налил себе еще виски и увидел, что бутылка почти пуста, но не стал закрывать ее, а вылил остатки в стакан. Снова сел на диван и, уставившись на умирающие цветы, думал, как бы продлить им жизнь. Мать обычно добавляла в воду сахар в качестве подкормки. У них в квартире сахара не было, потому что Энджи никогда ничего не пекла и не видела смысла покупать то, что все равно бы не использовала, но Джулиан задумчиво посмотрел на свой стакан, сделал последний глоток и опрокинул оставшееся в вазу. Если человеческое тело умеет перерабатывать алкоголь в сахар, может, и цветы тоже. Коричневая жидкость выплеснулась в воду, приятной капелью стекая по толстым стеблям – словно дождь, просачивающийся сквозь крону дерева.