Энджи не может сдержаться и пробивает в интернете жену Джулиана. Любопытство снедает ее, и наконец она сдается. У этого точно есть название, мрачно думает она, вбивая имя в поисковик. Сталкинг. У Джулиана нет никаких соцсетей – ни фейсбука, ни инстаграма, ни твиттера, – но у Маюми есть. Постов не так много, но вполне достаточно. Судя по тому, в котором она поздравляет его с годовщиной, они вместе уже восемь лет. Маюми любит фуд-порн и своих племянников. Она выкладывает в основном их фотографии: два маленьких мальчика в зоопарке верхом на верблюде, или на фоне театра, одетые в синие костюмчики с галстуками, или играющие на выходных в футбол. Джулиан не возвышается так над ней, как над Энджи, значит, она высокая. Она симпатичная, но не красится. Встречи ее книжного клуба всегда проходят с вином, но на фотографиях, где они ужинают с Джулианом, алкоголя нет. Она ничего не пишет о работе, но Энджи находит отдельный сайт: она психотерапевт, у нее своя практика, а на сайте есть ссылки на полезные ресурсы и блог о психологических травмах. Она, кажется, хорошая.

Энджи не хотела, чтобы Джулиан снова появился в ее жизни – это все из-за Дэвида, это он виноват, – но вот Джулиан здесь, ездит вместе с ней в машине, защищает Нору, которая убила Нико. И вот она, помогает ему с Мартиной, утешает его. Энджи глотает прошлое, не обращая внимания на поднимающуюся в горле желчь.

От гор в Лоджполе никуда не деться. На востоке, севере и юге возвышается гряда Сан-Морено, ее стены из песчаника и гранита поднимаются к небу и окаймляют Лоджпол с трех сторон, образуя ящикообразный каньон, зимой из которого есть только один выезд – на запад к Уэрингу и дальше на шоссе. Летом открывается изрытая колеями грунтовая дорога на восток, через перевал Сан-Морено, вьющаяся мимо заброшенных шахт и деревянных хижин, которые за век разрушились под весом снега, но зимой по этой дороге не проехать: ее накрывает лавинами и заметает метелями.

Приезжим нравится такая изолированность, потому что благодаря ей город и отдых кажутся им более экзотичными. Местные легко отличают туристов: на обед они покупают в кафешках на склоне гамбургеры по двадцать пять долларов и пиво по пятнадцать и обгорают, потому что не знают, что в горах интенсивное солнце. На них новые куртки с названиями брендов и лыжные ботинки, которые смотрятся красиво, но промокают. Покатавшись, да даже если и не катались, они сидят в джакузи, пока подушечки пальцев не сморщатся. И все останавливаются сфотографировать возвышающуюся над городом гору Сан-Морено, которую видно с Главной улицы. Иногда самые высокие пики поблескивают в закатном солнце розовым – этот вид так и просится на фотографию, и туристы выбегают на середину улицы, чтобы его запечатлеть. Никто из них не знает, что это мимолетное явление называется альпийским сиянием и что оно вызвано преломлением солнечного света в атмосфере в те короткие мгновения после заката или перед рассветом, но зато им будет что запостить в соцсетях – фотографию с историей. Отдохнув, они возвращаются домой в Калифорнию, в Техас или в Нью-Йорк.

Среди этого скопления приезжих Энджи ищет Нико, не в силах сопротивляться инстинкту найти сына, ее иррациональный порыв оказывается сильнее знания, что он мертв. Когда она видит торчащие из-под шлема отросшие светлые пряди, ее голова сама собой поворачивается, пока не приходит осознание, что у обладателя прядей не та фигура, не то лицо и не та улыбка. На улицах она слышит голос Нико в компаниях развязных подростков, которые с лыжами на плечах переходят Главную улицу в неположенном месте, направляясь к подъемнику у подножия горы, и либо рассказывают анекдоты, либо хохочут над их финалом, но у этого голоса всегда не та высота и не тот тембр. В помещениях, где все сбрасывают куртки, она словно ищейка принюхивается, пытаясь учуять запах его дезодоранта, сладкого и одновременно мужского, мальчишеского и в то же время взрослого. Только уловив его, она вспоминает, что все четырнадцатилетние мальчики в Лоджполе пользуются одним и тем же дезодорантом.

