В декабре и январе Мартина и Джулиан старались делить задачи по делу Норы, но на практике решения принимал Джулиан, он же ездил на встречи с Норой и Шиханами, а Мартина была на подхвате. Джулиан как будто был партнером, а она – рядовым юристом, хотя он ее сын и практиковал только двадцать лет, а она его мать и практикует уже сорок пять. Но такая схема работала, и у Мартины оставалось время на изучение правоприменительной практики, на которую можно было бы сослаться в их деле. Она была благодарна Джулиану за помощь, зная, что не смогла бы представлять интересы Норы должным образом в одиночку. Гил Стаки продолжал наотрез отказываться от сделки о признании вины, и пару недель назад Мартина узнала почему: в Ассоциации юристов Колорадо ходил проект реформы ювенальной юстиции, направленной на ограничение права прокуроров судить подростков как взрослых и создание альтернативных услуг по социальной адаптации, а Стаки только что назначили председателем Совета прокуроров Колорадо, который больше всех сопротивлялся реформе. Однако знание того, почему он относится к Норе так строго, только подтвердило, что он, скорее всего, будет и дальше гнуть свою линию. Стаки по-прежнему говорил, что будет настаивать на пожизненном из-за жестокости преступления и потому что, по его мнению, Норино молчание сразу после его совершения свидетельствует об отсутствии раскаяния.

Джулиан летал из Нью-Йорка в Лоджпол и обратно трижды в неделю; он не мог надолго уезжать от основной работы и Маюми, к тому же она наконец уговорила его сходить к физиотерапевту и разобраться с болью в суставах, чтобы он снова мог бегать. Но что важнее, он должен быть рядом с Маюми на приемах у гинеколога. Срок небольшой, и они еще никому не говорили, но Джулиан все рассказал Мартине, когда она застала его за выбором прогулочной коляски в интернете. Мартина старалась не задавать Джулиану слишком много вопросов и ходила в детский магазин, только когда он уезжал в Нью-Йорк и не мог ее там застукать. Мартине не хотелось сглазить, но она не могла удержаться. Она бы с удовольствием на всю улицу заорала: «Я скоро буду бабушкой!» – но ограничилась тем, что тайком запасала в шкафу детские вещи: четыре книжки-картонки, погремушка в виде жирафа, набор деревянных кубиков, какие были в моде раньше, и флисовое одеялко.

Люди всегда стараются найти в плохом что-то хорошее, и в трагедии Шиханов хорошим для Мартины было то, что Джулиан вернулся домой. Всех этих лет отчуждения словно и не бывало. О смерти Дианы и его отъезде из Лоджпола они говорили лишь однажды: она начала было извиняться, но Джулиан покачал головой, а затем обнял.

– Это в прошлом, – сказал он. – Пусть там и остается. Я просто рад, что мы снова общаемся.

Теперь, когда он дома, Мартина почувствовала, что их связь, связь матери и сына, как будто восстанавливается. Может, это и странно, что они сблизились благодаря и плохому (борьбе за справедливый суд для Норы), и хорошему (воодушевлению от того, что Маюми беременна – секрет, которым они поделились только с Мартиной, потому что еще слишком рано), но Мартина не могла не замечать, что в ее жизнь снова прокралась радость.

Однажды вечером в феврале, когда Джулиан был в Нью-Йорке, а она – дома с Джеком, Мартина отложила бумаги по делу Норы и вытащила старый семейный альбом, чтобы освежить в памяти, как выглядели ее мальчики в детстве, чтобы вспомнить ту оставшуюся далеко в прошлом жизнь, когда она еще могла брать их на руки и представлять, кем они станут. Грегори тоже хочет детей, изучает возможность взять приемного ребенка или воспользоваться суррогатным материнством, и Мартина позволяет себе помечтать о том, что в будущем альбом заполнится фотографиями новых мальчиков и девочек – ее внуков и внучек, – хотя долгое время она считала, что этого так никогда и не произойдет.

