Статус Агриппины не позволял ей не раздумывая вскочить на лошадь или сесть в колесницу и помчаться в Рим. Для соблюдения безопасности и комфорта особ такого высокого положения требовались стражники и личные рабы, и поэтому Агриппину на дороге в Рим сопровождала свита из сорока мужчин и женщин. Чтобы сообщить о своем прибытии, Агриппина послала вперед стражников своего дома. Любой потомок Августа, пожелав посетить Рим, должен просить о разрешении въехать в город, но это простая формальность, не более.

Аппиевы ворота открылись перед каретой Агриппины и ее свитой. Преторианцы стояли в полной боевой готовности. Агриппина склонила голову. Однажды ее мать сказала, что мужчины более низкого положения ценят и накрепко запоминают подобные жесты. Этот поклон Агриппина даровала преторианцам в обмен на их расположение в будущем. Поклонившись, она порадовалась, что вспомнила о тех словах матери.

Дорога от Аппиевых ворот к форуму шла мимо Большого цирка. Целийский холм на востоке в эту предвечернюю пору был залит золотистым закатным светом. Солнце стояло низко над горизонтом, и Агриппина хотела поскорее оказаться в доме, где ей ничто не будет угрожать. После захода солнца весь императорский дворец будет освещен, и светильники в храмах Юпитера и Весты тоже не погаснут, но Рим… Рим окутает тьма.

Агриппина давно не была в Риме, и теперь ей сразу бросилось в глаза, как много в городе преторианцев. Казалось, посты выставили чуть ли не на каждом углу, возле всех храмов и монументов. Суровые солдаты в полной амуниции наблюдали за тем, как горожане расходятся по домам к семьям, где поужинают и вскоре лягут спать. Кому-то могло показаться, что постов стало чересчур много, но Агриппину их численность не тревожила, скорее наоборот, помогала сохранять спокойствие: там, где преторианцы, всегда соблюдается закон и царит порядок.

Карета, грохоча колесами по брусчатке, медленно ехала мимо белых стен Цирка. Агриппина поморщилась – здесь Барбо одерживал свои победы возничего. Он десятки раз говорил ей о том, что только здесь, участвуя в гонках колесниц, был по-настоящему счастлив. Рассказывая о тех временах, он всегда делался грустным и даже чем-то напоминал печального ребенка. Вспомнив об этом, Агриппина невольно сжала кулаки. Возможно, Гней слишком рано познал, что такое слава, и все, чего он достиг после, было лишь тенью его прошлых побед.

Возле одних из ворот Цирка группа рабочих снимала с постамента статую. Зеленый оттенок бронзы еще не потускнел до золотисто-бурого, а значит, статуя была совсем новой. Агриппина послала раба узнать, что происходит, и выяснилось, что сносят одну из последних возведенных в Риме статуй Сеяна. Тиберий последовательно уничтожал не только родных Сеяна, но и любую память о нем. Агриппину бросило в дрожь – она приближалась к центру паутины, и любая, самая незначительная ошибка могла привести ее к гибели. Она вздернула подбородок. Теперь у нее есть сын, невинный мальчик, судьба которого целиком зависит от ее способности достичь намеченной цели.

По мере приближения к дворцу императора присутствие преторианцев на улицах становилось все более заметным. Толпы простолюдинов, подобно волнам, расступались перед каретой Агриппины, а затем снова смыкались за ней. Жизнь простых римлян текла своим чередом, и появление этой кареты на их улицах не могло показаться чем-то важным. В какой-то момент Агриппина почувствовала на себе любопытные взгляды и расправила плечи.

На дорогу вышли два преторианца. Возница плавно остановил лошадей. Как только Агриппина встала со своего места, гвардеец открыл дверцу кареты и отступил в сторону. Двое из свиты Агриппины ушли вперед попросить о встрече с ее братом. Это было ее решением – она не хотела обращаться к императору напрямую: просьба о подобной встрече заносится в протоколы, а значит, о ней всегда могут узнать. Более того, Тиберий мог заставить ее ждать не один день, она же, учитывая гнев оскорбленного сенатора, не могла позволить себе такую роскошь. Нет, если она хочет спасти Барбо, а через это спасти и себя, ей необходимо встретиться с Калигулой. Иначе никак.

