В день, когда Джулиану исполнилось двадцать шесть, его руководитель из числа партнеров пригласил всех младших судебных юристов выпить – отпраздновать не день рождения Джулиана, об этом он не знал, а его первую победу в суде. Дело было некрупное и ничего не значило для фирмы в плане денег и престижа, поэтому Чарли позволил Джулиану произнести вступительную и заключительную речь, и судья вынес решение в пользу их клиента.

– Первый год в качестве младшего юриста и выиграл первое же дело? Этот малый далеко пойдет! – одобрительно воскликнул Чарли. Они уже вернулись в офис «Симпсон, Говард и Харрисон» и стояли в холле. Фирма снимала этажи с двадцать пятого по сорок третий, и Чарли и его отдел защиты по уголовным делам занимали весь сорок третий этаж. На стенах – невыразительные картины, на полу – жесткий ковролин. Несколько младших юристов и партнеров выглянули из своих кабинетов и присвистнули.

Чарли шутливо двинул Джулиана в плечо, но немного перестарался, и тот чуть не упал, но не мог перестать улыбаться. Ему хотелось скорее сообщить новость Энджи.

– У меня сейчас телефонные совещания, но давайте закончим в пять тридцать и пойдем отпразднуем в лучший бар на земле. – Чарли нырнул в свой угловой кабинет с видом на Бруклинский мост. Секретарши вежливо похлопали, а потом снова застучали ногтями по клавиатурам.

– А какой бар он считает лучшим на земле? – спросил Джулиан, не обращаясь ни к кому конкретно. Все уже снова исчезли в кабинетах, но секретарша Чарли, сидящая за своим столом, улыбнулась ему.

– Ой, ты не так понял. Это название бара – «Лучший бар на земле».

– А, – сказал Джулиан, радуясь, что никто больше не слышал его вопроса.

– Он туда ходит, когда у него хорошее настроение, – добавила секретарша и продолжила стучать по клавиатуре, хотя все еще смотрела на Джулиана. – Это бар во Всемирном торговом центре.

– А, – снова сказал Джулиан, но теперь уже обескураженно. Однажды он пообещал Энджи отвести ее в ресторан в ВТЦ, и идти без нее было как-то неправильно, пусть даже это просто бар. К тому же в противоположном конце от Бруклина, где они договорились поужинать в восемь в их любимом французском ресторане. Он находился на Седьмой улице, недалеко от их новой квартиры, и он быстро прикинул, как долго придется возвращаться из бара до метро. Если Чарли не будет заказывать слишком много коктейлей и если поезд придет вовремя, он успеет. Джулиан улыбнулся секретарше и поспешил в свой кабинет, чтобы позвонить Энджи и предупредить, что, возможно, немного задержится.

Наступило пять тридцать, затем шесть. Наконец в половину седьмого Чарли открыл дверь своего кабинета и прокричал: «Пора!» – как будто это не его все ждали целый час. Партнеры уже ушли, но рядовые юристы, которые не могли распоряжаться своим рабочим временем сами, сидели словно к стульям приклеенные, пока не услышали в холле его крик. Джулиану нравился Чарли: он ни на кого не орал из-за промахов, а когда велел Джулиану поработать на выходных, всегда делал это вежливо, как будто у него была возможность отказаться, но Джулиан и остальные младшие юристы хорошо знали, что указания Чарли, в том числе те, что не касаются работы, не стоит игнорировать. Чарли, которому было за пятьдесят, недавно развелся и постоянно забывал, что у других, помимо работы, есть личная жизнь. Джулиан оставил Энджи еще одно сообщение и помчался за направляющимися в бар коллегами. Он надеялся, что Энджи еще в галерее и успеет его прослушать.

Для вечера понедельника «Лучший бар на земле» оказался неожиданно загружен и для бара неожиданно пафосен. Здесь были танцпол и диджей, и знак гласил, что после девяти ожидается живая музыка – классический фанк. Чарли заказал для всей компании из семерых человек двойные мартини и снова хлопнул Джулиана по плечу. Плечо у Джулиана после этих поздравлений уже побаливало, но он был не прочь побыть в центре внимания. Чарли попросил столик у окна, произнес тост и залпом выпил свое мартини. Большинство коллег только пригубили. Джулиан быстро опрокинул свою порцию, надеясь, что надолго они в баре не задержатся, но не успел он поставить на стол пустой бокал, как Чарли заказал еще.

– Прошу прощения, – сказал Джулиан. – Мне нужно в уборную.

Он побежал к телефону и снова попытался дозвониться до Энджи, на этот раз домой, но пришлось оставить новое сообщение.

За их столиком трое коллег разглядывали вид, остальные уплетали из металлической миски на ножке картошку фри. Джулиан взглянул в окно и выпил второе мартини.

Здание окутала завеса тумана, но достаточно тонкая, чтобы огни города сияли сквозь дымку. Джулиан почти пожалел, что у него нет фотоаппарата, чтобы заснять этот вид для Энджи, пусть даже пару лет назад, когда они были на смотровой, ее не очень впечатлило.

– Джулиан, – сказал Чарли. – Нам нужно обсудить твое следующее дело. – Он взял последнюю пригоршню картошки фри и положил на свою салфетку. – Как насчет того, чтобы вести его самому?

Либо становилось шумнее, либо коктейли были крепче, чем казалось.

– Вести самому?