Джека, который, свесив из открытой пасти розовый язык, спал рядом с ней лапами вверх на диване, в том старом альбоме не было. Тогда их с Сайрусом мир вращался вокруг сыновей. На пожелтевших фотографиях, снятых в то время, когда чаще всего делали только один кадр, потому что пленка стоила дорого, запечатлена неидеальная, но счастливая семья: у кого-то закрыты глаза, кто-то улыбается, кто-то хмурится. Джулиан с Грегори играют в песочнице на заднем дворе, Грегори такой маленький, что Джулиан ради смеха наполовину закопал его в песок. Джулиану где-то десять, он примеряет новые лыжи, которые нашел под рождественской елкой, и улыбается, показывая ямочку на подбородке, а Грегори раскладывает на полу игру «Невероятный Халк». На более поздней фотографии Джулиан и Сайрус стоят у раковины и Сайрус показывает сыну, как сбривать пушок над верхней губой, а на следующей фотографии Джулиан нагибается над раковиной и показывает на практически несуществующие волоски, которые будто бы в ней разглядел. На всех фотографиях у Джулиана и Грегори гладкие, по-детски пухлые щечки, умиляясь которым Мартина целовала сыновей в лоб, и густая шевелюра. Теперь черные волосы Грегори тронула седина, а светлые волосы Джулиана начали редеть. Невольно Мартина думает, не являются ли эти внешние метаморфозы отражением того, что происходит у них в душе: может, редеющие волосы у Джулиана – показатель всего, что у него забрали, всего, что уже не вернуть.

Джек переворачивается и сбивает с дивана документы, и, когда Мартина наклоняется их поднять, из бумаг выпадает старая семейная фотография Шиханов. Нико здесь, должно быть, семь или восемь, Нора на год младше. Энджи дала ей фото, чтобы Мартина запомнила Нико таким, каким он был.

– И Нору, – добавила Мартина, и Энджи улыбнулась и прикоснулась к фотографии.

– Да, – сказала она. – И Нору. Нас всех.

Голова у Энджи теперь почти всегда ясная, ее зашкаливающая тревожность сменилась оцепенением, хотя, возможно, она просто свыклась со своей новой реальностью, и эти слова она произнесла не с лихорадочным отчаянием, а с грустью.

На фотографии Нора и Нико устраивают возню: Нико щекочет Нору, и она смеется. Они излучают ту же детскую трогательность, что и Джулиан с Грегори на своих ранних фотографиях, ту самую, что есть в каждом ребенке, пока его не поломает мир – или наоборот, – только волосы у детей не светлые и темные, а светлые и рыжие. У них, правда, отняли больше, чем у Джулиана с Грегори. Гораздо больше. Мартина внимательно рассматривает фотографию, пробегая пальцами по лицу Нико, и думает: каким бы он вырос, кем бы стал, будь у него такая возможность?

Она слишком разбита, чтобы по пути в спальню перешагивать скрипучую ступеньку, на которую никогда не наступает Джулиан. Усталость – постоянная спутница Мартины с тех пор, как Дэвид постучался к ней в октябре. Она закрывает дверь и включает потолочный вентилятор на полную мощность, чтобы поспать спокойно. Если снова что-то произойдет и Дэвид будет стучаться, она просто не услышит.

На следующее утро Джулиан звонит ей на мобильный, когда она выпускает собаку пописать. На часах пять тридцать утра, и Мартина слишком утомлена, чтобы вести Джека гулять на кладбище. Она стоит в дверях, надеясь, что холодный воздух ее взбодрит, но начинает понимать, что, возможно, не просто устала из-за дела Норы.

– Гил наконец-то перезвонил, – говорит Джулиан.

– И? Есть подвижки?

Джек, ленясь идти на траву, стоит на дорожке и беспрерывно лает, и Мартина вглядывается в темноту. В поле напротив дома светятся чьи-то глаза. И не одна пара, а несколько. Учитывая, как низко они от земли, это не может быть стадо лосей, думает она, скорее рыскающие по округе койоты.

– Нет. Уж лучше бы он вообще не звонил. Тогда я хотя бы мог надеяться, что он будет снисходителен к тринадцатилетнему ребенку.

