Калигула стоял на террасе на Палатинском холме и наблюдал за медленной процессией тысяч преторианцев. Корницианы трубили в рога. В этот день каждый легион представляли несколько ключевых офицеров. Все шли в ногу. Барабаны задавали неспешный темп движения. Звучали они приглушенно, но их удары эхом отражались от стен храмов по обе стороны самой широкой дороги в Риме.

Все солдаты, как и велел Гай, были в черном. Такого рода экипировка потребовала огромных затрат и вызвала недовольство сената, но, несмотря на все свое негодование, сенаторы не отказались провозгласить его императором. Если бы отказались, это могло привести к гражданской войне. Гай скривился при одной только мысли об этих злобных стариках и глянул на одного из них, который стоял рядом с ним и наблюдал за траурной процессией преторианцев.

Сенатор Марк Силан был достойным представителем римского нобилитета. Он несколько усох с возрастом, но не облысел, его коротко постриженные седые волосы отлично контрастировали со смуглой кожей. Силан за свою жизнь успел побывать на всех ключевых постах при Августе и при Тиберии и был верен им обоим. Он стал консулом двадцать лет назад и служил без каких-либо отличий. Возможно, выдать дочь замуж за императора было его величайшей целью. Гай не мог сказать этого наверняка. Сенатор с мрачным видом наблюдал за шествием похоронной процессии, он определенно скорбел.

Гай обратил свой взгляд на молодую женщину, которую ему предстояло взять в жены на следующий день после похорон Тиберия.

Клавдилле было семнадцать; ровные зубы, густые волосы заплетены в косу, кожа гладкая, без шрамов или следов какой-либо болезни. Ее осматривали врачи, Гай видел их записи и знал, что она здорова. И главное – три сестры Клавдиллы родили одиннадцать детей, то есть ее семья была плодовитой. Все это проверялось и перепроверялось императорским штабом, которым теперь Гай мог командовать напрямую от своего имени. Помимо тщательного физического осмотра врачами, Тиберий поручил писцам внимательнейшим образом изучить родословную будущей жены Гая до седьмого колена. Союз двух знатных домов всегда был непростым делом.

Клавдилла, почувствовав на себе взгляд Гая, густо покраснела. Он даже немного растерялся, когда увидел, что у нее в глазах стоят слезы. Эта молодая женщина наверняка не знала Тиберия – старик удалился на Капри, когда она была еще совсем ребенком. И все же она горевала, потому что чувствовала: люди вокруг переживают настоящую потерю.

Гай накрыл ее ладонь своей, а она в ответ повернула руку так, что их пальцы переплелись. Он знал Тиберия и не был готов оплакивать покойника, для этого старика у него не нашлось ни слезинки. И все же были времена… Гай снова растерянно заморгал. Он думал, что повидал на Капри все ужасы, какие только может предложить ему этот мир. Думал, что все это проникло в него, стало его частью, как кровь на подоле тоги, как запах его кожи. Думал, это навсегда останется с ним.

Он выбирал жену из множества возможных вариантов, отметал всех, одну за другой, пока не осталась лишь Клавдилла. Он не отверг ее, и вот она здесь рядом с ним.

Когда она посмотрела на Гая, что-то сжалось у него в груди, и мир непонятным образом стал лучше. Это состояние было таким хрупким, что он даже побаивался заглянуть ей в глаза. Возможно, потому что мог увидеть в них, что она ему доверяет или даже любит. Он слишком давно не встречал ни того ни другого, так давно, что не был уверен, сможет ли распознать.

Преторианцы, проходя мимо черной кареты, склоняли головы. На носилках лежала восковая фигура Тиберия. Мастер вырезал ее чуть больше, чем старик был при жизни, лицо его было умиротворенным. Запряженные в карету белые лошади нервничали из-за такого количества людей и то и дело вскидывали головы и трясли гривами.

Гай видел, как люди тянут вверх руки, будто хватают воздух, видел их похожие на красные монеты открытые рты. Да, настроение толпы не казалось проявлением скорби.

Он нахмурился. Отвлекшись на стоявшую рядом молодую женщину, которая пусть ненадолго подарила покой его мятущейся душе, он кое-что не заметил.

