Гай пребывал в умиротворенном состоянии. Сестры действовали на него как бальзам, как теплое масло на коже – лежали рядом, говорили с ним часами и потирали ему виски, пробуждая от снов… Он уже забыл, когда в последний раз так сладко спал. Друзилла, пожалуй, была немного тяжеловесна в проявлении своей привязанности, и ее желание избавиться от бесплодного мужа было слишком уж очевидным. А вот Агриппина была его фавориткой. Она на удивление ясно помнила их детство. Ее рассказы словно бы оживляли те моменты, которые Гай сам уже едва помнил, расцвечивали их яркими красками, и постепенно он начинал видеть их четко и ясно, как будто все это случилось с ними только вчера. Над некоторыми, особенно забавными историями они с Агриппиной смеялись до слез. Теперь он был спокоен – нарыв вскрыт, плоть очистилась и зажила.

Он почесал затылок, прикидывая, сможет ли найти для обеих сестер дома́ поблизости от императорского дворца. Если сестры способны прогонять дурные сны, пожалуй, стоит сорвать их с насиженных мест. Но действовать надо было аккуратно, особенно в случае с Агриппиной, которая недавно стала матерью и была женой прославленного мужа. Гай не мог предложить ей золото или земли, это было бы глупо, ведь в ее распоряжении были богатства семьи Агенобарб. И лишить ее этих богатств, чтобы вынудить перебраться к нему, тоже было бы не так просто. Агенобарбы владели рудниками и обширными землями на севере долины реки По. Такие богатства были для Гая гордиевым узлом, который он не мог разрубить, во всяком случае не так, как Александр. Следовало найти другие пути.

Гай нахмурился, но не оттого, что злился, наоборот, в этот момент он испытывал нечто вроде удовольствия. Еще мальчишкой он любил решать разные головоломки и обращался с ними, как его голубой щенок, который, вступая в схватку с куклами сестер, таскал их по полу и кусал, пока они не превращались в лохмотья.

Услышав звук приближающихся шагов, Гай вскинул голову. Стук металлических гвоздей сандалий легионера по мраморному полу сопровождал его с самого детства, и теперь он невольно вспомнил те маленькие сапожки, которые специально для него изготовил кузнец легиона. Да, жизнь тогда была куда проще! Стоит ли удивляться тому, что он так любил погружаться в прошлое, когда отец был еще жив и никто не мог причинить ему вреда?

Кожа его стала пупырчатой, как у ощипанного гуся.

Когда-то он думал, что Капри – безопасный остров. И только оказавшись там, совершенно беспомощный, он понял, каким человеком на самом деле был Тиберий.

Гай про себя отметил, как хорошо сидит на Макроне форма преторианцев. Этот широкоплечий низкорослый мужчина комплекцией очень походил на молодого бычка; образ довершали рельефные мышцы на ногах и приплюснутый от частых переломов нос. Шлем с плюмажем он держал под мышкой, а когда подошел ближе и отсалютовал, Гай заметил на его мускулистых руках и на одной икре шрамы от ожогов, кожу в этих местах словно бы сначала сделали жидкой, а потом размешали и дали застыть. Гай невольно прикоснулся к подобному шраму на своем предплечье. Похоже, они оба хорошо знали, что такое физическая боль. Он ждал, когда Макрон оценит их социальный статус. Да, у него было маловато титулов, которые можно было бы противопоставить титулу «префект претория», но он был официальным наследником императора.

Вывод был сделан в мгновение ока. Макрон опустился на колено и склонил голову. В этот момент он был похож на опаленную огнем каменную глыбу.

Гай улыбнулся:

– Встань, префект Макрон. Это по моему распоряжению тебя призвали в императорские покои.

– Понимаю. С императором все в порядке?

Прежде чем ответить, Гай указал на шестерых преторианцев, которые стояли по стойке смирно в этой внешней комнате. Двери в спальные покои императора были закрыты, но солдаты днем и ночью стояли на страже.

– Некоторые разговоры не предназначены для чужих ушей. Я хочу побеседовать с тобой с глазу на глаз. Отпусти своих людей.

– Я… Это будет нарушением действующих приказов. Я бы предпочел…

– Ты в своей нынешней роли префекта новичок, – холодно сказал Гай, – и я понимаю причину твоих колебаний. А теперь забудь о них. Мы с тобой остаемся здесь. Прикажи своим людям занять пост снаружи этой комнаты, чтобы они могли ворваться, если посчитают нужным.