Грудь у Мартины сдавливает, слова Джулиана тают, и она вдруг понимает, что дело не в стрессе и не в реакции на отказ Гила от переговоров. Голова у нее кружится, и Мартина пятится в дом и садится, не ответив Джулиану и не закрыв дверь.

– Мам? Ты меня слышишь?

Она хватается за грудь, охает и всем телом оседает на стул.

– Это сердце, – шепчет она, вешает трубку и успевает набрать «девять один один», прежде чем теряет сознание.

Джек влетает в дом и воет. Нюхает Мартину, снова воет, а затем семенит к дверям, где стоит и охраняет Мартину от виднеющихся в поле глаз.

На другом конце провода Джулиана захлестывает паника, и он чуть не проливает кофе на бумаги по своему последнему делу со смертным приговором. Одышка, усталость, запавшие глаза. Все это время дело было в ее здоровье, а не в возрасте и тревожности. Он вернулся в Нью-Йорк из-за работы и собственных обследований, хотя у него, скорее всего, ничего серьезного, и теперь он в трех тысячах километров от Мартины и не может помочь ей. Она его мать, она старше и хрупче. И почему только он не уговорил ее показаться врачу, не занялся ее здоровьем вместо своего? В телефоне раздается гудок: она или повесила трубку, или, может, уже умерла.

Пока он звонит в полицию Лоджпола, чтобы они отправили скорую, бежит домой собирать вещи, берет такси до аэропорта Ла-Гуардия и пишет Маюми, что срочно уезжает, проходит два часа. Мартина не ответила на его сообщения, из больницы никто не звонил. Он уже так давно не живет в Лоджполе, что не знает ничьих номеров, только номера Энджи и Дэвида, но он не может просить их о помощи, потому что сам должен помогать им. Наконец он звонит по общему номеру в больницу, и его переключают на медсестру с отрывистым голосом, по которому непонятно, доброжелательна она или нет, и она сообщает только, что у Мартины проблемы с сердцем и что врачи ею занимаются. В ожидании посадки он звонит всем знакомым врачам, и все как один говорят одно и то же: не паникуй. Да, она могла умереть, но не умерла, иначе бы тебе сразу сказали. Может, ей просто нужен стент. «А может, – думает Джулиан, – ей понадобилось шунтирование или что-нибудь посерьезнее».

Джулиан уже проходил через это, когда умер Сайрус, но второй инфаркт убил его так быстро, что, когда Джулиану позвонили, Сайрус уже скончался. А своего биологического отца, Теодора, от которого осталось лишь имя, он не помнил: тот погиб, запнувшись на тротуаре и вылетев на проезжую часть, когда Джулиану не исполнилось и года, и потому после смерти Сайруса он впервые испытал боль потери близкого человека и скорбь от осознания, что никогда больше его не обнимет. Когда погибла Диана, ему было грустно, но она все-таки была сестрой Энджи, и Джулиан был охвачен не скорбью, а стыдом и угрызениями совести. И конечно, он потерял Энджи, но только из-за собственной глупости, из-за неспособности понять, что иногда прощать больше невозможно, но он знал, что она по-прежнему где-то там, что где-то в Колорадо бьется ее сердце. Но оставшегося родителя Джулиан потерять не готов.

Когда самолет начинает снижаться, Джулиан не обращает внимания ни на вид из иллюминатора, ни на восхищенные голоса лыжников, а включает телефон сразу, когда тот, по его мнению, уже может поймать сеть, хотя они еще не приземлились. Телефон тут же оживает и выдает серию уведомлений, и Джулиан догадывается отключить звук, только когда сосед по креслу бросает на него раздраженный взгляд. Маюми, секретарь, друзья-врачи, длинное голосовое из больницы, в котором говорится, что Мартину закончили оперировать. И сообщение от Энджи: она ждет его у входа в аэропорт.

Он толкает дверь и, моргая, выходит на зимнее солнце, которое отражается от снега и металла. Джулиан ни за что бы не подумал, что Энджи его встретит, но вот она, стоит на тротуаре в расстегнутой куртке, засунув руки в карманы джинсов.