Личной охране Агриппины преградили путь еще несколько гвардейцев. Все в шлемах с плюмажем, в многослойных килтах из ткани и кожи и в доспехах с фигурными нагрудными пластинами. Она нахмурилась – кому такое понравится? Мечи солдат оставались в ножнах, но это не имело значения – здесь, в непосредственной близости к императору, любой понимал, за кем сила. Перспектива пойти дальше одной, без своих людей не привлекала Агриппину, но, когда к ней подошел старший преторианец и низко поклонился, ей стало спокойнее.

– Имею ли я честь обратиться к госпоже Агенобарб? – спросил он и представился: – Центурион Итал, Первая когорта преторианской гвардии. Командую стражей до рассвета.

Агриппина кивнула в ответ. Она понимала, что командир дозора – это важная должность и Первая когорта тоже на то и первая, но на этом – всё. Вид у центуриона был весьма суровый. Агриппина улыбнулась ему и сумела одной только улыбкой сбить его с толку.

– Я… э-э… Мой долг – обеспечить безопасность госпожи Агенобарб на территории дворца императора. Уверяю, рядом со мной вам ничто не грозит.

Агриппина поблагодарила центуриона и на мгновение коснулась его руки. Заметила, что он рыжеволосый, а это весьма необычно для человека, который заявляет о себе как о римлянине на службе у императора.

Итал держал шлем под мышкой. Проследив за взглядом Агриппины, он хмыкнул и провел рукой по густым рыжим кудрям:

– Это, да? Благословение и проклятие – вот что это такое. Есть у меня фракийские корни по материнской линии. Но вспышки гнева – не мое, любой спроси – мои солдаты подтвердят.

С этими словами он указал на преторианцев, которые по стойке смирно стояли у лестницы, ведущей на территорию дворца. Агриппина усмехнулась и немного расслабилась. На свою стражу она даже не оглянулась. Преимущество было на стороне преторианцев, и она прекрасно понимала, что для ее стражников на этом этапе главное не дрогнуть и стоять с каменными лицами.

– Приятно это слышать, центурион Итал. Уверена – я в надежных руках.

Он покраснел, и это обрадовало Агриппину. Она не сомневалась, что этот невысокий широкоплечий преторианец – грозный солдат, который верен императору… и, возможно, родне императора.

– Я просила о встрече с братом, Гаем Цезарем, – продолжила Агриппина таким тоном, будто это было обычным делом, как, например, попросить о разрешении вступить в брак или же открыть свою лавку.

Тот, кто командовал стражей, наверняка был осведомлен о ее просьбе и именно по этой причине спустился сопровождать гостью. Он не сменил позу, в его взгляде не промелькнуло ни тени удивления, и все же Агриппина подумала, что не зря напомнила о своем родстве с Гаем. Центурион низко поклонился и подал ей руку. Агриппина мысленно сравнила его широкую ладонь с перчаткой из грубой кожи. У Барбо, большого любителя править колесницами, ладони на ощупь были такими же жесткими.

– Итал, ты знаком с моим мужем? – спросила она, когда они начали подниматься по лестнице. – Вы с ним, насколько могу судить, примерно одного возраста.

– С Барбо? Да, госпожа, мне, когда я только начинал, посчастливилось выиграть приз на его скачках. На те деньги я купил небольшой дом, и я буду признателен, если госпожа передаст мужу мою благодарность.

– Уверена, он будет рад это слышать, – доброжелательно отозвалась Агриппина.

Итал снова покраснел, а она явственно ощутила тепло его руки. Агриппине было двадцать два года, и в этот момент ее захлестнула волна эмоций, которые сбивали с толку, и она едва не отдернула руку. Еще она заметила, что дыхание центуриона участилось, а значит, он тоже испытывал нечто подобное. Агриппина прикусила нижнюю губу. Все это казалось очень странным.

Шаг за шагом они миновали выставленные вокруг императорских покоев посты. Итал вел ее по сводчатым залам и галереям. На пути им встречались сотни стражников и рабов, которые спешили исполнить известные только им одним поручения. На территории дворца тишина не наступала даже с заходом солнца – в отведенных им комнатах скребли стилосами по бумагам писцы и переписчики, а по коридорам, звеня металлом, расхаживали стражники.

Итал сопровождал Агриппину в быстром темпе, у нее даже начали болеть швы, хотя акушерка уверяла, что они очень хорошо заживают. Но она не подавала виду, что-то ей подсказывало – с Италом о сыне лучше не заговаривать.