Чарли ухмыльнулся.

– Да-да. Дело на условиях pro bono, в Нью-Джерси, но работать над ним будешь полностью сам. Если понадобится помощь, я проконсультирую.

Джулиан допил второй коктейль и подался вперед.

– А что за дело?

Их коллеги были уже на танцполе, подпрыгивали под ремикс песни «Бисти бойз», которую поставил диджей, так что за столиком остались только они с Чарли.

– Наш подзащитный – несовершеннолетний. Ну то есть первые два преступления он совершил еще подростком, первое – в четырнадцать, второе – в шестнадцать, а вот третье – уже в двадцать.

– Закон трех ошибок? – Джулиан выпрямился. Он работал над парой подобных дел в университете, но только вместе с командой юридической клиники по уголовному праву. Клиника занималась как делами, связанными с законом трех ошибок, так и смертными приговорами, и именно эта работа сподвигла его пойти в адвокаты, а не в корпоративное право, как его одногруппники. Согласно закону трех ошибок, люди, трижды осужденные за тяжкие преступления, приговариваются к пожизненному заключению без права на условно-досрочное освобождение. Из-за существования законов, которые исключают возможность судебного усмотрения для ранее судимых, они часто получают несоразмерные преступлениям сроки. Джулиан решил, что пусть уж лучше его первым самостоятельным делом будет дело, связанное с законом трех преступлений, а не со смертным приговором. Ставки тоже высоки, но по крайней мере никто не умрет, если он не справится.

Официантка принесла еще мартини, и Джулиан пригубил одно, а потом выпил. На вкус оно было как вода: видимо, бармен не стал добавлять вторую порцию джина. Джулиан не мог поверить своему счастью. Как адвокату ему именно этого и хотелось: работать в одной из лучших юридических фирм Нью-Йорка и заниматься экономическими преступлениями, а в свободное время вести важные дела на условиях pro bono. Летом после первого курса он стажировался в компании, специализирующейся на корпоративном праве, но эта работа казалась ему бездушной. После второго курса он устроился на практику в «Лигал эйд», где занимался уголовными делами и жалобами на жилищные условия. Ему нравилось помогать людям, но закрывать кредиты на ту зарплату было невозможно.

В «Симпсон, Говард и Харрисон» два этих мира идеально сочетались, а теперь у него еще и появился шанс помогать тем, кто столкнулся в системе правосудия с несправедливостью. Джулиану не довелось узнать, на какую сторону склонилась бы чаша весов правосудия, если бы в связи со смертью Дианы началось разбирательство. Траву принесла Энджи, она же предложила ее покурить. Алкоголь принес Джулиан, но выпила его Энджи. Смотреть за Дианой должны были оба, но оба отвлеклись, поэтому он и помчался вниз, чтобы перехватить ее, пока Энджи рвало у трассы. Было темно, и Диана стояла под гребнем, с которого он прыгнул. Он врезался в нее, но из-за чего именно она погибла – из-за столкновения с ним или с деревом? Может, если бы его причастность взвесили на таких весах, он не оказался бы в этом чистилище незнания, не мучился бы вопросом, виноват ли он и если да, то насколько, и, может, ему не пришлось бы уезжать из Лоджпола, бросать лыжи, скрывать отношения с Энджи и, что хуже всего, скрывать правду от нее. Берясь за уголовные дела на общественных началах, он сможет помогать тем, кого обвинили ложно, или, возможно, на почве расизма, или бедности, или просто из-за неудачного стечения обстоятельств, и кому пришлось столкнуться с последствиями, которых они не заслужили. Может, исправив чужие ошибки, Джулиан сможет искупить свою.

– Нашего клиента, Рэндалла Мартина, в четырнадцать лет осудили за то, что он стоял на стреме во время ограбления заправки. Он был с тремя другими преступниками, взрослыми. В шестнадцать его осудили за нападение, хотя большинство свидетельских показаний говорит о том, что это была самозащита, – сказал Чарли.

Джулиан потянулся к одному из мартини за оливкой, затем взял и бокал. Если он опоздает, Энджи поймет. Это важно.

– Разве его не должны были судить как несовершеннолетнего?

– В первый раз так и было. Но во второй его автоматически судили как взрослого, и прокурор отказался переквалифицировать содеянное в преступление небольшой тяжести. Кстати, в противном случае применить закон трех ошибок бы не вышло, но прокурор был убежден, что Рэндалл как раз из сверххищников, которым не место на свободе. Рэндалл отсидел за нападение, его освободили досрочно за примерное поведение. Но в прошлом году его арестовали в третий раз, ему тогда было двадцать. Они с еще одним парнем ездили на машине и продавали марихуану, и его напарник ограбил продуктовый магазин и выстрелил в продавца, пока Рэнди продавал траву на парковке. По закону трех ошибок его приговорили к пожизненному без права на УДО.

– За два преступления в подростковом возрасте? И всего лишь продажу травы? – Джулиан заметил, что язык у него заплетается, и осекся. Чарли здоровый, с брюшком и румяными щеками, и, когда дело касается выпивки, угнаться за ним непросто. Джулиану не хотелось выглядеть перед ним пьяным.