– Помнишь Дженнифер из школы? Она работает в больнице медсестрой. Она позвонила мне, потому что читала в новостях, что твоя мать занимается делом Норы, – говорит Энджи и торопливо добавляет: – Правда, так нельзя, поэтому не говори никому.

– Но откуда ты знала, каким рейсом я прилечу? – Он вдруг неожиданно чувствует скованность и неловкость. Они еще не оставались наедине, не говорили ни о чем, кроме Норы и Нико.

– Позвонила тебе на работу и выпытала у секретаря.

– Дженнифер что-нибудь говорила о моей матери?

– Все нормально, Джулиан. С ней все будет нормально. Она не… С ней все будет хорошо.

На глазах у него выступают слезы, и он не хочет, чтобы Энджи их видела, потому что у нее в семье все совсем не нормально. Ее доброта шокирует Джулиана так же, как и известие о том, что мать не умерла.

– Ей поставили стент, – говорит Энджи. – Шунтирование не понадобилось, ничего такого.

Он пытается сглотнуть ком в горле.

– Но, Джулиан… У нее слабое сердце. Видимо, с ним уже давно что-то было не так, но она не обращала внимания на симптомы. У нее сердечная недостаточность, ей потребуется реабилитация и придется провести несколько месяцев дома, пока не поправится.

Энджи обнимает его – делает то, что ему хотелось сделать с самой первой встречи по делу Норы, но он не мог, не при Дэвиде, не при матери. Энджи приподнялась на цыпочки и, став с ним почти одного роста и каким-то образом окутав его своим более миниатюрным телом, притянула его голову к себе на плечо. При воспоминании о том, каково это, об утешении, которое он много лет назад не ценил, его затуманенное сознание затапливает эмоциями.

– Энджи, мне так жаль, – шепчет он. – Что так вышло с Нико и Норой, что тебе приходится проходить через все это, и… Прости за все. Мне очень, очень жаль.

Он поднимает голову: в глазах у Энджи стоят слезы – лужицы над темными кругами и под тревожными морщинками, которые теперь углубились. Он и сам дает волю слезам, слезам облегчения и скорби, и они с Энджи стоят, обнявшись, на тротуаре, а мимо проходят спешащие начать отпуск туристы с чемоданами на колесиках и сумками, до отказа набитыми лыжным снаряжением.

Палата Мартины расположена в западном крыле больницы, окна там выходят на гору Майнерс-пик. К тому времени, как они добираются туда и заканчивают разговор с врачом, заходящее солнце окутывает палату розовым светом. Мартина не спит, и, когда входят Джулиан и Энджи, ее глаза загораются.

– Я думал, ты…

– Умерла? – говорит она медленно и немного неразборчиво из-за анестезии и печально улыбается. – Так легко ты от меня не отделаешься, Джулиан. Я, конечно, старая, но не настолько.

– Нет, – торопливо говорит он, – я думал, ты спишь, или под обезболивающими, или… Не знаю, на ИВЛ например. Как ты?

– Мне всего лишь ставили стент, так что дали только валиум, – отвечает Мартина. – Хотя могли бы дать и чего-нибудь посерьезнее.

Джулиан осторожно обнимает мать, и на него накатывает облегчение. Когда-то было время, от которого у него не осталось никаких воспоминаний, но Джулиан точно знает, что оно было – время, когда мать была для него всем миром, когда мир состоял только из них двоих. Период между двумя его отцами, до рождения Грегори, до того, как они уехали из Нью-Йорка. Фотография из того времени стоит у Мартины на фортепиано. Она сидит на скамейке в парке и подбрасывает Джулиана на коленях, улыбаясь тому, как он тянется к ее лицу. Наверное, он тоже был для нее всем миром. Он сидит на краешке стула у койки Мартины, все еще сжимая ее руку.

– Мам, я же говорил, что тебе нужно к врачу. Пока никакой юриспруденции. Тебе нужно минимизировать стресс.

Мартина поднимает перед его лицом руку, таким же жестом она дает Джеку команду «Стой!».

– Давай не будем сейчас об этом. Иметь проблемы со здоровьем в семьдесят два года – это нормально. Знаю, мне нужно было заняться собой раньше, но сейчас я здесь, со мной все хорошо.