Гай думал, что люди бросают к карете цветы, но никаких цветов, ни мелких, ни крупных, не было, вообще ярких красок не было видно. Люди бросали мертвые сухие стебли и камыши – символы бесплодия.

Поняв это, Гай ощерился и жестом подозвал к себе стоявшего на террасе офицера:

– Здесь я принцепс. Используй всю силу, какую имеешь. Толпа проявит уважение к императору.

Преторианец отсалютовал и, прыгая через ступеньку, поспешил вниз на улицу исполнять приказ. Гай припомнил, что Тиберий говорил о титулах в Риме: он был господином для рабов, императором для своих легионов и принцепсом для всех остальных.

Рука Клавдиллы напряглась, и Гай понял – это оттого, что она заметила, как он рассержен. Он обратил внимание на то, что она почти не пользовалась косметикой. Ее цвет – цвет молодости, а не подводки, масел или красок. И это ему нравилось. Более того, он почувствовал легкое возбуждение, даже дыхание на миг перехватило, а ведь порой ему казалось, что этот маленький теплый червячок уже никогда не шевельнется в его сердце. Но его будущая жена смотрела ему в глаза, и губы ее были слегка приоткрыты… Она тоже была взволнована! Было ли это следствием того, что он обладал неограниченной властью? Вероятно, что так. Гай представил павлина, распускающего хвост. Что ж, у него тоже есть перья.

– Разве римляне не любили Тиберия? – спросила Клавдилла, не подозревая о том, в каком направлении потекли его мысли.

Отец наклонился к ней, чтобы ответить. Гай заметил это и заговорил первым, пока сенатор не испортил момент. В конце концов, его будущий тесть, сенатор Силан, был приглашен на террасу из вежливости, не более того.

– Некоторые, конечно же, любили, – сказал Гай. – Их я буду защищать своими указами. А вот другие… Тиберий порой мог быть очень жесток. Кого-то он возвысил… но гораздо больше низвергнул. А значит, под конец жизни у него было множество врагов.

Гай вспомнил, как старик сдавленным голосом звал о помощи из-под груды покрывал. Рука у него задрожала. Клавдилла подумала, что это от душевных переживаний, наклонилась и поцеловала его пальцы, а потом прижала его ладонь к своей щеке.

Он снова осознал, что эта юная особа способна вытянуть яд из его сердца, и улыбнулся.

– Но это не дает им права глумиться на его похоронной процессии, – мягко сказал он. – Или бросать увядшие цветы. В той урне из золота и слоновой кости – прах старика. И они окажут ему почести, которых достоин правитель Рима и приемный сын императора Августа.

Гай кивнул, словно в ответ на собственные слова: да, Тиберий мертв. Все, что после него осталось, – прах в урне и величие империи. Старый волк чуть не потерял все из-за Сеяна, но успел вовремя вернуться в Рим. Тиберий обрезал эту последнюю тонкую ветвь, действуя быстро и аккуратно, как во времена своей молодости. Потом пролилось много крови, и вернулись тревожные сны о годах на Капри. Но все это в прошлом. Сеян с его сторонниками исчез, как по весне исчезают последние зимние заморозки. А теперь и сам Тиберий превратился в прах, который следовало вернуть на дорогой его сердцу остров.

Гай, наблюдая за тем, как выполняется его приказ, задышал спокойнее. Стоявшие вдоль дороги преторианцы обнажили мечи, и это не была какая-то ложная угроза. Тишина волной прокатилась по всему городу.

Никто из этих людей внизу еще не родился, когда Марий привел свой легион в Рим и был оттеснен толпой. Римлянин, который приходился дядей Юлию Цезарю, тогда сказал: «Дайте место полководцу!» И его люди утопили толпу в крови.

В душе Гая теплилась надежда, что в этот день толпа взбунтуется и тем самым даст преторианцам повод ответить.

Он перегнулся через перила и всматривался вниз, желая увидеть искру, которая бы разожгла этот костер. Но искры не последовало. Медленная барабанная дробь не умолкла, процессия двигалась дальше, унося скульптурное изображение умершего – эффигию – к Марсову полю, где ее сожгут на погребальном костре, а жрецы Юпитера и Марса проведут, как и положено, службу.