Она чувствует отсутствие Нико так же остро, как чувствовала его присутствие. Он ее первенец, ее дитя. Он шагал по дому так же, как и по жизни, с озорством и без сожалений. Иногда Энджи кажется, что если она постарается, то сможет сделать так, чтобы он материализовался, вернуть его к жизни так же, как он вернул в ее жизнь Джулиана. Находясь в кухне или в магазине, она оборачивается, надеясь, что он стоит у нее за спиной и смотрит, как она готовит ужин или бросает в тележку печенье. Может, он прошепчет: «Я еще здесь. Я всегда буду с тобой». Это похоже на то, как в детстве она пыталась застать игрушки в момент, когда они оживают. Даже если очень хотеть, этого не случится.

Однажды, когда она, скрыв лицо надвинутой на лоб шерстяной шапкой и солнечными очками, переходит дорогу, возвращаясь из библиотеки с очередной селфхелп-книгой, какая-то женщина просит ее сфотографировать их с семьей. Энджи колеблется: женщина попросила именно ее, потому что знает, кто такая Энджи, знает о том, что Нора застрелила Нико? Или это просто очередная туристка, которой хочется сделать идеальное семейное фото? Но в глазах женщины не видно осуждения, и Энджи кивает. Их семья – двое родителей и четверо детей, ни у кого из них нет светлых волос, ни от кого не пахнет дезодорантом Нико, но Энджи все равно смотрит на женщину и думает, что могла бы быть ею. Хотела бы.

– Вам так повезло, что вы живете здесь! – восклицает женщина, протягивая Энджи свой телефон. – Вы часто катаетесь на лыжах?

На самом деле правда более горька, чем то, что она сказала Мартине. Раньше они подсчитывали не просто количество дней, когда они катались на лыжах (иногда шестьдесят – семьдесят в год), но и количество метров по вертикали (три – шесть тысяч в день, около двадцати пяти тысяч в неделю). Это была их игра. А теперь? По нулям.

– Так часто, как могу, – отвечает Энджи весело, надеясь, что фальши в ее голосе не слышно.

Две девочки, два мальчика. Один из мальчиков с виду ровесник Нико, которому теперь было бы почти пятнадцать. Женщина спешит к своей семье, они становятся рядом и обнимают друг друга за талию. Энджи приближает лицо мальчика в камере, затем снова уменьшает масштаб и делает три фотографии. Наверняка как минимум один из них моргнул, но она отдает женщине телефон и уходит прежде, чем та заметит изъян.

Первое время дополнительное питание, поступавшее к Ливии по трубке, придавало ей достаточно сил, чтобы снова садиться, наблюдать в окно за белками и птицами и время от времени отвечать на вопросы Энджи и мычать в такт любимым ариям. Но в конце концов эта искусственная подпитка перестала давать энергию, потому что жизнь Ливии просто-напросто подошла к концу. К февралю Ливия уже совсем не разговаривала с Энджи, но не потому, что сердилась на нее, а потому, что не могла больше говорить, разве что иногда повторяла за дочерью случайные слова или что-то бормотала. Она стала забывать даже итальянский, хотя для Энджи это облегчение, потому что можно больше не брать с собой словарь. Теперь, входя к матери, Энджи получает максимум улыбку.

Сегодня хороший день – один из тех, когда Ливия улыбается. Сейчас рано, только семь утра, но это лучшее время, чтобы ее навестить, потому что режим сна у Ливии совсем поменялся; она засыпает во второй половине дня и просыпается посреди ночи. К полудню, а иногда и раньше, она затухает. Ее лежащие на коленях руки перебирают бусины на четках, а губы чуть шевелятся, открываясь и закрываясь, но не произносят никаких слов: физиологически Ливия молится так же инстинктивно, как дышит. Когда Энджи была маленькой, после исповеди отец Лопес обычно велел ей три раза молиться по четкам в качестве покаяния, но с тех пор, как Энджи уехала в колледж, она не молилась ни разу. Ей непонятна слепая вера матери в свои четки и то, как она всю жизнь цепляется за них. Ливия как-то сказала, что молитва по четкам – это по большому счету медитация, но она продолжает прибегать к ним даже тогда, когда разум покинул тело, и Энджи невольно думает: может, это нечто большее – вечное покаяние, которого Ливия требует сама от себя.