В палате повисает тишина.

– Вообще-то благодаря валиуму у меня все даже прекрасно, – добавляет Мартина. Лицо у нее бледное, а морщинистая кожа вокруг глаз натянулась туже, чем обычно, но подбородок расслаблен. – Давай сменим тему.

– Мне пора, – говорит Энджи, отступая в коридор. – Я просто подвезла Джулиана.

– Оставайся, – говорит Джулиан, пододвигая к койке Мартины еще один стул. – Можем поговорить о Норе, обсудить дальнейшие шаги.

– Нет, – одновременно говорят Мартина и Энджи и улыбаются друг другу.

– Мое счастье, – говорит Энджи.

– Поговорим о чем-нибудь позитивном. – Мартина на пару секунд закрывает глаза, затем открывает. – Никакой юриспруденции, ты сам сказал. Как в этом году лыжный сезон?

Теперь печальной становится Энджи.

– Я уже пару лет не катаюсь. Я настолько потеряла форму, что, наверное, упаду, если слишком разгонюсь.

– Помнишь, как Джулиан упал в последний день сезона, когда катался в одних плавках? – спрашивает Мартина.

Энджи смеется, и впервые с того дня, как он взялся за дело Норы, Джулиан видит, как ее лицо просветлело, впервые кажется, что она все та же, что и раньше, и облегчение от этого зрелища перевешивает тревогу из-за разговора о лыжах (и падениях с лыж) в этой палате именно с этими людьми.

– Да! Мы были в десятом классе, тренер тогда подбил всю команду кататься в купальниках. Джулиан так выпендривался, раскидывал в прыжке ноги и руки, крутил триста шестьдесят, но плохо приземлился. Это было что-то, его палки с лыжами по всему склону собирали.

– Причем прямо под подъемником, – признает Джулиан. Он до сих пор помнит, как ему тогда было неловко. Люди на подъемнике кричали и улюлюкали, пока он поднимал палки и ближайшую лыжу, а потом спускался на ней, чтобы подобрать вторую, которая уехала метров на девяносто вниз.

– Домой ты вернулся с очень сильно ушибленным самолюбием, – хихикает Мартина.

Если она, как девчонка, хихикает над падением с лыж, видимо, эффект валиума еще не прошел, но, может, смех пойдет ей на пользу. Джулиан думает о том, о чем не позволял себе думать уже долгое время: как сложилась бы его жизнь, если бы Диана не погибла? Он научился жить с горечью от несчастного случая и ее смерти, но с тех пор, как он последний раз вспоминал о лыжах, прошло очень много времени. В отпуск они с Маюми ездят во Флориду и в Японию и иногда в Вермонт, чтобы полюбоваться сменой листвы, но только в октябре, а чтобы кататься на лыжах – никогда. Он бегает, Маюми занимается пилатесом. Вечером по пятницам они ходят на стендап, а по утрам в воскресенье – на бранчи. Лыжный городок, мать и Энджи – такой была бы его жизнь, пойди она по другому сценарию? Они бы смеялись, вспоминали былые времена, и не было бы ни Нико, ни Норы, ни Дэвида? Мартина с Энджи все еще смеются, но вспоминают уже другое: как Джулиан однажды разыграл учителя. Он откидывается на спинку стула, пораженный тем, как стремительно развивались события этого дня, и отчасти ему хочется, чтобы этот мираж не рассеивался.

По пути из больницы к дому Мартины Энджи и Джулиан проезжают мимо здания, где находится ресторан «У Делука», и Джулиан удивляется, увидев вывеску «Лоджпольской пивоваренной компании». Энджи не упоминает ни о Норе, ни о суде, и Джулиан тоже об этом не заговаривает. Он знает, как тяжело жить, все время думая о катастрофе.

– Ваш ресторан – теперь пивоварня? – спрашивает он, отворачиваясь от окна минивэна.

– Вроде того. Здание до сих пор принадлежит маме, но, когда у нее развился Альцгеймер, я сдала его, чтобы платить за пансионат.

Энджи делает короткий вдох, будто хочет сказать что-то еще, и Джулиан, подождав, спрашивает:

– И?..