Наконец он остановился на границе погруженного в полумрак открытого сада. В небе плыла луна. Где-то рядом журчала вода – бежала по тонким, постепенно сужающимся свинцовым трубам, а потом, холодная и свежая, вырывалась на свободу. Агриппина знала – Рим полон таких чудес, и все равно, оказавшись у входа в сад, удивилась… а еще почувствовала себя одинокой, словно забытой для всего мира.

Центурион как будто понял, что Агриппине тревожно, и слегка, лишь на мгновение, прикоснулся к ее плечу. Странно, но этот его жест, да еще в таком месте, был словно что-то интимное.

– Госпожа, я должен доставить вас сюда… Это приказ, и дальше я не пойду. Я всегда беспрекословно исполняю приказы. Если госпожа меня призовет, я тут же буду рядом. Хорошо?

Итал удалился. Агриппина по звуку его шагов поняла, как далеко он остановился.

От прохладного ночного ветра мурашки побежали по коже. Луна серебрила деревья и кусты, скамью и какое-то напоминающее святилище строение из кованого железа. Цветущий плющ обвил святилище, но Агриппина была слишком напугана, чтобы подойти, наклониться и вдохнуть густой аромат цветов. К тому же она была уверена, что за ней кто-то наблюдает, не знала кто и как, просто кожей чувствовала. Сердце бешено колотилось в груди. Агриппина стояла без движения и как будто впитывала в себя атмосферу сада.

Она шепотом позвала:

– Гай?

Его имя прозвучало как выдох. Агриппина даже не была уверена в том, что произнесла его вслух. Прошло столько лет. Старший брат, которого она так любила в детстве… Теперь ему было двадцать четыре, таким ей даже представить его было трудно.

– Я здесь, я вижу тебя, Агриппина.

Высокий, пронзительный голос Гая, словно лезвие, рассек наступившую ночь. Агриппина, вздрогнув, обернулась. Брат вышел из темноты на залитое лунным светом пространство. Гай улыбался, но улыбка его была какая-то неприятная, как будто его раздражало то, что сестра догадалась о его присутствии в саду.

Агриппина бросилась к брату, чтобы обнять, и он ей это позволил. Более того, обнял в ответ. После отстранился, чтобы внимательнее на нее посмотреть. А потом неожиданно, без всяких слов, поцеловал в губы. Грубо и больно, так, что зубы клацнули.

У Агриппины перехватило дыхание, она охнула и прижала пальцы ко рту, как будто ее ужалила змея.

– Как же давно мы не виделись, сестра. Я постоянно думаю о тех временах, что мы проводили с нашим отцом и матерью. И знаешь, порой… порой мне кажется, что это было самое счастливое время в моей жизни. Помнишь, как я купил того голубого щенка? Как он жил у меня, пока не попал в ловушку? Я потом годами пытался вывести другого, такого же, как он, окраса… Ничего не получилось. Может, он был серым, как думаешь? Я помню, его шерсть была голубого оттенка, но с тех пор никто не смог найти пса с такой шерстью. Поверь, сестренка, если б я знал, что он такой единственный, никогда бы такого не допустил…

Гай говорил без умолку, слова лились сплошным потоком. Агриппина, слушая его излияния, решила, что брат, наверное, нервничает, но не могла понять почему. Гай – тот, к кому прислушивается Тиберий. Он – тот, из кого растили наследника. Агриппина заметила, что лицо и руки брата покрыты бледными шрамами. Она смотрела на него и не знала, о чем думать. Ее брат мог бы править Империей, мог бы командовать такими воинами, как Итал… миллионами таких, как Итал. А ее личные проблемы по сравнению со всеми этими вопросами были такими ничтожными…

– Гай… – начала было Агриппина.

Но он так глубоко погрузился в воспоминания, что не мог ее услышать.

– Отец тогда разозлился. Помнишь? Говорил – тот, кто не способен оседлать лошадь, не достоин называться мужчиной. И я все забирался на ту лошадь, хотя она и сбрасывала меня с десяток раз, не меньше. А я снова и снова на нее забирался. Агри, это как будто вчера было. И ты там была! Боги, какое счастье встретить того, кто помнит те времена! Ты ведь помнишь, да, Агри? Я спрашивал об этом Друзиллу, она сказала, что была слишком мала, чтобы обо всем этом помнить.

Пока Гай предавался воспоминаниям, Агриппина не особо вникала, но, услышав о Друзилле, насторожилась.

– Ты виделся с Друзиллой? – спросила она.

– Да, она приходила ко мне несколько дней назад.