– Buon giorno, mama, – говорит Энджи. Дальше говорить по-итальянски она не будет, это слишком сложно, но, как знать, вдруг Ливия поняла. Может, ей приятно слышать приветствие на родном языке. – Я тебе цветы принесла.

Энджи достает из целлофанового пакета с логотипом «Беас маркет» нарциссы и ставит в вазочку. Они слишком высокие, и Энджи достает их, подрезает стебли на пару сантиметров и засовывает обратно. Здесь желтые лепестки всегда быстро вянут, как будто чувствуют, что сюда живое отправляется умирать, но небольшие цветовые пятна оживляют комнату.

– Nu-nu-nu-nu-nulla, – бормочет Ливия. – La-la-la.

Nulla – по-итальянски «ничего». Энджи гадает, действительно ли мать хотела сказать это слово или же это просто звуки. И Джулиан, и Мартина спрашивали, как здоровье Ливии, и Энджи сказала им правду: Ливия перестала быть Ливией. Неясно, почему они спрашивали: потому что хотят ее навестить или потому что до сих пор ее боятся. Видимо, они никогда не сталкивались с Альцгеймером, потому что это скорее Ливия их испугается. Она или не узнает их, или поймет, что знает их, но не любит, но не вспомнит почему.

Энджи нажимает кнопку на роботизированной кровати, чтобы поднять спинку (Ливия уже не может садиться сама, не может даже держать голову), и ставит вазу на прикроватный столик. Нора просила бабушкину фотографию, и Энджи хочется, чтобы Ливия выглядела на ней как можно обычнее, а комната – как можно уютнее. Нора очень расстроится, если узнает, что Ливия так сильно сдала, что деменция отняла у нее так много.

Теперь, когда мать молчит, навещать ее стало в каком-то смысле легче. Ливия будто психотерапевт, к которому Энджи никогда не ходила. Теперь у Энджи есть с кем поговорить, кому доверить секреты. Ливия засасывает ее слова, как мощный пылесос, и никому не отдает. Можно высказать любые мысли, проблемы и лить потоки сознания, и никто ни о чем не узнает. Энджи начала снова общаться с одной подругой, Дженнифер, но они ничего толком не обсуждают. Они делают йогу по видео с ютуба и ходят по пешеходным тропам, но Энджи не осмеливается говорить о Норе и Нико хоть что-нибудь, боясь, что это просочится в прессу. Заметки о них перестали появляться, и ей не хочется, чтобы все началось сначала. Иногда сеансы психотерапии с Ливией принимают формы извинений, а иногда напоминают исповедь, на которую Энджи не ходила в церковь уже столько лет. Первая была самой сложной:

– Мне жаль, что все так вышло с Дианой. Я так и не сказала этого вслух. Мне нужно было лучше за ней смотреть. Теперь я понимаю, почему ты на меня злилась. Может, и тогда понимала, но не хотела признавать, потому что не могла принять, что это я виновата. – Энджи следовало давным-давно это сказать. – Я виновата, – повторила она, больше самой себе, и теперь это было утверждение, а не вопрос.

В тот день Ливия не спала, ее мутный взгляд остановился на чем-то невидимом для окружающих, и она походила на ясновидящую в трансе. Энджи села рядом с кроватью и, почти не дыша, стала ждать, пока Ливия обернется к ней, или закричит, или покажет, что услышала признание, но она только с отсутствующим видом кивнула. Энджи подумала: неужели, чтобы простить, матери понадобилось полностью потерять память, потерять себя?

В другой день она сказала:

– Нора убила Нико. Не знаю, что я должна чувствовать и что в таком случае должна делать хорошая мать. Если я встану на сторону одного из них, значит ли это, что я предам другого?

Ливия быстро трижды моргнула, и Энджи забеспокоилась, что каким-то образом эти слова проникли через запутанную сетку нейронов в ее мозг. Уголок одного глаза у Ливии увлажнился, но это оказалась та желеобразная жидкость, что выделяется последние месяцы. Больше ничего не произошло. Энджи взяла крем и намазала Ливии щеки и лоб.