С минуту она молчит, а потом качает головой.

– Да ничего. Я просто думала, как странно, что раньше родители заботились о нас, а теперь все наоборот. Странно, что мы уже такие старые.

Энджи подъезжает к дому Мартины. Поколебавшись, она накрывает ладонь Джулиана своей.

– Знаю, сегодня был напряженный день, и еще какой, но я рада, что с ней все хорошо.

Джулиан подавляет порыв притянуть ее к себе и поцеловать – все кажется таким привычным, как будто не было этих шестнадцати лет, как будто они не расставались, как будто он здесь не потому, что один ее ребенок от другого мужчины убил второго, но у нее есть Дэвид, а у него – Маюми. Джулиан говорит Энджи спасибо за то, что она его подвезла, касается ее щеки, выходит из машины и осторожно закрывает дверь, чтобы она не хлопнула.

В тот вечер Джулиан берет Джека с собой в постель: отчасти чтобы рядом с ним был кто-то теплый, и отчасти потому, что, наверное, этот день подкосил старого пса так же, как и его самого. Мартина снова стала самой собой: резкой и прямолинейной. Оставив дома багаж и поработав, Джулиан вернулся в больницу, но после ужина мать прогнала его, заявив, что хочет спать. Лежа под одеялом, он звонит Маюми, но не упоминает, что обнимал Энджи. Это объятие было незначительным, но в то же время значимым, но это невозможно было бы объяснить, не задев ее чувства. Вместо этого он, рассказав новости о Мартине, спрашивает, как прошел ее день: отступила ли утренняя тошнота, сколько пациентов она приняла сегодня, какое мороженое она сейчас ест – орео или мятное с шоколадной крошкой.

– Никакое, – отвечает Маюми слишком быстро. – Ну ладно, и то и другое. Но я просто не могу удержаться.

– А ребенку какое больше нравится? – поддразнивает Джулиан.

Она смеется.

– Пока не знаю, еще слишком рано. Наверное, буду есть, пока не пойму.

Когда он только познакомился с Маюми, то волновался, что всегда будет сравнивать ее с Энджи, но время шло, воспоминания о прошлой жизни поблекли – так постепенно, что он даже не заметил, как перестал думать об Энджи, пока однажды утром не проснулся и не осознал, что с Энджи был прежний Джулиан: человек, которого он знал давным-давно и помнил смутно. Тем вечером, повесив трубку, Джулиан понял, что прошлого себя подавить не получится, по крайней мере пока он защищает Нору.

На протяжении всего дня, пока он занимался Мартиной, они с Энджи не разговаривали о Норином суде, но теперь, когда он лежит на матрасе, уже тридцать лет как продавленном в одном месте, и эту вмятину чувствуешь, как ни ложись, мысли о той сумятице, что предстоит дальше, снова его настигают. Вечно избегать этой темы не получится, ведь пока что они только терпят поражения. Дело Норы, судя по всему, все-таки будет рассматривать окружной суд, и она окажется вне системы ювенальной юстиции, без шанса зажить когда-нибудь нормальной жизнью. Если Гил Стаки победит, Нора больше не увидит дневного света, разве что из-за ограждения из рабицы с колючей проволокой наверху.

С виду кажется, что Энджи в целом в порядке – это не та Энджи, которую он когда-то знал, но она более уравновешенная и не такая нервная, будто свыклась с мыслью, что ее сын мертв, а дочь может провести остаток жизни в тюрьме, и опустила руки. Нора как будто тоже с этим свыклась. Когда Джулиан приходит к ней, она рассказывает о подругах, домашке по рисованию и математике так, будто она и должна находиться в изоляторе, будто там ее новый дом. Возможно, это поведение деланое – защитный механизм, но Джулиан не знает, как ему себя вести. Он, конечно, уже сталкивался с подобным, он консультировал несовершеннолетних и обсуждал детали процессов с их родителями (если у детей вообще были родители или кто-то, кому они небезразличны), но сейчас все по-другому. Он чувствует с Энджи, Норой и Нико связь, которую не понимает.

В этом деле он не просто адвокат подсудимой. А кто – он не знает.