Гай наклонился к Агриппине, как будто хотел поделиться с ней секретом, и зашептал на ухо:

– Знаешь, ей не нравится ее нынешний муженек. Она уверена, что он бесплоден. Попросила меня найти ей другого, такого, кто уже успел стать отцом, а значит, сможет снова.

Гай вдруг осекся, глаза у него потемнели, и он продолжил шептать, почти касаясь губами щеки Агриппины:

– Знала бы ты, как их много, Агри. Все приходят ко мне со своими просьбами. А вот когда я был на Капри, никто из них меня не навещал. Я был там совсем один, и никто не искал встречи со мной.

– Но мы… мы не знали, где тебя искать, – прошептала в ответ Агриппина.

Она попробовала отстраниться от брата, но он не дал ей этого сделать, как будто был готов к такой реакции.

– О, ты могла найти меня, сестра. Могла, если б искала! Жаль, что не стала искать. Я часто вспоминаю того маленького мальчика, каким был когда-то. Помнишь его? Мальчишка в солдатской униформе, его еще прозвали Калигулой? Я вспоминаю о нем, говорю о нем, потому что он умер, Агри. Этого мальчика больше нет, я оставил его на том острове. Мужчина, который стоит перед тобой, это не он, Агри. Его больше нет… Внутри меня – одна только пустота.

– Нет, я уверена, что это не так…

Гай склонил голову, и его недоступные для лунного света глаза стали абсолютно черными.

Агриппину бросило в дрожь, но не от холода.

– Правда уверена? Вот я стою перед тобой весь в шрамах, а ты видишь того мальчика, которым я был когда-то, но не мужчину, которым стал. Это так занятно, сестренка, я бы даже сказал – пикантно. Интересно, Друзилла испытывала те же чувства? А Ливилла… думаю, она была слишком мала и вряд ли вообще что-то помнит. Но я и ее спрашивал, сказала – все как в тумане, похоже на обрывочные картинки. Она даже нашего отца почти не помнит. А я вот помню, Агри. Помню великого Германика в походе, со всеми его легионами в сверкающих на солнце серебряных и золотых доспехах. Очень хорошо все помню, это было счастливое время. Согласись, что так оно и было.

Агриппина мысленно оглянулась назад, чего не делала уже много лет. Ее совсем не интересовало прошлое, но она видела, как жаждал услышать ее ответ этот молодой человек… а она когда-то очень его любила.

– Да, Гай, это были счастливые времена, если судить по тому, что я помню. И конечно, я бы с удовольствием предалась воспоминаниям, у нас с тобой много общих. Но, как ты наверняка знаешь, я недавно стала матерью, и мне не следует надолго оставлять сына.

– Я понял! – Голос Гая сделался грубым. – Ты только приехала и уже думаешь о том, как бы поскорее вернуться домой. Я чем-то обидел тебя, сестра?

– Нет, конечно нет! Я просто не хочу тебе докучать, у тебя много важных дел, которые требуют твоего внимания.

Настроение Гая мгновенно переменилось, он заулыбался и снова крепко поцеловал Агриппину в губы. Она вырвалась и подняла руку. От него пахло гвоздикой, Агриппина почувствовала этот привкус у себя на губах.

– Что с тобой? – нахмурился Гай. – Ты как будто нервничаешь…

Агриппина собрала волю в кулак. У нее было такое чувство, будто ее заперли в одной комнате с диким и при этом сломленным существом. Это пугало, но она пришла во дворец с определенной целью и не могла уйти, не попытавшись ее достигнуть.

– Просто я беспокоюсь о муже. Он наделал глупостей, а я не знаю, как спасти его от последствий.

– Разве не странно, как мы со временем привязываем себя к другим людям? Вроде остаемся теми же, кем были всегда, а потом появляются все эти мужья и жены… Вот Тиберий велел мне жениться на дочери сенатора, чтобы обеспечить себе наследника. Да, очень странно, согласна? Я разделю постель с той, которую не знал в детстве, а ты… Если я тебе помогу, останешься со мной этой ночью? Хочу узнать, что ты помнишь о тех лагерях. Могу приказать поставить здесь, в саду, палатку или… Нет! Не так! Лучше прикажу поставить палатку из одеял в моих спальных покоях. Уляжемся там, как в детстве, и будем говорить, говорить всю ночь напролет.

– Да, мне нравится, я бы с удовольствием осталась, если бы только Барбо не…

Гай поднял руку, и Агриппина умолкла.