Но упрямец все равно колебался. Гай даже допустил, что мог составить ошибочное мнение о новом префекте преторианцев. Тогда он намеренно позволил молчанию затянуться. Этому он научился у Тиберия. Старик как-то поучал его, что, если оказать давление посильнее, победу в битве можно одержать без единого звука. Гая даже слегка передернуло от этих воспоминаний.

Возможно, префект заметил перемену в глазах Гая, и это заставило его отвести взгляд. Он поднял, как клинок, правую руку и дважды указал в сторону выхода из комнаты. Шестеро стражников мгновенно развернулись и вышли строевым шагом.

Двери закрылись. Гай остался наедине с человеком, который тушил пожары в Риме и поддерживал порядок, когда толпы мародерствовали или бесчинствовали на горящих улицах города. Об этом нельзя было забывать. Макрон, может, и был новичком среди преторианцев, но имел за плечами огромный опыт вигила.

Гай не был до конца уверен в том, что для выполнения поставленной задачи ему будет достаточно полученного на Капри опыта. Там его научили манипулировать людьми и внушать им ужас.

– Тебе знакомо греческое слово «кризис»? – мягко спросил он.

Макрон посмотрел на Гая и предпочел стоять по стойке смирно, а тот, размышляя, переминался с ноги на ногу, расхаживал взад-вперед, останавливался и снова начинал ходить.

– Кризис, префект Макрон, означает – выбор. Момент в жизни человека, когда он решает, какой выбрать путь – тот или этот. Возможно, даже выбирает между жизнью и смертью.

– Я… господин, я не понимаю, – сказал префект.

Гай улыбнулся, уловив в голосе Макрона нервозность и даже растерянность. Это хорошо.

Он указал на двустворчатые двери в спальные покои императора:

– Тиберий сейчас на своем ложе всего в нескольких шагах за этими дверьми. Он спит, хотя в последние дни сон его никогда не бывает крепким. Его пожирает болезнь. Его плоть, его дыхание смердят. Его печень раздулась, кишечник забит этой болезнью. Врачи говорят, что он умрет до конца недели, но он цепляется за жизнь. Ты понимаешь? Они говорят, его болезнь смертельна, он не выздоровеет.

Гай с интересом отметил, что на лице префекта выступил пот. Что это означает? Вигилы потеют гораздо легче других мужчин? Или это признак нервозности?

Лицо Макрона блестело, как будто его смазали маслом.

– Мне горько это слышать, – тяжело сглотнув, сказал он. – Я сделаю подношение за исцеление императора в храме Асклепия… и жрецам в храме Аполлона на Марсовом поле. Может, несмотря на уверения врачей, все же случится чудо.

– О, я так не думаю. Больше никаких чудес, Макрон. Только не для него.

Гай обратил на префекта императорской гвардии темные глаза, и тот под тяжестью его взгляда едва удержался, чтобы не отступить на шаг.

– Смерть на огромных черных крыльях опускается на Тиберия. И ты, Макрон, тоже стоишь внизу, в ее тени.

– Господин? Не уверен, что понимаю значение твоих слов.

Гай сделал глубокий вдох и медленно выдохнул, стараясь сохранить обретенное накануне ночью спокойствие, которое все еще обволакивало его, словно утренняя прохлада.

– А я думаю, ты все очень хорошо понимаешь. Это момент твоего кризиса, Макрон. Ты стоишь перед выбором, который определит твою последующую жизнь. Возможно, ты и не желал, чтобы подобный кризис настиг тебя именно сегодня, но ничего не поделаешь, такова природа вещей.

Префект продолжал непонимающе смотреть на Гая, его лицо и шея покраснели, как вино, растекающееся под суровым сукном.

Гай улыбнулся, но улыбка вышла жутковатой.

– Мне двадцать четыре года, Макрон. Когда я стану императором, Рим станет новым. И я, как Август, буду править пятьдесят лет. Если Рим для тебя превыше всего, подумай об этом.

Он указал на закрытые двери, шагнул ближе к префекту и склонил голову. А когда заговорил снова, слова полились сплошным потоком, как будто он спешил поделиться своими мечтами.