Гай нахмурился. Его осенило: Тиберия не станут превозносить как одного из богов. Сенат отказался голосовать за то, чтобы императору воздавались божественные почести. Они легко могли проголосовать за, но уперлись. Это было верным признаком, что многим из них Тиберий внушил страх. Или же это было следствием их неодобрения той расправы, которую учинил старик в Риме после стольких лет спокойствия. Каковы бы ни были причины такого решения сенаторов, для Гая оно послужило напоминанием о том, что стариков следует опасаться.

Калигула был законным наследником и стал императором в то самое мгновение, когда перестало биться сердце старого императора. О да, сенаторы легко преклонили перед ним колени, но он был уверен в том, что их следует держать в узде. Они, подобно ленивым домашним рабам, расслабились в отсутствие хозяина.

Толпа внизу завела новую песнь. Гай, пытаясь понять, в чем дело, начал оглядываться по сторонам. А когда понял, пришел в бешенство.

– Что они там распевают? – спросил стоявший рядом с ним Силан.

Вопрос этого человека, как и само его присутствие, взбесил Гая. Он воззрился на Силана. Может, августейший сенатор намерен еще и сопровождать его в спальню своей дочери? Готов вторгнуться в самые интимные моменты чужой жизни?

– Они выкрикивают имя Тиберия… О! – воскликнула Клавдилла. – Они желают, чтобы его прах сбросили в Тибр!

Гай подозвал к себе еще одного преторианца. Он уже был готов отдать новый приказ, но солдаты внизу обнажили клинки. Офицер, которого Гай послал вперед, знал свое дело. Гай наблюдал за тем, как солдаты врезались в толпу. Клинки сверкали на солнце. Брызги алой крови расцвечивали черные туники. Оскорбительные выкрики оборвались, их заглушили вопли боли и страха.

Гай удовлетворенно кивнул.

– Дайте место полководцу, – пробормотал он.

Может, он и ненавидел Тиберия, но старик и Рим все еще были одним целым. Толпа должна проявить к нему уважение.

– У меня сердце зашлось, – сказала Клавдилла и прижала руку Гая к своей груди.

«Какая же она невинная, – подумал он. – Совсем ничего не знает о мужской похоти».

Эта мысль заставила его повернуться к отцу Клавдиллы, который на этот раз был целиком поглощен событиями у подножия Палатина.

– Сенатор, ты можешь отправиться на Марсово поле впереди нас. Мы с Клавдиллой присоединимся к тебе на заупокойной службе.

Силан склонил голову и удалился, его нисколько не задели слова Гая.

Преторианцы стояли неподвижно, словно мраморные статуи. Для Гая они просто не существовали, он взял свою будущую невесту за руку и повел во дворец. Там, конечно, были рабы. Гай заметил, как Клавдилла, взглянув на них, вдруг смутилась.

Он понимающе улыбнулся и приказал рабам:

– Оставьте нас.

С десяток мужчин и женщин моментально покинули комнату и закрыли за собой двери.

Гай остался наедине с невестой.

Теперь уже она взяла его за руку и повела к кушетке. Он, замедлив шаг, высвободил руку.

– Что-то не так? – спросила Клавдилла.

Гай посмотрел в ее большие темные глаза и понял, что она ему доверяет, но все же боится.

– Я… я как будто сломан внутри, Клавдилла.

Голос у него дрогнул. Он понял, что стоит перед ней совершенно обнаженный, но это состояние никак не было связано с одеждами или доспехами.

– Вот если бы…

Слова застряли в горле.

Клавдилла обняла его, и они вместе легли на кушетку. Гай плакал, она гладила его по волосам. Вскоре он понял, что его слезы смешались с ее слезами. Он не мог бы сказать, в какой момент страсть вернулась, но она вернулась, это было похоже на величайшее освобождение и немного на смерть, после чего он обрел успокоение.

* * *

Агриппина отпрянула от Барбо, когда он бросился к ней и, схватив за руку, задел бедром стол. Ваза упала на пол и разбилась вдребезги. Боль и этот звук заставили Агриппину поморщиться.