– Дядя! – позвал он и чуть тише добавил: – Где этот старый дурак?

– Дядя Клавдий здесь? – удивилась Агриппина.

– Да, где-то поблизости, хотя мог и вернуться к своей писанине. Агри, он постоянно что-то пишет! Похоже, этот старик вообще не понимает, для чего дана жизнь, и, вместо того чтобы жить в свое удовольствие, пишет о римлянах получше. Дядя!

– Я иду, – сказал мужской голос.

Агриппина услышала, как приближаются шаги. Потом наступила тишина, и она растерянно заморгала, ей показалось, мужчина говорил с вызовом.

– Кто еще там? – требовательно спросил брат. – Кто говорит?

На тропинке появился центурион и замер по стойке смирно. Агриппина сразу его узнала.

– Центурион Итал, господин, командую стражей до рассвета.

– И что ты тут делаешь, центурион? Кроме того, что мешаешь частной беседе?

– Прости, господин. Хотел бросить вызов тому, кто к тебе приблизится. Твоя безопасность…

Гай махнул рукой:

– Да, да, все ясно. Ты заслуживаешь похвалы, только не пойму, с чего ты взял, что дядя Клавдий опасен. Ты его вообще видел? Дядя, иди сюда. Покажись центуриону, который решил, что ты можешь быть грозен, как наемный убийца.

Из тени вышел тот, кого Агриппина хорошо помнила. Он был моложе ее отца и всегда был добр к ней. И он не мог ни для кого представлять никакой угрозы, Гай был прав. Клавдий заметно хромал, скорее ковылял, чем шел.

Увидев племянницу, дядя широко улыбнулся:

– Агриппина! Ты стала настоящей к-красавицей. В последний раз я в-видел тебя на твоей свадьбе. Ты тогда была совсем д-девочкой. Сколько лет минуло? Д-десять?

– Девять, дядя. Я хорошо помню, как ты угостил меня сладостями.

Она обняла его и почувствовала, что тот дрожит. Бедняга, как она слышала, был ученым историком, писал труды об Августе или о раннем Риме. Он совсем не был создан для публичной жизни. Даже на ее свадьбе ему пришлось уединиться в приватной комнате, где он и сидел с повязкой на глазах.

Агриппина расцеловала дядю в обе щеки, а Гай тем временем обратился к центуриону:

– Возвращайся к своим обязанностям. Угроз хватает. И опасных людей тоже. Поверь, мой дядя не из их числа. Но ты с солдатами не теряй бдительности.

Все услышали издевку в словах Гая, но центурион ответил на это поклоном и молча с достоинством удалился.

Гай остался наедине с сестрой и дядей.

– Что-то преторианцы стали слишком уж гордыми, – пробормотал он. – Неплохо бы им перышки на шлемах подстричь. Может, так и сделаю.

– Уверен, он исполнял свой д-долг так, как его понимает, – негромко сказал Клавдий.

– Что я слышу? – спросил Гай и так посмотрел на старика, что тот даже покачнулся. – Мой хромоногий дядя-заика рассуждает о солдатском долге? Ты служил, дядя? Что-то не припомню твоего имени в списках легионеров.

– Нет, я, к-как тебе известно, не с-служил. Из-за х-хромоты… С т-такой ногой… н-невозможно…

Агриппина поморщилась. Дядя всегда сильнее заикался, когда злился или когда его унижали.

– Гай, я действительно хотела обратиться к тебе за помощью, – сказала она, отвлекая брата от дяди. – Не люблю просить, но ты совсем недавно вернулся, а я стала матерью. Я бы с радостью провела эту ночь, предаваясь воспоминаниям, вот только не знаю, смогу ли, когда жизнь моего мужа висит на волоске.

– Хочешь со мной поторговаться? – спросил Гай.

Он забыл о дяде, которого с таким удовольствием унижал, но, когда повернулся к сестре, выражение его лица было малоприятным.

– Что ж, заключим сделку. Я оказываю тебе услугу, а ты делаешь все, что я пожелаю?

Агриппина заколебалась, обдумывая то, как сформулировал брат их уговор. Ей совсем не хотелось давать этому странному молодому мужчине такую власть над собой. Она в который уже раз мысленно прокляла мужа за то, что он поставил ее в безвыходное положение. Барбо оскорблял людей своими выходками, а ей приходилось расплачиваться за это, выдумывая оправдания, или просто деньгами.