– Ну, прокурор утверждал, что Рэнди – соучастник ограбления и покушения на убийство, хотя тот другой парень сказал, что он только продавал наркотики. – Чарли допил свое мартини и вытер верхнюю губу. – Предстоит апелляция. Положение у Рэнди невыигрышное, но, думаю, ты согласишься, что преступления, совершенные в подростковом возрасте, особенно четырнадцатилетним ребенком, которого, вероятно, к этому принудили взрослые, не должны идти в зачет.

– Я сделаю все, что смогу. – Джулиан взглянул на часы. – Мне, пожалуй, пора. Я должен был встретиться с Энджи в ресторане еще час назад – у меня сегодня день рождения.

– Да ладно, – сказал Чарли. – С днем рождения, парень. Беги, увидимся завтра.

Джулиан помчался на Фултон-стрит и вскочил на поезд, идущий по маршруту С, но, когда добрался до «Жан Маршана», было почти девять тридцать. Через большое окно он увидел, что Энджи сидит в глубине ресторана за столиком на шестерых, а не на двоих, как он ожидал. На всех тарелках, кроме одной, лежали остатки еды, а на бокалах виднелись красные потеки. На другом конце стола – три коробки и подарочный пакет. Его дожидалась не только Энджи. Джулиана охватил ужас, тяжесть которого дошла до самых кончиков пальцев и задушила всю его эйфорию. Он вошел.

– Даже не думай оправдываться, – сказал она, подняв руку. Глаза у нее покраснели, как будто она плакала.

– Ты не получила сообщения?

– То, в котором ты сказал, что пойдешь выпить и ненадолго опоздаешь? Да, получила. Но сейчас девять тридцать.

– Я думал, мы будем вдвоем. – Он обвел рукой пустые стулья. – Прости. Я не мог отказать Чарли.

– Вообще-то, Джулиан, ты можешь отказаться, особенно в день рождения. – Она допила свой бокал вина и встала. – Это был сюрприз, но Кэролайн с Ишей и Майлз с Лилой уже ушли. Им всем завтра на работу. И мне, кстати, тоже.

– Энджи, прошу. Извини. – Он знал, что она слышит, как заплетается у него язык, и поморщился.

Энджи втянула носом воздух и скривилась.

– Мы уже давно не в колледже, Джулиан, а ты все еще ведешь себя как маленький.

Он терпеть не мог, когда на лице у Энджи появлялось такое выражение, но схватил ее за руки.

– Мне жаль, правда. Это было по работе, мы праздновали завершение моего первого дела.

– Ты уже говорил. В сообщении.

– И еще мне поручили вести одно дело самостоятельно, – сказал он. – Давай хотя бы поговорим, пока я ем?

– Ладно, – ответила Энджи. Она снова села и разгладила юбку. «Ладно» она говорила, когда по-настоящему злилась, а в последующие дни не разговаривала с ним и, живя с ним в одной квартире, вела себя так, будто не замечает его.

Джулиан подавил вздох и открыл меню. Жаль, что он опоздал, но Энджи не понимает, каково это – работать в юридической фирме. И он ведь выиграл свое первое дело. Нет ничего плохого в том, чтобы немного это отметить.

Насчет игры в молчанку Джулиан не ошибся. Три следующих дня они избегали друг друга, стучась в дверь ванной, куда в обычной ситуации один вломился бы почистить зубы, пока другой принимает душ. Чем больше Энджи злилась на него за опоздание или за выпивку (никто из них до конца не понимал, за что именно, но, скорее всего, за все сразу), тем больше он злился на ее злость. Каждый раз он соглашался выпить еще порцию отчасти из-за нежелания до конца понимать, что означает это выражение ее лица. Была и другая причина, которую он сам не желал признавать, но и не мог игнорировать: иногда лицо Энджи и весь ее подход к их отношениям напоминали ему о секрете, который Джулиан хранил уже почти десять лет – как для своего, так и для ее блага.

Они ходили кругами, и злость нагнетала в квартире такое напряжение, что, казалось, этот надувшийся пузырь вот-вот лопнет. Энджи все думала о случившемся, об испорченном сюрпризе, о выброшенных на ветер деньгах, которыми не могла себе позволить разбрасываться, об их друзьях, которые сидели и ждали Джулиана, но больше всего – о том, что он безостановочно работает и безостановочно пьет. Раньше она не воспринимала эту его привычку как пьянство, но, раз об этом задумавшись, больше не могла думать иначе. Она находилась по вечеринкам в колледже, особенно на первом курсе. Это был легкий способ затереть прошлое, забыть о Лоджполе, о работе официанткой в «У Делука» и о том, как она разочаровала родителей, решив изучать искусство. А главное – забыть о случившемся, чтобы всякий раз, когда она доставала из прикроватного столика фотографию Дианы, было не так больно. Весь первый курс слился в пятно из дешевого пива и запрятанных повсюду косячков, поддельных удостоверений личности и обшарпанных баров в Провиденсе, которые эти поддельные удостоверения принимали. Но в процессе боль от смерти сестры притупилась, и она прошла этот этап. Почему же Джулиан на нем застрял?

Идара как-то сказала, что ее брат – алкоголик, начал пить после развода и совсем опустился: его уволили с работы (он управлял рестораном), выселили из квартиры, потому что он больше не мог за нее платить, и их родители, которые оба не пили, разорвали с ним отношения. Теперь он ночевал у Идары на диване и время от времени пропадал на несколько дней – видимо, оставался у друзей или шатался по улицам. В конце концов Идара пригрозила, что выгонит его, если он не начнет ходить на собрания «Анонимных алкоголиков». Он так и не бросил пить, пытался пять раз, но срывался, и Идара всегда понижала голос, когда говорила об этом. Такими Энджи и представляла себе алкоголиков: людьми, которые потеряли все.