И наконец:

– Я тогда не рассталась с Джулианом, как ты велела, – признала Энджи в тот день, когда особенно разозлилась на Дэвида, в день, который провела, думая о прошлых решениях и о том, как еще могла бы повернуться ее жизнь. Энджи ждала, что, услышав признание, мать откроет закрытые глаза, но этого не случилось.

Ливия никогда не перебивает, и исповедник из нее куда лучше, чем священник: в этой ипостаси она забывает назначить ей наказание, чтобы искупить вину. Она не протягивает Энджи четки, не поднимает брови, услышав о ее грехах. И все-таки Энджи призналась не во всем, потому что некоторые секреты слишком болезненны. Ливия-психотерапевт не дает советов, но высказать кое-что вслух приятно. А что касается самых худших секретов… Ну, говорить о них вслух было бы неприятно.

Глаза Ливии снова закрываются, улыбка исчезает. Сегодня Энджи не в чем признаваться. Она хочет только сделать фото для Норы.

– Мама, улыбнись, – говорит Энджи, и Ливия открывает глаза, но на этот раз не улыбается. Энджи смотрит на экран телефона и морщится, но лучше все равно не получится.

Навестив Ливию, Энджи сидит в машине и снова читает сайт Маюми. Она кликает на ссылку «Полезные советы» и видит то же, что и во всех своих селф-хелп книгах: находите в каждом дне что-то положительное, даже если это воспоминание, и порадуйтесь этому. Она старается отбросить раздражение из-за совета, который уже столько раз ей попадался, и пытается ему последовать.

И вспоминает день, когда каталась с детьми на лыжах.

Нико – пять, Норе – четыре.

Они, пожалуй, были на склоне самыми маленькими. Зимой по выходным Дэвид обычно катался с ними, но в те выходные он работал. Нора, всегда вялая, как вареная макаронина, хихикала и плугом съезжала с учебного склона, одетая в потрепанную куртку, на голове маска с ярко-желтыми тракторами на резинке: и то и другое досталось ей от Нико. Нико, который катался второй сезон и думал, что уже всему научился, пролетал мимо Норы, подбадривая ее, будто он профи. Желтая маска ему еще как раз, но в то утро он сказал, что уже большой и маска с тракторами ему не нужна. В обед Энджи достала из рюкзака контейнер с макаронами с сыром, погрела в микроволновке в кафе, и все трое уселись за столик и ели пластиковыми вилками, а потом пили из термоса какао. После обеда они сделали еще один спуск, и почти все маленькие дети к тому времени уже ушли, но Нико было мало. Нора замерзла и устала, поэтому Энджи взяла ее на руки и скатилась по склону, держа ее, как младенца.

Это был обычный день обычной зимы. Энджи рада, что он у нее был, но она отдала бы все хотя бы за еще один.

Одометр в минивэне отказывается крутиться, иногда часами показывая одно и то же значение. Сегодня как раз такой день: счетчик застрял на цифре 143,984. Что-то случилось с электроникой, и она не нашла времени починить. Раньше она откладывала дела из-за нехватки времени, потому что ездила туда-сюда то по работе, то в пансионат, то возила Нико по врачам. Теперь у нее только и осталось, что время, и она откладывает дела, потому что каждый цент нужен для Норы. Но это ничего, она и без счетчика знает, что ездит много, потому что навещает Нору трижды в неделю – столько, сколько разрешено.

Приехав в центр, Энджи репетирует слова, которые до сих пор не сказала: «Я тебя прощаю». Она повторяет их, пока сидит в минивэне и ждет начала посещений, пока пересекает парковку, обходя кучи грязного талого снега, пока проходит через металлоискатель в дверях. Повторяет громко, тихо, искренне, притворно, снова и снова. Просить прощения она умеет с самого детства. Ливия об этом позаботилась. Энджи приходилось извиняться перед матерью с отцом и, конечно, перед Дианой, ведь та всегда была права, по крайней мере в глазах Ливии. Но Ливия не учила Энджи прощать. Она никогда не отвечала на извинения Энджи «ничего страшного» или «я тебя прощаю». Матери вообще учат этому? Энджи не знает. Некоторые в ответ на извинения говорят: «Все нормально», но это другое и вроде как не совсем подходит. Это не значит, что ты считаешь поступок обидчика нормальным, вовсе нет, но ты все равно прощаешь ему прегрешение. Ливия могла сказать разве что «спасибо за извинения».