– Там, Макрон, хрипит и задыхается при каждом вздохе дряхлый старик. Какая-то часть меня желает, чтобы он чувствовал, как гниют один за другим все его оставшиеся зубы, как разлагаются легкие. Этот старик заслужил свалившиеся на него мучения… Он еще не такое заслужил. Но он по-прежнему император. Одно его слово – и мне конец. Он может приказать убить меня, тебя, кого угодно. Обезумев от боли, он может изменить порядок преемственности. Даю тебе слово… Я верну утро в Рим, Макрон, если только этот умирающий мне не помешает.

Префект все понял. Гай видел это по его глазам. И до того он не лгал. Невий Макрон действительно стоял перед главным выбором в своей жизни. Он мог войти в императорские покои и донести на ожидающего снаружи Гая. Такой выбор мог принести ему почести и богатство. Гай видел, что префект обдумывает именно этот вариант. Тиберий не раз демонстрировал ему, как подчинять себе волю других. Это приносило старику наслаждение, даже когда плоть его уже умирала.

Знаменательно, что последним доводом, повлиявшим на принятое префектом решение, стала именно жестокость императора. Тиберий приказал убить семью Сеяна и всех его друзей, это потрясло Рим и вызвало отвращение даже у ревущей толпы.

Макрон понимал, что обвинение в измене приведет к репрессиям и казням, а то, что это он выдвинул обвинения, вовсе не означает, что его не казнят заодно с другими. Со скорпионом в постели никто не может спать спокойно.

– Ты стоишь перед выбором, – наконец сказал Гай. – Кризис. Повинуйся мне сегодня – и заслужишь благосклонность императора… Или войди в эти покои – и отдай меня на съедение волкам.

– Я присягнул… – тихо, почти шепотом сказал Макрон.

Гай пристально посмотрел на префекта. Он ожидал, что Макрон клюнет на обещанную благосклонность, как форель на живца, но тот оказался совестливым и продолжал сопротивляться.

– Клятва Риму – клятва императору. Это на благо Рима, Макрон. С сегодняшнего дня я – Рим. Докажи, что верен мне, и солнце взойдет.

– Как я могу это доказать?

Гай видел, что решение принято, – кризис миновал, префект снова был спокоен. Выбор пал на бурю, но, когда он был сделан, действительно сделан, ветер стих, и снова появилось солнце.

– На теле не должно остаться следов. Вот почему… – Гай заколебался, но он уже открылся Макрону и поэтому продолжил говорить быстро, взахлеб. – Я не могу пойти на это сам. Если начну, буду рвать его ногтями… горло ему перегрызу… Такое не скроешь.

Он заметил, как префект вздрогнул и сжал кулаки, чтобы успокоиться.

– Там в комнате, в сундуках – покрывала. Император постоянно жалуется на холод по ночам, и покрывала всегда под рукой. Положи на него сразу несколько и придави. Дави, пока не перестанет дышать. Он очень слаб. Сделав это, ты окажешь ему милость, которой он не заслуживает. А теперь иди… Если решил – иди.

Макрон склонил голову:

– За Рим. За новое утро. За тебя, мой господин.

Гай похлопал его по плечу. Он не раз видел, как это делают мужчины, но сейчас ему почему-то стало неловко, и улыбка вышла какой-то кривой.

– Это мой приказ. Вся ответственность на мне.

Сердце у Гая заколотилось, как бешеное, голова пошла кругом. Это был тот самый момент. Гай думал, что они уже оставили это позади, но нет, еще ничего не закончилось.

Макрон надавил ладонью на двери, и они бесшумно открылись. В комнате было темно, но ему удалось разглядеть лежавшую на постели фигуру.

Гай сам не заметил, как проскользнул вслед за Макроном в спальню. Он посмотрел на спящего Тиберия. Император лежал на спине – рот открыт, щеки ввалились. Если бы старик не сипел во сне, можно было подумать, что он уже умер. В комнате пахло гнилыми зубами.

Макрон двигался уверенно, как человек, не раз бывавший в личных покоях императора. Открыв один из сундуков вдоль стены, он достал целую гору покрывал, больше, чем мог унести за раз.

Гай наблюдал за ним из угла.

Префект осторожно положил несколько покрывал на Тиберия. Старик всхрапнул, сон у него определенно не был глубоким. Покусившиеся на его покой замерли. Гай улыбнулся, подумал, что они с префектом больше похожи на ворующих сладости из кухни детей, а не на мужчин на пороге величайшего преступления.

Макрон быстро принес еще стопку покрывал и положил поверх первых.