Но Джулиан ничего не терял. У него было все. И все же что-то заставляло его погружаться в выпивку и работу, как будто он не видел всего, что имеет. Они с Энджи снимали квартиру на четвертом этаже кирпичного дома, который находился практически в районе Парк-Слоуп. Задний двор был крошечный и совсем зарос, но зато из окна спальни они видели деревья, а не стену, а в кухне был большой холодильник и плита с четырьмя конфорками. Они развесили по стенам ее картины, а у Джулиана был полный шкаф темно-синих костюмов, которые он покупал на премии, и лакированных туфель, которые он начищал каждый месяц и хранил на полке для обуви в прихожей. Он праздновал вместе с ней первую продажу ее работ (три картины, написанные акрилом на крохотных холстах, продали неизвестному покупателю, который увидел их на небольшой выставке работ выпускников Род-Айлендской школы дизайна в Провиденсе), а потом и сам купил парочку себе в кабинет. Он выигрывал дела одно за другим и был у босса на хорошем счету. Он говорил о свадьбе, детях и доме с аккуратным задним двором и грилем, который бы действительно находился в Парк-Слоуп, и Энджи гадала, как он собирается прийти к этому будущему, если застрял в прошлом.

К утру пятницы тишина в квартире стала ее тяготить. Надев кроссовки, чтобы по дороге на работу не испортить свои шикарные туфли из комиссионки, Энджи встала у двери и кашлянула. Джулиан, сидевший за кухонным столом с кофе и газетой, поднял голову.

– Сегодня в новой галерее на Двадцать четвертой вернисаж. Это выставка фотографий, а не живописи, но я бы сходила. Хочешь со мной?

Джулиан улыбнулся и кивнул. Энджи мялась у двери, взявшись за ручку. Она не хотела говорить, что ей жаль, потому что ни о чем не жалела. Но и дальше быть в ссоре не хотела. Тогда Джулиан встал и сделал то же, что и всегда: подошел к ней и взял за руки.

Ладони у него были теплые, может, потому, что он только что держал кружку, или просто потому, что всегда был такой – на пару градусов теплее, чем все остальные.

– Прости, – сказал он и заключил ее в крепкое объятие. – Я тебя люблю.

– И ты прости.

Джулиан улыбнулся своей мальчишеской улыбкой, которой всех к себе располагал и из-за которой казалось, что он точно знает, где найти на свою голову приключений.

– После выставки помиримся как следует. – Он погладил ее ниже спины и потянул вверх ее юбку, и она шлепнула его по руке.

– После выставки. После работы. Потом, потом, потом. – Энджи засмеялась и выскользнула за дверь.

Джулиан приехал в галерею «Сломински» вовремя и трезвым, и они пошли смотреть фотографии в первом зале. Выставка, судя по всему, была посвящена диссонансу, контрасту городского и сельского. На фотографиях – сплошь четкие линии и углы, небоскребы, например башни Петронас в Малайзии, а рядом висели фото самых высоких в мире деревьев – секвой в Калифорнии и гималайских кипарисов в Тибете – и крупные планы металла небоскребов и коры деревьев. В углу зала стояла женщина в невероятно узких джинсах и фиолетовом бархатном жакете, с ней чокался пивом мужчина с кустистыми бровями и вытянутыми ушами.

– О боже, – прошептала Энджи. – Это Андрес Серрано.

– Кто?

– Андрес Серрано. Фотограф. Piss Christ[7] – это его работа. Та, вокруг которой было столько шума.

Мгновение Джулиан выглядел озадаченным, а потом засмеялся.

– Ну, судя по названию, это вполне понятно. Матери об этом лучше не рассказывай. Уверен, она оскорбится.

– Энджи! – раздалось у них за спиной: Идара, с бокалом шампанского в одной руке и клатчем в другой. Рядом стоял ее муж Джейми, ростом на пятнадцать сантиметров ниже Идары, зато волосы у него были на столько же длиннее, почти до середины спины.

– Тебе, должно быть, нравится выставка.

Энджи кивнула.

– Так и есть. – Ее переполняло воодушевление, и она вдохновилась настолько, чтобы провести все выходные за работой над новой картиной.

Идара знала, что они поссорились, но не показала этого и кивнула Джулиану.

– Как у тебя на работе?

– Да, как там преступники? – спросил Джейми.

Идара и Энджи заулыбались. Джейми обожал поддразнивать Джулиана, а тот почти всегда заглатывал приманку и готов был защищать своих клиентов не только в суде, но и в обществе.

– Они пока не преступники, Джейми. Не забывай о презумпции невиновности.

Джейми глотнул шампанского.

– Ты всегда так говоришь.

– Ты меня вечно поддеваешь, но, знаешь, и Джон Адамс, и Авраам Линкольн в свое время работали адвокатами. А право на адвоката гарантируется шестой поправкой, потому что отцы-основатели считали важным не сажать за решетку всех обвиняемых поголовно. Людям должен быть обеспечен справедливый суд, справедливые сроки, справедливое отношение в целом. Без хорошего адвоката это невозможно.

Энджи чуть отступила от них. Эти подколы она уже слышала.