Энджи сомневается, что прощает Нору или хочет простить, но даже если так, как ей прийти к прощению? Что значит простить Нору? И должна ли Нора прощать Энджи, потому что Энджи подвела ее так же, как сама Нора подвела Нико? Если в душе у Норы чернота, значит, и у Энджи тоже.

Каждый день она думает, что могла бы что-то сделать иначе, чтобы изменить настоящее. Думает и о важном, и о мелочах. О пистолете, каждый раз о пистолете. Но это Дэвид виноват, не она. А в чем же ее вина? Нельзя просто сказать, что она плохая мать, это слишком обтекаемо. Когда у Нико нашли хорею Гентингтона, она стала проводить слишком много времени с ним и слишком мало – с Норой, о чем ей не устает напоминать Дэвид, но разве у нее был выбор?

Однажды она читала об одной теории, которая называется «эффект бабочки»: взмах крылышек бабочки в Китае может вызывать торнадо в Индиане. Мысль о том, что мелкие, кажущиеся незначительными события могут иметь реальные последствия и непредсказуемо влиять на другие события, звучит логично, по крайней мере, если бы Энджи решила заехать за молоком и повернула бы налево в «Севен-элевен», а не направо в супермаркет, и избежала бы при этом аварии, это бы подтвердило теорию, но в то же время она кажется и нелепой. Иногда Энджи не может думать ни о чем другом, уверенная, что если бы заказала тогда пиццу, а не подала бы на ужин остатки чили, или привезла бы Нико с физиотерапии пораньше, проскочив на желтый, вместо того чтобы ждать зеленого, или допоздна смотрела бы телевизор, а не легла спать – если бы она хоть что-нибудь сделала иначе, то у нее до сих пор была бы семья.

И бывают дни, когда она позволяет себе самую худшую мысль: что, если бы она осталась в Нью-Йорке, не возвращалась бы в Лоджпол, сказала бы Джулиану правду – как бы все повернулось тогда?

В конце концов реальность всегда возвращается и снова преследует ее. Энджи не может изменить прошлое, как не может изменить и настоящее. Если бы Ливия не перестала быть собой, то указала бы на свои деревянные четки и сказала Энджи, что эти мысли и есть ее кара, цена за грехи, которые она совершила, и за первородный грех, с которым родилась. Она заслужила этот груз – жить с непрожитыми жизнями.

Сидя в той же самой комнате для свиданий с жесткими пластиковыми стульями, твиксом и колой, Энджи тянет время, не говоря отрепетированных слов.

– Я только что от бабушки. – Она показывает на телефоне фото Ливии. – У нее все хорошо.

Нора морщится, а затем быстро стирает с лица всякое выражение. Прямо как Дэвид, думает Энджи, хотя ее бесстрастность, наверное, всего лишь хрупкий лак. Плохо, что она не умеет выказывать чувств, но, возможно, здесь эта особенность ей помогает.

– Точно? – спрашивает Нора. – Она выглядит усталой. Как будто спит.

Весь остаток встречи Энджи танцует вокруг слов, которые не хочет произносить. Она говорит о погоде, а Нора молча рисует. Своего рода регресс. Да, она репетировала эти слова, но сказать их – и сказать искренне – от этого не легче.

По пути домой Энджи невольно задумывается, о чем говорит с Норой Дэвид, когда приезжает к ней один. Они редко навещают ее вместе, потому что он все больше работает и всегда, когда есть возможность, берет дополнительные смены, прячась в работе, как делал всегда, хотя его до сих пор не восстановили в должности рейнджера по охране правопорядка и сослали в охранную будку на въезде в нацпарк. Следующие три недели он проведет в Нью-Мексико, будет восстанавливать тропы на частной территории. У него остались дни оплачиваемого отпуска, которые нужно использовать, и он решил, что как раз можно подзаработать, ведь ему будут платить и во время отпуска, и за работу в частном заповеднике. Он настоял на своем отъезде даже несмотря на то, что заработал бы немногим меньше, если бы раскладывал в супермаркете покупки по пакетам. Когда Энджи попыталась возразить, сославшись на то, что нужно навещать Нору, его глаза сверкнули гневом. Энджи и Дэвид стояли в кухне, убирая со стола после очередного прошедшего в молчании ужина, и он резко обернулся и выплюнул ей в лицо:

– Не смей говорить, что я недостаточно навещаю Нору. Никогда. – Он засунул тарелку в посудомойку и, топая, поднялся наверх.