Тиберий зашевелился. Тогда Гай тоже схватил несколько покрывал и стал помогать Макрону. Оба действовали быстро и слаженно.

На старике лежало уже около сорока покрывал, когда он вдруг проснулся и подал голос:

– Кто здесь?

Голос был тонкий и слабый, гораздо слабее, чем тот, что Гай слышал в последний раз, но у него все равно мурашки побежали по коже.

– Уберите с меня эти покрывала. Слышите? Они слишком тяжелые.

Император закрыл глаза. Любые его прихоти всегда исполнялись по щелчку пальцев, поэтому он не стал повторять приказание.

Макрон достал из другого сундука еще ворох покрывал и положил их на Тиберия.

Старик снова подал голос.

– Откройте ставни и впустите ко мне день, – властно распорядился он. – Рабы, вы что, оглохли? И уберите с меня эти покрывала. Где моя стража?

К этому времени Макрон положил на императорское ложе уже покрывал шестьдесят или восемьдесят. Теперь он держал в руках еще одну охапку, и, когда поднял ее над Тиберием, старик заморгал и уставился на него, словно не мог поверить своим глазам.

– Макрон? Ты что делаешь?

Тиберий хотел позвать на помощь, но не успел – Макрон положил покрывала ему на лицо и придавил.

Гай медленно, как будто каждый шаг стоил ему больших усилий, вышел из угла комнаты и, поколебавшись, тоже всем телом навалился на груду покрывал.

Тиберий пытался сопротивляться. Макрон и Гай физически чувствовали, как он дергался, а потом наконец затих.

Макрон начал было вставать, но Гай протянул к нему руку и покачал головой:

– Думаю, рано. Продолжай давить.

Спустя, казалось, целую вечность, старик снова стал сопротивляться, слабее, чем вначале, но с большим отчаянием. Это длилось недолго. Гай кивнул, но даже после этого заставил Макрона ждать, потому что не был уверен, хочет ли увидеть мертвого старика. Ему надо было убедиться в том, что задуманное свершилось.

Наконец они убрали покрывала.

Тиберий лежал с открытыми глазами. Гай, словно с некоторым удивлением, прикоснулся большим пальцем к его векам. Никакой реакции. Император умер.

Гай понял, что дышит так, будто преодолел бегом огромную дистанцию. Он почувствовал, что по щекам текут слезы, и стал настолько сам себе смешон, что громко расхохотался.

Отсмеявшись, услышал скрип кожаных доспехов, оглянулся и увидел префекта.

Невий Макрон стоял перед ним, преклонив колено:

– Мой император.

– Хвалю, ты все сделал как надо, – сказал Гай. – Я этого не забуду. А теперь убери эти покрывала и расправь постель. Дальше будут похороны. Я объявлю недельный траур по великому императору. Пусть Рим на время примерит черную тогу. Но затем взойдет солнце.

* * *

Агриппина прошла в дом.

Будь то какой-нибудь другой день, она бы сама нашла время поухаживать за своими лошадьми. На самом деле она любила этих больших и сильных животных не меньше, чем любил их ее муж. Но в этот день она сошла с кареты и, даже не оглянувшись, оставила лошадей на попечение домашним рабам, которые должны были сразу их напоить и почистить.

Муж ее ждал. Она в этом и не сомневалась. С первого взгляда поняла, что он пьян, но это ее нисколько не удивило.

Барбо с налитыми кровью глазами стоял, опершись кулаком о стену.

Агриппина предприняла попытку пройти мимо, но он схватил ее за руку так, что ей стало больно, хотя, вполне возможно, совсем этого не хотел. Или ему было вообще плевать, больно ей или нет? Агриппина не могла бы ответить на этот вопрос. Гней с первого дня их брака постоянно, как будто специально, причинял ей физическую боль.

– Ну? И что он сказал? – требовательно спросил он. – Я имею право знать, тебе не кажется? Это мое…

У Гнея заплетался язык, он был так зол, что едва не встряхнул Агриппину, но она сумела от него высвободиться и даже дала волю эмоциям.

– Убери руки! Еще полдень, а ты уже пьян. По какому праву ты решил, что можешь меня лапать?!

– По такому, что ты моя жена. Ты моя жена, но почему-то решила пройти мимо и даже словом не обмолвилась! И ты почему-то… почему-то решила отмалчиваться. Решила, что я должен выпрашивать у тебя ответ. Так что сказал твой брат? Что он надумал сделать? Тебя всю ночь не было, Агри!