– Он всегда так серьезно это воспринимает, да? – спросила Идара.

Энджи кивнула в сторону следующего зала и двинулась туда.

– Это для него важно. Он считает, что делает для мира что-то хорошее.

Дома Джулиан постоянно говорил об этом. Однажды она спросила, откуда такая одержимость, и он ответил, что из-за Дианы, но при чем тут это, ведь она погибла из-за несчастного случая? Они ведь не сделали ничего криминального, они просто за ней недосмотрели. На мгновение у него будто сдавило горло, но потом он повторил то, что она только что сказала Идаре: так он делает для мира что-то хорошее. Она слушала его рассуждения, ходила с ним на протесты против ужасающих условий содержания в тюрьме Райкерс-Айленд и на ужины с его коллегами, слушая, как они жалуются на злоупотребления со стороны прокуроров. Ей нравилось, что Джулиан горит своим делом, и она разделяла его взгляды, но предполагалось, что сегодняшний вечер – для нее.

Они с Идарой остановились у затемненной фотографии: на первый взгляд казалось, что на ней изображены какие-то исчезающие линии. Вокруг бурлили разговоры, в том числе о соблазнительных суммах, которые галереи по всему городу выручают в последнее время за фотографии, и их Энджи старалась игнорировать. Да, она любит искусство, но на выставках ее иногда одолевали сомнения. Значимо ли ее искусство так же, как эта работа? Ее картины – не высказывания на политические и социальные темы, не инсталляции, представляющие собой громкое заявление, и не фотографии типа Piss Christ, которые провоцируют нападки политиков. Иногда, ища в собственных работах смысл, она вспоминала, как писала в школе сочинения по Шекспиру. Что такого она может сказать, чего до нее не говорили? Будут ли когда-нибудь ее картины иметь значение для кого-то еще? И если у нее не получится зарабатывать продажей своих работ, как ей тогда продолжать писать?

– Вообще-то, – сказала Идара, – я хотела поговорить с тобой еще кое о чем.

– Это не линии, а тополя, – сказала Энджи, не слыша Идару. Фото было снято в густой роще ночью. Должно быть, в полнолуние, потому что сверху лился яркий лунный свет, но фотограф выставил экспозицию так, что тополя стояли будто бы в тени, и издалека было не понять, линии это или стволы деревьев. Проглядывающее меж них пустое пространство манило к себе: в нем растворялось небо и другие деревья вдалеке. В фотографии совершенно не ощущался масштаб, невозможно было сказать, где она снята – на крутом склоне или в долине, – потому что видны были только бесконечные стволы. Энджи почувствовала укол тоски по дому, чего не испытывала с тех пор, как уехала в колледж, и закрыла глаза.

– Фото великолепное, – согласилась Идара. – Слушай, Энджи, у меня отличные новости. Утром звонил Хоббс. Он наконец готов сделать выставку многообещающих молодых художников, как я предлагала. Он хочет назвать ее «Тридцать до тридцати». Это событие.

Энджи, не дыша, открыла глаза. Это действительно событие. Хоббс, основной владелец галереи и партнер Идары, обычно боялся всего нового. Он словно артефакт из другой эпохи, который так сильно противился переменам, что, не повстречай он Идару, угробил бы собственную галерею. Его внешность и голос полностью соответствовали фамилии: Хоббс был дородным, приземистым британцем. В любую погоду и на любые встречи он носил исключительно костюмы, настолько в нем укоренилась привычка соблюдать формальности. Энджи боялась сказать хоть что-нибудь, боялась надеяться.

Идара улыбнулась.

– Он хочет взять одну твою картину.

Энджи чуть не раздавила свой бокал голыми руками.

– Господи.

– Господь тут ни при чем. У тебя сильные работы. – Идара обняла Энджи. – Я тобой горжусь.

– Можно рассказать Джулиану?

– Можно. Мы объявим о выставке на следующей неделе, так что все и так скоро узнают.

Они вернулись к Джулиану и Джейми, которые стояли недалеко от входа у бесплатного бара. Джейми яростно жестикулировал, а Джулиан смеялся. Оба держали по стакану виски; Джулиан почти осушил свой. Энджи была слишком взволнована, чтобы гадать, какая это по счету порция; она вырвала у него стакан, залпом опрокинула оставшееся виски и выпалила новость.

На следующее утро, когда они с Джулианом выпили кофе, Энджи позвонила родителям. Придя домой, они с Джулианом отпраздновали новость, распив бутылку сладкого шампанского, которую купили в магазине около станции метро. Какой бы оно ни было марки, голова у Энджи болела, поэтому, слушая гудки на другом конце провода, она выпила две таблетки парацетамола и протянула пластиковую баночку Джулиану. Тот покачал головой и вытянулся на диване с рабочими бумагами.

– Папа? Это я, – сказала Энджи. Такие важные новости у нее были впервые – знак, что она может состояться как художница.

– Энджи! – Он радовался всякий раз, слыша ее голос. Никогда не отвечал ей раздраженно или устало, как мать. – Как твои дела?

– У меня для вас новость!

– У нас для тебя тоже, но давай сначала ты.