Она кивнула:

– Есть один сенатор. Сенатор Альб. Он хочет обратиться к императору с петицией о порицании моего мужа. Он утверждает… – Ей было нелегко произнести это вслух. – Он заявляет, что Гней соблазнил его жену.

– Я знаю Альба, – сказал Гай. – Договорились. Сенатор об этом забудет.

– Вот так просто? – удивилась Агриппина. – Ты уверен?

Брат взял ее за руку, она не стала противиться.

– Сестра, на Капри я выучил несколько уроков. Один из них: человек пойдет на все, лишь бы выжить. Итак, если я предложу Альбе выбор между жизнью без петиции и смертью с подачей таковой, уверяю, он откажется от своих претензий. – Гай на мгновение задумался. – По правде говоря, в этом мире найдется пара настоящих мужчин, которых невозможно ни подкупить, ни запугать. Наш отец был таким, ты помнишь – честь для него была превыше всего.

– А что, если… этот сенатор Альб из таких?

Гай пожал плечами:

– Сенаторы умирают, как и любые римляне самого низкого положения. Такова правда. Я видел, как их вспарывали кинжалами и подвешивали на крюки. После этого они ничем не отличаются друг от друга. – Он крепче сжал руку Агриппины. – А теперь идем со мной. Дядя? Проснись, старый дурень, и прикажи поставить палатку в моих покоях. Покрывала с простынями подойдут. Пусть будет похоже на детское укрепление. Сегодня ночью мы с сестрой – заблудившиеся в лесу невинные дети.

И он повел ее из сада дальше по коридорам, где мерцающие масляные лампы освещали стены золотистым светом.

Дядя поспешил вперед, чтобы успеть выполнить распоряжение племянника.

Агриппина почувствовала, что боится. Она объяснила брату суть своей просьбы и получила что-то вроде обещания, но не понимала, какого зверя выпустила на волю. Брат продолжал крепко держать ее за руку, а она не знала наверняка, что ждет ее в дворцовых покоях.

– Как император? – спросила Агриппина, чтобы нарушить зловещую тишину в пустых коридорах.

Брат скривился и тряхнул головой:

– Он очень болен, Агри. Не могу сказать, близок ли конец. Кажется, он перебрал всех врачей Рима.

Гай, не сбавляя шага, огляделся по сторонам, как будто хотел проверить, нет ли поблизости рабов, а потом притянул к себе сестру и зашептал:

– Я парочку допросил. Они сказали, что он не дотянет до конца месяца. Но он жив. Очень болен, но все еще жив.

Агриппина увидела в его глазах страх. Она-то думала, что брат – самый привилегированный из всех римлян. В конце концов, он был единственным выжившим наследником. Похоже, она не понимала, какую цену ему пришлось заплатить за эту привилегию.

– До сих пор не могу поверить, что ты станешь его преемником, – еле слышно сказала Агриппина.

Гай покачал головой, взгляд его стал колючим.

– Даже не смей произносить такое вслух, сестра! Наших братьев убили. Бедные Нерон и Друз занимали место, которое теперь занимаю я. Нет, я должен быть настороже, в любой момент рядом могут появиться враги с кинжалами наготове. Я молюсь за выздоровление императора.

Взгляд его стал задумчивым, а хватка усилилась. Агриппина понимала, что утром на руке появятся синяки, но Гай словно не замечал, что делает сестре больно, и она молча терпела.

– Сегодня я наследник. Но если умру, все унаследует твой сын. Ты это понимаешь, сестра? Твой Луций – следующий после меня. Мне не мешало бы переселить его в город и охранять как члена императорской семьи. В этом году он – сокровище Рима.

Агриппина прекрасно понимала, что брат имеет власть сделать все именно так, как только что сказал, и поэтому поспешила вступить с ним в диалог:

– Ты ведь скоро женишься, Гай?

– Да… конечно. Тиберий сказал, это мой долг.

Взгляд его затуманился. Брат словно прислушивался к собственным мыслям.

Агриппина поскорее продолжила:

– И тогда жена нарожает тебе с полдюжины детей, как наша мать отцу. И все они, а не мой сын будут прямыми наследниками императора. Так и должно быть. И ты молод! Ты будешь править пятьдесят лет…

Гай зажал ей рот ладонью.

– Я желаю только одного, Агри, – выздоровления нашему императору. Это все. Идем, поговори со мной о детстве. Думаю, только в ту пору я был по-настоящему счастлив.