Этот гнев, пусть и заслуженный, испугал Энджи. Она наклонилась, поправила тарелку и проглотила свою реплику. Сразу после случившегося сильным был он, ну или если не сильным, то способным отбросить эмоции. Но теперь Дэвид сдает: забывает есть, не разговаривает с ней и не видится с Норой, не ходит на встречи по ее процессу, – и сильная теперь Энджи, теперь она поддерживает Нору, оплачивает расходы на юристов и готовит ужины.

Теперь она встречается с Джулианом. Она запретила себе думать о том, что на самом деле значит для Джулиана защищать Нору.

Энджи снова сидит в минивэне и ищет хорошие воспоминания: «Раньше я была кем-то. Я была художницей. Я создавала произведения искусства и привносила в мир смысл. Я помогала другим увидеть красоту, которая иначе оставалась невидимой».

* * *

Несколько дней спустя к ней домой неожиданно приходит Джулиан, в одной руке у него букет, в другой – портфель, и Энджи стоит у двери, гадая, зачем он здесь. Мартина, придерживаясь принципа «никакого стресса, никакой юриспруденции», все еще восстанавливается дома, а Дэвид все еще в Нью-Мексико.

– Разрешишь войти? – спрашивает Джулиан.

Она открывает дверь, не зная, что сказать.

– Это для Дианы, – говорит он и протягивает цветы. Отчасти Энджи видит его сейчас так же ясно, как и тогда, когда они были вместе. Некоторые его черты знакомы, как старая привычка. Чуть кривоватая улыбка, которая зажигалась, когда он кого-нибудь разыгрывал. Пристальный взгляд, которым он рассматривал собеседника, как будто пытаясь разгадать секрет, как будто тот, с кем он говорит, – самый важный сейчас человек. У него такая же стрижка, хотя прошло почти тридцать лет, но волос у него заметно убавилось. Бороды тоже нет. И все же что-то фундаментальное в нем изменилось. Шутит он теперь меньше, но дело не в этом. Джулиан начал становиться серьезнее давно, еще в Нью-Йорке, когда ему было чуть за двадцать, а теперь при встречах у них нет поводов для смеха. И дело не в морщинах и не в коже, которая начала обвисать, как это и бывает у тех, кто уже немолод. У Энджи тоже все это есть. Он, видимо, не пьет, иначе не продержался бы на работе столько лет и не женился бы на психотерапевтке. Если бы он до сих пор пил, Маюми бы почуяла это и сбежала, хотя Джулиан всегда умел скрывать свой алкоголизм.

– Для Дианы… Ты хотел сказать, для Нико?

Джулиан качает головой и смотрит на Энджи странным взглядом.

– Нет, для Дианы. Сегодня двадцать восьмое февраля. Я приехал встретиться с экспертом, который, возможно, будет полезен на суде, и хотел почтить память твоей сестры.

Энджи должна была бы чувствовать облегчение, ведь он принес ей цветы не в качестве романтического жеста, пока Дэвид в отъезде, но чувствует разочарование. А затем, так же стремительно – стыд. Она идет в кухню и устраивает целое представление с поиском вазы, чтобы Джулиан не увидел, как она краснеет, и не догадался о ее предположении. Может, он и не изменился. Может, она посчитала так только потому, что изменилась сама. А может, все промежуточные этапы и их прожитые отдельно друг от друга жизни просто невозможно понять.

– Знаешь, я ведь не был здесь с тех пор, как уехал из Лоджпола, – говорит Джулиан. – А дом хорошо сохранился. – Он, конечно, лжет, но такой уж Джулиан: всегда вежлив, всегда тактичен.

– Спасибо, – отвечает Энджи. – А ты… Ты ведь ни разу не видел комнат Нико и Норы. – Она поворачивается и, не дожидаясь ответа, идет по коридору.