– Посмотри, что ты наделал! – сказала она, не оставляя попыток вырваться.

Барбо был пьян, в последнее время он постоянно пребывал в этом состоянии. Агриппину пугало его раскрасневшееся лицо, его слезящиеся глаза и то, что он мог с ней сделать.

– Не пытайся сменить тему, – прорычал Гней, используя голос, как оружие подавления.

Он овладел этим искусством за те десять лет, от своих двадцати до тридцати, когда командовал колесничими на гонках в Большом цирке или солдатами в лагере на берегу Тибра.

Его голос был таким громким, что Агриппине хотелось закрыть голову руками. Он прекрасно это сознавал.

Вместо того чтобы удержать стол, Гней нарочно его толкнул. Стол с грохотом упал на пол.

За дверьми вскрикнул один из рабов. Двое поваров, уверенные в том, что на дворец совершено нападение, вбежали в гостиную и увидели, как хозяин трясет жену за плечи. Она боковым зрением заметила, что они склонили головы и мгновенно удалились.

Агриппина снова осталась наедине с разгневанным мужем. Ей показалось, что она слышит плач сына, призывающего мать.

– Ответь, почему твой брат желает, чтобы ты была с ним каждый вечер? Почему он решил, что его желания превыше желаний твоего мужа?

– Потому что так и есть! – сорвалась на крик Агриппина. – Гай – император! Он хочет, чтобы я была рядом. А ты? Разве ты не понимаешь, что это для нас значит? Что это значит для нашего сына? Мой брат правит всеми землями и всеми людьми Рима, то есть и мной тоже. Если он меня призывает, я иду к нему.

– Просто побыть рядом, – язвительно повторил за женой Гней.

Агриппина, чтобы унять страх, который пробудил в ней муж, сделала глубокий вдох и выдохнула.

Пьяный Барбо превращался в варвара, а если пил весь день с утра до вечера, становился необузданным. Глаза его налились кровью, кожа стала липкой от пота. Речь его была невнятной. Он продемонстрировал жене огромный, как молот, волосатый кулак. Она невольно заметила, что костяшки у него сбиты, и припомнила, что зимой у мужа от холода болят суставы.

Агриппина совершенно не была уверена в том, что в нем осталась хотя бы капля благоразумия. Гней внушал ей страх, когда ей было тринадцать. Теперь она стала матерью, но ничего не изменилось. Она дрожала как лист на ветру и была уже не в силах вырываться.

– Я уже говорила тебе, Гней, и могу повторять без конца! Он просит меня лечь рядом, когда не может уснуть. Вот и все. Он и Друзиллу о том же просит. Мы рассказываем ему разные истории, Друзилла поет, пока я массирую ему виски или глажу по волосам. Гней, на плечах моего брата лежит груз великой империи. И если моя роль заключается в том, чтобы помочь ему избавиться от бессонницы, я с готовностью на это соглашусь.

– Нет, если это против моей воли.

Гней еще крепче схватил Агриппину за плечи, она чуть не вскрикнула, но прикусила язык, потому что понимала – именно этого он и добивается.

– Я – твой муж, Агриппина. Для жены потребности мужа стоят на первом месте.

– Он – принцепс, Гней. Он – Первый.

Гней отшвырнул ее от себя. Агриппина встала и потерла ушибленное плечо.

Надо было найти способ его успокоить.

Она словно оказалась заперта в комнате с рассвирепевшим псом и потому была готова говорить что угодно, лишь бы избежать его укусов.

– Тебе не о чем беспокоиться, Гней. У него теперь молодая жена, Клавдилла. Она делит с ним супружеское ложе. А если после соития с ней он удаляется в свои покои, чтобы поспать, это ничем не отличается от того, что обычно делаешь ты. Гай любит вспоминать наше детство, вот и все. Любит говорить о временах, когда жизнь была проще, когда наши старшие братья были живы, а у Тиберия был сын, который мог унаследовать всю империю. Неужели ты можешь винить его за это? Гай не просил о том, чтобы его сделали императором. Его сделали правителем, используя для этого убийства, ложь и предательство. Его воспитывал Сеян! Его не учили править так, как этому учат других. Так можно ли после всего удивляться, что он желает, чтобы сестры были рядом? Его родители умерли. Братьев тоже больше нет. Друзилла и я – мы единственные, кому он может доверять. Гней, подумай о преимуществах, какие мы можем получить в результате этого доверия! Просто остановись и подумай, хорошо? Привилегия иметь доступ к уху императора. И за меньшее убивали, причем многократно.