Она видела слезы в глазах мужа, но, с другой стороны, у него, когда он был пьян, глаза часто были на мокром месте. Рыдания порой приходили в самый разгар вспышек гнева, после чего он, обессилев, проваливался в глубокий сон.

Для Агриппины подобное состояние мужа было не ново.

– Я оставалась во дворце ровно столько, сколько это было необходимо, ни на час дольше. Я не видела Гая много лет, и мне надо было попросить его об одолжении, поэтому я должна была провести ночь в его объятиях и до утра слушать рассказы о нашем отце.

Агриппину передернуло. Муж хоть и был пьян, но смог это заметить.

– Он… заставил тебя? Он посмел…

Гней осекся, просто не смог продолжить, и Агриппина, чтобы облегчить ему задачу, покачала головой:

– Нет. Он… Я… Гней, у него с психикой не очень хорошо, но он не монстр. И он помолвлен с дочерью сенатора Силана. В любом случае, я рассказала ему о том, что роды у меня были тяжелыми и пришлось наложить швы. Он принудил меня себя утешить, но не тем способом, каким ты думаешь.

Агриппина обхватила себя за плечи, а Гней, часто моргая, смотрел на нее и постепенно усваивал услышанное.

– То есть ты вынуждена была сказать ему об этом? Чтобы он не принудил тебя? Или, может, все обошлось бы и без принуждения? У вас в роду все больные, Агриппина. Я всегда это говорил. Вы все извращенцы, не знаете, что такое любовь, вы даже что такое простая привязанность не знаете.

Гней преисполнился жалостью к себе, по его щекам заструились слезы. Но Агриппину это не тронуло, она без всяких эмоций смотрела на мужчину, который по закону был ее мужем.

– Барбо, я поехала в Рим, потому что мне нужна была помощь. А мой брат… он так видит мир. Без доброты, понимаешь? Так что да, я провела ночь в его объятиях. Лежала с ним и слушала, как он нашептывает мне на ухо. – Агриппина взмахом руки отогнала севшую на шею муху. – Это из-за твоего распутства я была вынуждена просить брата об одолжении! Даже не пытайся мне выговаривать. Я кое-чего добилась: он пообещал, что этот сенатор отзовет петицию. Ты в безопасности. Наш сын в безопасности.

Гней, раскрыв объятия, потянулся к жене, но она отшатнулась и разозлилась.

– Оставь меня. Я иду к Луцию, но прежде хочу принять ванну.

Агриппина быстро прошла мимо мужа. Она на ходу раздавала приказания рабам, чтобы те нагрели воду и принесли к ванной масла и полотенца, а он и хотел бы на ком-то сорвать злость, да никого рядом не было.

Барбо с тоской подумал о римских притонах возле Цирка. Там он всегда мог рассчитывать на самый теплый прием. Во всяком случае, и пьяные завсегдатаи, и шлюхи позволили бы себя обнять. Они знали его имя и знали, каков его статус. Они рассказывали ему о его великих победах на гонках колесниц, а потом провожали в комнаты наверху. Там он мог забыть о своей маленькой злобной жене, хотя ему часто хотелось плакать от одного только прикосновения к ее коже. Когда он взял ее в жены, она была тощей мышкой, не больше, а потом каким-то непостижимым образом стала первой красавицей Рима. Она была его женой, но при этом ему не принадлежала. Гней знал, что ему завидует половина нобилитета Рима. Эти мужчины смотрели на него и видели колесничего, любимого народом чемпиона, женатого на продолжательнице рода Августа. Он для них был призовым быком с отменной женой… Так оно и было!

Гней тяжело опустился на скамью в холле и открыл очередную амфору хорошего красного вина, на треть разбавленного водой. Сделал большой глоток и нахмурился то ли от кисловатого привкуса, то ли от приступа тошноты. Странно, как одно и то же вино способно менять настроение. Даже лучшие красные вина в этом смысле похожи на женщин. Гнею такое сравнение показалось забавным, он усмехнулся, но в голове у него помутилось.

В вазе на столе у стены стояли павлиньи перья. Гней вытащил одно. Он знал, что, если пощекочет пером горло, его вырвет и в голове прояснится. К этому времени, возможно, она уже закончит принимать ванну и станет более расслабленной. Гней улыбнулся. Да, даже если придется ее принудить. Он уже достаточно терпел.