В голову Энджи пришла одна мысль, и она замялась. Роберто захочет приехать на выставку. Даже Ливия приедет, хоть она и совершенно не одобряет профессию дочери. Что, если они попросят остановиться у нее? Но даже если нет, они точно захотят посмотреть ее квартиру. Сердце у Энджи сжалось, и она прислонилась к стене, чтобы успокоиться. Джулиан, прищурившись, посмотрел на нее, и Энджи поняла, что он уже думал об этом. Он давно хотел перестать делать из их отношений тайну. Она сделала единственно возможное: выдавила из себя полуправду.

– Мою картину, может быть, выставят в галерее! Она будет – ну, если будет, – на выставке «Тридцать до тридцати». – Энджи сделала упор на слово «может быть» и добавила «если будет», но хватит ли этого, чтобы в случае чего все переиграть? – Но это еще не точно.

Роберто это не смутило.

– О, carina! Поверить не могу. Скорей бы рассказать твоей матери! Ну ничего себе. Ты столько для этого сделала. – Энджи практически видела его улыбку, его светящиеся гордостью глаза. У него была привычка ходить, разговаривая по телефону, и она слышала, что он зашагал быстрее. – Мы выделим несколько дней и приедем, это отличный повод. А то в последний раз мы были у тебя на выпускном.

– Это не обязательно, пап. Я знаю, что оставить на кого-то ресторан непросто.

– Мы закроем его, – твердо сказал Роберто, – и приедем.

– Ну правда, пап. Это не обязательно. – Она чувствовала, что Джулиан смотрит на нее с дивана. – И выставка будет в начале марта, в разгар весенних каникул. Вы столько выручки упустите.

На том конце провода наступила тишина, шаги прекратились, а потом Роберто сказал:

– Это неважно, carina. Я приеду. Что-нибудь придумаю.

Плечи у Энджи опустились. Она поверить не могла, что позволила своей радости взять верх над здравомыслием.

Отец прокашлялся.

– Но у меня тоже хорошие новости. В апреле, когда трассы закроют и туристы разъедутся, мы на месяц закроем ресторан, чтобы сделать то, что уже давно хотели. Мы поедем в Италию.

– О, папа, – сказала Энджи. – Я так за вас рада. – Втайне Энджи почувствовала еще и облегчение. Если они закрывают ресторан в апреле, то в марте точно не сделают этого ради выставки. Ливия ни за что не позволит закрывать ресторан дважды в год.

– Я хочу еще раз повидаться с братом, а в городе в это время года никого не будет, одна грязь, так что никакой выручки не упустим.

– Это отлично, папа. У вас будет прекрасное путешествие.

Повесив трубку, она почувствовала на себе взгляд Джулиана и уже поняла, что он скажет.

– Хватит прятаться. Пора им рассказать. Пора рассказать родителям.

Через два дня после выставки в «Сломински» Энджи поставила будильник на шесть утра и поспешила в мастерскую. По утрам в воскресенье она была там одна. Энджи делила мастерскую с тремя другими художниками, но они все совы, а она жаворонок. Мастерская представляла собой огромный незаконченный лофт в районе Гованус, и если все четверо приходили одновременно, то частенько оказывались на обшарпанном диване в центре комнаты, курили принесенную кем-нибудь траву и болтали вместо того, чтобы работать. Лучше приходить по воскресеньям, чтобы никто не отвлекал.

Энджи быстро подготовила место, ей не терпелось начать. Возможность участия – нет, поправила она себя, участие – в выставке «Тридцать до тридцати» вдохновило ее, а черно-белые фотографии деревьев напомнили, что ей необязательно и дальше избегать темы природы. Теперь она поняла, почему в своей недавней серии абстракций она писала воду не в природе, а только в городских сценах. Она разбирала по косточкам всё, на что способна и не способна в этом мире вода, чтобы разорвать собственную связь с миром природы и, возможно, чтобы закрепить расставание с Лоджполом. Энджи отделилась от своего места рождения так же, как вода – от своего.

Ее кисточка задвигалась словно по собственной воле: ствол – смелые мазки сиены натуральной; кора, эти несовершенства на коже деревьев, усиленные десятилетиями их жизни, – жженая умбра, жженая кость и титановые белила. Листья – кадмий желтый и красный, может, потому что в Центральном парке уже осень, а вверху вихри кобальта синего, потому что именно это видит героиня картины – семилетняя девочка, которая стоит у подножия дерева и смотрит в небо. Диана, ее вечная муза. Энджи не нужно было ни думать, куда положить следующий мазок, ни рассчитывать, где какие углы и тени.

Несколько часов спустя, когда в мастерской стемнело, она отступила от холста и оглядела его. Да, она снова написала абстрактную картину, далекую от реальности, но теперь в ней появилась близость к природе. Картина напоминала Энджи не о Лоджполе, а о Джулиане, и этот образ подействовал на нее успокаивающе. Будучи подростками, они любили валяться на земле в тополиной роще недалеко от тропы «Волчий ручей». Эта привычка появилась у них в девятом классе, когда они стали уезжать на лыжах подальше, чтобы оторваться от тренера. В первый раз они пролезли под веревкой на трассе «Большая дуга» – там, где заканчивалась территория горнолыжного курорта. Целый день они катались по пухляку, улюлюкая при виде крупных снежных хлопьев, их тренер в таком же восторге, как и они, и это был последний спуск, так что Джулиан с Энджи знали, что он не будет сердиться, если они улизнут. Глубокий рыхлый снег замедлял движение по крутому склону, и один из них то и дело останавливался подождать другого, чтобы не потеряться. Джулиан весил больше и спускался быстрее, поэтому чаще ждать приходилось ему. Один раз Энджи увидела, что он лежит на спине, уставившись вверх на деревья.