Комната Нико выглядит так же, как и спустя неделю после его смерти. В окно льется солнце, освещая непотревоженные пылинки, которые покрывают все поверхности. Из-за листьев нарисованного дерева выглядывают его пернатые обитатели, осуждая Энджи за то, что она не содержит вещи Нико в чистоте. Когда приехал новый матрас, она, как и полагается, купила одеяло и простынь, которую заправила, сделав уголки, как ее учила Ливия десятки лет назад, в другой жизни, когда у нее еще была младшая сестра, и родители, и лучший друг – мальчик по имени Джулиан, с которым она училась в третьем классе и который теперь превратился в стоящего перед ней мужчину. Если не считать пыли, комната прибранная и аккуратная, как в журнале «Таун энд кантри», совсем не похожая на настоящую комнату, в которой живут.

– Мать сказала, что это ты нарисовала дерево для Нико, когда он родился. – Джулиан смотрит на Энджи так, будто хочет что-то спросить.

– Да, – говорит Энджи. Ей не слишком хочется говорить что-то еще и объяснять, как изменилась ее жизнь после того, как она уехала из Нью-Йорка.

Джулиан обходит дом, заглядывая в комнаты. Он как будто просто расхаживает по нему, но с какой-то целью. Выходит из комнаты Нико, входит в комнату Норы, выходит оттуда, возвращается по коридору в кухню и гостиную. Идет наверх, заглядывает во все комнаты, даже в спальню. Ух как разозлился бы Дэвид, если бы знал, что она одна дома с Джулианом, одна с ним в спальне! Кончики ушей у него бы покраснели, он сжал бы свои квадратные челюсти, приближаясь к точке кипения гнева, который за последние несколько лет изменил его обычно бесстрастную натуру. С другой стороны, Джулиан, возможно, это знает и ведет себя так только потому, что Дэвида нет. Наконец он снова спускается в гостиную.

– А где… Где остальные твои работы? Что случилось с картинами, которые мы с Идарой отправили тебе, когда ты уехала?

С ее картинами случилась жизнь. Ливия уже давно вписала Энджи в документы на дом как совладелицу, и они с Дэвидом въехали, когда Ливия стала жить в квартире сопровождаемого проживания, прежде чем переехать в пансионат. Энджи отнесла пластмассовые кресты с окровавленным Христом и дешевые репродукции картин эпохи Ренессанса в подвал и завесила стены своими картинами и работами друзей-художников из Нью-Йорка. Ее картины были в этом лиловом доме как будто не к месту, но она их любила. Дэвид хотел фотографии природы – реальные образы гор, долин и рек, – а не ее акриловые абстракции, но в конце концов сдался.

Она была слишком занята материнскими обязанностями, преподаванием и ведением финансов и лечения Ливии, чтобы рисовать новое, и думала, что займется этим потом, что, когда дети подрастут, станет проще. Но в седьмом классе у Нико начались проблемы в школе, его речь иногда становилась бессвязной, он стал приносить вместо пятерок тройки и со всеми ругаться. В том числе и дома, с Дэвидом, Энджи и даже с Норой. Школьный психолог решила, что дело в наркотиках или алкоголе и дала абсурдный совет посещать психотерапевта и встречи «Анонимных алкоголиков» для несовершеннолетних. Педиатр, зациклившийся на идиотском предположении об СДВГ, порекомендовал коррекцию поведения и медикаменты. Энджи и Дэвид выполняли все предписания, но ничего не менялось. Как бы усердно Нико ни занимался, он все равно проваливал контрольные; сколько бы он, такой компанейский мальчик, ни ходил к психотерапевту, он словно не мог прекратить со всеми ссориться. В ту зиму он начал пролетать мимо ворот на трассе для слалома и ни с того ни с сего падать, и Энджи поняла, что все серьезнее. Нико говорил, что видит ворота, но не может рассчитать, где они находятся. Начались хождения по узким специалистам, и в тот год Нико поставили кучу неверных диагнозов, пока Энджи с Дэвидом наконец не нашли врача, который посмотрел, как Нико неуклюже ходит, широко расставив ноги, и как у него дрожат руки, назначил анализ крови и поставил правильный диагноз.