Гней представил жену в ванной комнате, и эти образы воспламенили его желание. Он выронил перо и выпил все вино до противного, как песок, осадка на дне. Пока пил, пролил на тунику, но это ерунда, рабы отстирают.

Он встал и, ощерившись, пошел по коридору к жене.

* * *

У двери в ванную комнату стоял раб. Барбо одним ударом сбил его с ног. Тот встал, скула у него сразу распухла и стала красной, но он не посмел поднять глаза на того, кто его ударил. За такое Барбо легко мог убить на месте. Госпожа приказала ему охранять вход, и он, рискуя жизнью, преградил бы путь любому, но только не ее мужу.

Гней Агенобарб прошел в комнату, а раб, потирая скулу и заплывший глаз, снова занял пост у двери.

В ванной висел густой пар. Рабы нагревали воду в соседних помещениях, а затем приносили котлы на деревянных шестах в ванную и выливали воду в небольшой бассейн в центре зала. Подобная роскошь была недоступна большинству римлян. Чтобы наполнить бассейн, требовалось от десяти до двадцати огромных медных котлов. Воду нагревали до образования пузырьков, а потом разбавляли небольшим количеством холодной.

Гней подошел к бассейну и посмотрел на жену. Глаза ее были закрыты, волосы растеклись, словно водоросли. По белесому цвету воды Гней догадался, что Агри добавила одно из своих снадобий – смесь солей, лавандового масла, молока и дикого меда. Груди жены была похожи на два острова в озере. Гней поскреб щетину. Вид у него был как у мучимого жаждой, но лишенного доступа к вину мужчины.

Пока он так стоял, пара мускулистых рабов внесли очередной котел с горячей водой. Увидев хозяина, они едва не уронили свою ношу, но Барбо взмахом руки приказал им продолжать, и они плавно вылили горячую воду в бассейн.

Агриппина почувствовала прилив тепла и открыла глаза. Увидела стоявшего на краю бассейна мужа и спешно покидавших комнату рабов.

– Тепло… облегчает боль и прогоняет тревоги, – сказала она Гнею, – и дарит ощущение чистоты лучше, чем холодная вода. Странно, да? Тепло каким-то образом проникает под кожу. Даже не знаю…

Агриппина говорила мечтательно, как будто пребывала в полусне. Посмотрев на мужа, она заметила его возбужденное состояние и догадалась, с каким намерением он пришел сюда. Глаза ее сузились.

– Знаешь, Гней, я думаю, мужчины плохо разбираются в жизни и в женщинах.

– Что ты хочешь этим сказать?

Пар был тому причиной или выпитое вино, но ему показалось, что комната начала раскачиваться.

– Мужчины думают… они уверены в том, что их семя… их семя метит женщину, пачкает ее, клеймит. Да, все именно так. Они думают, что ставят на нас клеймо одним своим маленьким выплеском. Принудив женщину, мужчина ожидает, что этот акт на всю оставшуюся жизнь ставит на ней его метку. И все, что было в ее жизни до этого… все, что будет после… будет другим, понимаешь? Все изменится после этого его действия. Так и ты думаешь, что изменил меня, когда улегся сверху и тысячу раз бурчал что-то мне на ухо.

– Я никогда в жизни не хотел причинить тебе боль, – пробормотал Гней.

Он стоял на краю бассейна, как мальчик, которого отчитывает учитель, и весь его пыл, вся страсть постепенно угасли.

– Но ты это делал. Синяки исчезают, а остальное? Ты не пометил меня, на мне нет твоего клейма! Одна теплая ванна… и я снова чиста. Ничто не может меня замарать, Барбо. Меня не волнует ни мой брат, ни даже ты.

К замешательству мужа, она поднесла к губам мокрый палец со звуком «ш-ш-ш», как будто обещала хранить молчание.

– Я никому об этом не расскажу, Барбо. Только тебе. Мужчин можно смыть… легко… хватит одной горячей ванны.

– Что с тобой сделал твой брат? – тихо спросил Гней.

Но Агриппина пропустила его вопрос мимо ушей, снова облокотилась на бортик бассейна и закрыла глаза.

Вожделение Гнея испарилось. Он еще раз посмотрел на жену и вышел вон, предоставив ей в одиночестве наслаждаться теплой водой.