– Ты что, упал?

– Нет, просто отдыхаю. Ляг со мной – отсюда классный вид. – Не дожидаясь, пока Энджи уляжется сама, он потянул ее вниз, и она засмеялась.

– Тсс, – сказал Джулиан. – Послушай тишину. Смотри: ветки выделяются на фоне неба и снег падает будто ниоткуда.

Джулиан так редко вел себя серьезно, что Энджи тут же перестала смеяться и шутить и легла на снег. Ветки были укутаны снежными подушками, которые обрамляли древесные силуэты белой каймой. Пухлые снежинки появлялись в сером небе как по волшебству, сотнями и тысячами – неповторимые кристаллики, часть бесконечного цикла метаморфоз воды на Земле. Завороженные, они с Джулианом лежали так, пока не замерзли, а затем встали, стряхнули снег со штанов и курток и снова покатили с горы. В конце концов ущелье выплюнуло их прямо над равниной у водопадов Волчьего ручья.

Оставшуюся часть пути они ехали по пешеходной тропе почти в потемках и с тех пор бывали в той роще постоянно, и зимой, и в любое другое время года. Это место как будто принадлежало только им, и они стали определять смену сезонов по тому, как менялось оно. Из уроков биологии они знали, что тополиная роща – это единый организм, сотни деревьев в ней связаны паутиной спутанных корней. Поздней весной беременные почки синхронно разрешались красным, и деревья как один возвещали о конце зимы. В июле Энджи и Джулиан приходили в рощу с пледом и устраивали пикники, разглядывая покачивающиеся на летнем ветерке зеленые листья. А осенью небо раскрашивали золотистые листья, которые падали на них с шелестом и хрустом. Каждый год осенние шорохи сменялись зимней тишиной, которую диктовали окутывавшие все на свете тяжелые снежинки, но к весне замерзший мир оттаивал, и капель звучала прелюдией к лесной симфонии лета. Ветер прокладывал свой путь между тополями так же, как времена года прокладывали свой в отношениях Джулиана и Энджи.

Энджи не помнила, когда они были в роще последний раз, но это неважно, потому что их традиция продолжилась и в Нью-Йорке. Они гуляли в Центральном парке или Бруклинском ботаническом саду, переходя от дерева к дереву, а иногда сидели на скамейке и запрокидывали головы, чтобы посмотреть на листья на фоне меняющегося каждый раз неба: безоблачного, грозового или разноцветного. Джулиану в последнее время это поднадоело, но Энджи не хотелось отказываться от их привычки. Эти воспоминания и породили новую картину. Она – часть их общего прошлого, которое они перенесли в настоящее, и ей не хотелось с ним расставаться.

Энджи посмотрела на девочку на картине и задумалась, что будет, если она признается во всем родителям. Джулиан всегда будет переживать из-за несчастного случая, но он не понимает, насколько обманутой себя почувствует Ливия, если узнает, что дочь живет с человеком, из-за которого, как она считает, погибла Диана. И есть еще кое-что: Ливия уверена, что виноват Джулиан, но Энджи сомневается, что она сама не виновата, и от этого чувства ей не удалось избавиться до сих пор. Это она виновата, потому что принесла траву и уговорила Джулиана покурить? Или Джулиан, потому что не догнал Диану? Или Диана? Или не виноват никто? Энджи так и не нашла ответа, но ей не хотелось портить отношения с родителями. Это был несчастный случай, и она не в силах изменить того, что произошло. Легче сосредоточиться на настоящем и радоваться тому, что у нее есть сейчас, а не вязнуть в прошлом.

Она закрыла краски, вымыла кисти и снова отступила, чтобы оценить картину. Она хороша, Энджи это чувствовала. Она отодвинула мольберт в угол, выключила свет и пошла в бар «У Оскара», где они с Джулианом договорились выпить пива и поесть картошки фри.

Следующие несколько месяцев Энджи и Джулиан либо спорили о том, как быть с возможным визитом Роберто, либо вообще избегали этой темы. Энджи проводила все время в галерее с Идарой, готовя выставку, или писала в мастерской. Джулиан работал столько же, сколько обычно, но одержимость делом Рэнди Мартина подмяла под себя всю его жизнь.

– Ему всего двадцать, – сказал он Энджи в сотый раз одним субботним утром в феврале. Энджи застонала и натянула одеяло на голову. Солнечный свет лился сквозь жалюзи, которые они забыли закрыть накануне вечером, и ей хотелось поспать еще. И чтобы поспал Джулиан, ведь тогда он бы молчал.

– Двадцать, – повторил он. – Он не так давно был ребенком. Его приговорили к пожизненному, и, поскольку у него нет права на УДО, его, по сути, ждет смерть за решеткой. Подумать только. И он даже не совершал первого и третьего преступлений, он только соучастник!

Энджи потерла глаза и села.

– Ладно, ты победил. Как дела с апелляцией?

Джулиан ухмыльнулся.

– У меня новая стратегия. Я подам апелляцию и оспорю его первый приговор. Может, получится его отменить, потому что тогда ему было четырнадцать. Сошлюсь на некачественную защиту, или, может, поищу факты в его пользу, которыми пренебрегли, или постараюсь доказать, что преступления, совершенные до совершеннолетия, не должны засчитываться как «ошибки». Возможно, я смогу сослаться на Конституцию.