Врач отправил Нико почитать в приемную и без обиняков, но не без сочувствия назвал Энджи и Дэвиду диагноз. Сказал, что хорея Гентингтона – тяжелая болезнь в любом возрасте, но особенно в подростковом. Здоровье Нико будет неуклонно ухудшаться, и никакое лечение не поможет затормозить болезнь. Они проговорили целый час, Энджи яростно конспектировала, а Дэвид мял в руках буклеты, которые протянул ему врач.

После этого Энджи уволилась и полностью посвятила себя заботам о здоровье Нико. Ему еще не нужен был круглосуточный уход, тогда он в целом функционировал, ходил в школу и пытался заниматься тем же, чем обычно, но она хотела быть готовой к переменам.

Но как объяснить все это Джулиану, как объяснить, какой стала жизнь после диагноза Нико? Как объяснить годы до этого, когда у нее была счастливая семья и нормальная жизнь, а ее секрет был надежно сокрыт? Как объяснить, почему она бросила Нью-Йорк, бросила его?

– Случились дети. – Только так она может ответить на вопрос Джулиана. – А когда Нико заболел, времени стало еще меньше. Мне не хотелось ходить по дому и вспоминать, что я могу рисовать, поэтому я убрала все картины в подвал.

– Твои прекрасные картины в подвале, – медленно говорит Джулиан. Он садится на диван и выглядит почти так же изумленно, как когда она забрала его из аэропорта и отвезла в больницу. – Но, Энджи… Они должны быть в какой-нибудь галерее, или ты… Не знаю. У тебя нет в городе мастерской? Или дома?

В груди Энджи клокочет истерический смех, горький смех, который она, не в силах сдержаться, выплевывает, который угрожает так тяжело налаженной за последние несколько месяцев эмоциональной стабильности.

– Какой мастерской? Ты вообще представляешь, каково это – иметь двоих детей и две работы? А потом у одного диагностируют депрессию, а у другого – непонятную смертельную болезнь? Представляешь, сколько мы потратили на лечение Нико и сколько времени у меня занимало возить его по врачам?

– Да, но…

– Нет здесь никаких но, Джулиан. И к твоему сведению, все, что я делала для… Все, что я делала для детей, – я этого хотела. Это сознательный выбор – быть рядом с ними. – Проблема в том, что Энджи не знала, чего это будет ей стоить и сколько себя она потеряет в процессе.

– Энджи, я не говорю, что ты не хотела. Я знаю, что ты прекрасная мать. Я всегда знал, что ты такой будешь.

За окном щебечут птицы: сидят в кустах и на деревьях, перелетают с одной кормушки на другую, – Нико уже нет, но Дэвид все равно их наполняет. Энджи терпеть не может этих птиц и их щебет. Ей просто хочется немного тишины.

– У тебя нет детей, поэтому тебе не понять, но ради детей можно сделать все. Все что угодно. Даже отдать за них жизнь.

Сказав эти слова, она тут же о них жалеет. Джулиан всегда хотел детей. Сильнее, чем она. Он несколько раз делал ей предложение, придумывал четверым детям, которых хотел, имена (Габриэль и Николас, Анжела и Грейс), наблюдал за семьями на игровых площадках, когда они с Энджи сидели на скамейке в парке. Это она тогда была не готова. Джулиан смотрит в пол: так он делает, когда его что-то ранит.

– Может, тебе снова начать рисовать? – говорит он, поднимая голову и глядя в окно, откуда доносится птичья какофония. Он встает, отталкиваясь от дивана руками, будто в ногах нет на это сил. – Может, это придало бы тебе спокойствия. У тебя сейчас трудный период.

– Джулиан, прости. Я не то хотела сказать.

Он смотрит на Энджи, и на его лице разворачивается боль. Он не говорит: «Все нормально», а только:

– Увидимся на слушании показаний на следующей неделе.

На пороге он, стоя к ней спиной, чуть колеблется, а затем выходит и, не оглядываясь, закрывает за собой дверь.

Энджи остается стоять посреди гостиной, будто примерзла к полу. Она и не думала, что может быть такой же жестокой, как мать. Она не просто кого-то обидела, она обидела человека, которого когда-то любила, которого, возможно, любит до сих пор. Она смотрит на дверь, отделяющую ее от Джулиана, – деревянный прямоугольник, весь в щербинках и царапинах от того, что всю жизнь в него входили и выходили люди, – и закрывает глаза.