– Ты про ограбление? Когда он был за рулем машины, на которой они пытались скрыться?

– Ага.

– План, кажется, хороший, – сказала Энджи. – Ему повезло с таким адвокатом, как ты.

Она поцеловала Джулиана, встала с кровати и пошла в кухню, чтобы насыпать в кофеварку побольше кофе. Хоть она и устала, но все равно поедет в мастерскую. Картина с девочкой почти закончена, и Энджи хотелось довести ее до совершенства.

– Я сделаю так, чтобы этому парню дали еще один шанс, – сказал Джулиан. – Я не позволю ему сгнить в тюрьме.

Когда зазвонил телефон, на определителе высветился номер родителей, и Энджи подумала, что это Роберто, но в трубке неожиданно раздался другой голос.

– Мама? – неуверенно спросила Энджи. Время от времени они разговаривали, но звонил обычно Роберто.

На другом конце провода помолчали, а потом раздалось:

– Я насчет отца.

Энджи услышала, как мать шмыгает носом, затем сморкается.

– Он в больнице и не хотел, чтобы я тебе звонила. Утром он проснулся и был весь giallo, как желток.

– Мам, это, наверное, просто желтуха.

– Нет, – отрезала Ливия. – Не просто, è cancro. Ему сделали рентген, у него cancro поджелудочной железы.

Энджи упала на стул. Рак.

– А сам он как? Насколько все плохо?

– Пока non so niente. Он в больнице в Римрок-Джанкшен, e adesso hanno detto che lo devono trasferire all’ospedale di Denver perché ha bisogno di uno stent.

– Ему нужен стент? Из-за рака? – Так много мать не говорила с ней на итальянском никогда, даже после смерти Дианы. Так много, что Энджи не совсем ее понимала.

– Ho già detto che non so niente. Они сказали, это поможет с giallo. Chiudo il ristorante e vado con lui. Я позвоню più tarde, dopo che hanno finito. – И, не попрощавшись, Ливия повесила трубку.

Энджи посмотрела на Джулиана, самоуверенная ухмылка уже исчезла с его лица.

– У твоего папы рак? Какой именно?

– Поджелудочной. Но его перевозят в Денвер, чтобы поставить стент, потому что у него желтуха, и я не совсем понимаю, что происходит. Мама говорила в основном на итальянском, я не все уловила, но, кажется, она закрывает ресторан, чтобы поехать с ним.

– Что нам делать? Мы можем как-то помочь?

– Не знаю. – Вроде бы стент должен помочь справиться с желтухой, и Энджи хотела бы узнать, что врачи скажут потом. Она уронила голову на руки, потом встала. – Мне нужно пробежаться. Не могу сидеть тут и просто ждать, пока мама позвонит.

– Но… Нельзя же ничего не делать. Надо хотя бы почитать, что и как.

Но Энджи нужно было двигаться, а не читать о раке. Голова у нее шла кругом, и она не смогла бы сосредоточиться. Она молча натянула легинсы и кроссовки.

– Энджи, я не смогу пойти с тобой, – наконец сказал Джулиан. – Чарли будет ждать меня на работе через час.

Он выглядел таким беспомощным, и на мгновение Энджи захотелось ударить его, хоть она и не понимала почему. Она развернулась и вышла, не придержав дверь так, чтобы та не хлопнула.

Даже не размявшись, Энджи побежала по направлению к Проспект-парку. Больше всего на свете ей сейчас хотелось бежать по тропе «Волчий ручей», а не по Бруклину, где приходилось смотреть под ноги, чтобы не наступить на склянки из-под крэка, и задерживать дыхание, когда на каком-нибудь углу слишком сильно воняло мочой. Обычно город ей нравился, а мысль о возращении в Лоджпол вызывала отвращение, но сегодня ей хотелось одного – поехать домой.

Рак поджелудочной железы. Это очень серьезно. О раке Энджи знала не слишком много. И не знала лично никого, кто им болел. У матери одной ее подруги был рак груди, а у дедушки друга – рак легких. Она знала, что одни виды рака опаснее других и что рак поджелудочной – как раз из опасных, но не представляла, что теперь будет с Роберто.

На Флэтбуш-авеню она ждала светофора в окружении людей с колясками, в которых лежали закутанные младенцы. Сначала Энджи бежала на месте: ей не терпелось сменить тротуар на менее запруженные парковые дорожки, но затем она сбавила темп и остановилась. Ей в голову пришла одна мысль, и она спрашивала себя, подумал ли о том же самом Джулиан: теперь ее отец точно не приедет на выставку. До нее оставалось две недели, и она, почти ничего не зная о раке поджелудочной, понимала, что Роберто предстоит операция, а потом лучевая и химиотерапия. Ему нельзя будет никуда уезжать. Облегчение и чувство вины нахлынули на Энджи, как на мутную дельту реки, где та впадает в море. Они с Джулианом могут и дальше не признаваться родителям, но что она за человек, если радуется этой отсрочке, вызванной болезнью отца? Энджи сжала кулаки и бросилась через дорогу мимо загоревшегося зеленым светофора, ее ступни отталкивались от жесткого тротуара все быстрее и быстрее, пока в груди не закололо и дальше бежать она не могла.