Агриппина видела, как муж продирается сквозь пьяный туман и борется с уязвленной гордостью. Ей хотелось надеяться, что это так.

Гней, покачиваясь, продолжал испепелять ее взглядом, но он слушал и не пытался снова схватить ее за плечи.

Это воодушевило Агриппину.

– Где тот сенатор, который хотел привлечь тебя к суду, Гней? Его больше нет. Найден повешенным в личных покоях. Жена собственноручно перерезала веревку.

Она стиснула зубы, у нее были подозрения по поводу этого случая с сенатором.

Набравшись смелости, она шагнула ближе к мужу и понизила голос до шепота:

– Я не знаю, то есть не уверена в том, как это случилось. Не знаю – это мой брат приказал или сенатор, когда его петицию отклонили, сам, не выдержав позора, решил наложить на себя руки. И я, Гней, не думаю, что его вдова надела бы траурные одежды, если бы ты с ней не переспал. Вот в этом я нисколько не сомневаюсь. А знаешь, что еще не вызывает у меня сомнений? То, что я обратилась к брату за помощью, чтобы спасти тебя и спасти нашего сына. И он это сделал. Я даже не знала того сенатора, но, если бы передо мной стоял выбор: веревка для него или для моего сына? Так вот, я бы снова просила о помощи, просила бы тысячу раз, чего бы мне это ни стоило. Уж поверь. И не сомневайся в моей решимости, Гней.

– Ты… ты смеешь, ты допускаешь…

Он не смог договорить, не смог найти слова, чтобы обвинить жену. Розовая от вина слюна потекла по его подбородку.

– Я твой муж! Я вижу, как ты возвращаешься домой и отмокаешь в ванной… Смываешь с себя его вонь, Агри! Будешь это отрицать?! Ты отправляешься в город и остаешься там на целую неделю! Целую неделю твой муж брошен. И после такого я не слышу ни единого слова, ты не просишь прощения и даже не думаешь оправдываться. А теперь решила отправиться в это безумное путешествие?! Без меня, одна на корабле вместе с братом?

– Чтобы забрать прах нашей матери, Гней. Я тебе уже тысячу раз это говорила. Он хочет, чтобы я была там вместе с ним. Неужели это так трудно понять?

– Я тебе этого не позволю. Запру в твоих покоях и поставлю у дверей рабов. Если Калигула желает, чтобы ты поплыла туда с ним, пусть просит согласия у меня, а не у тебя!

Агриппина расправила плечи:

– Муж мой, если ты желаешь, чтобы он пришел за мной, он тебя уничтожит. Мой брат… Он… Это два разных человека. Гай Цезарь может быть милым и щедрым, но Калигула… лучше ему не угрожать.

Гней снова потянулся к Агриппине. Она сумела увернуться. Ослепленный от гнева, Барбо среагировал, как на вставшую на дыбы лошадь или на посмевшего ослушаться приказа солдата. Он наотмашь ударил жену по щеке тыльной стороной ладони.

Агриппина повалилась на пол, а он смотрел на нее и уже сожалел о содеянном. Гней никогда прежде не бил жену.

– Прости, Агри, – сквозь зубы процедил он. – Не хотел, просто вышел из себя. Я каюсь. Давай помогу подняться.

И он взял ее за ту же руку, что уже пострадала от его хватки.

Агриппина зашипела от боли:

– Не трожь меня, Барбо! Просто не трожь, понял?!

Гней этим ударом рассек ей губу. Он еще не остыл, но, когда увидел, к чему привела его вспышка гнева… Это было как ушат холодной воды. Он покраснел и вытер пот со лба.

Жена поднялась и потрогала след от удара.

– Знаешь, Барбо, в тебе тоже порой живут два человека. Ты говоришь, что только друзья называют тебя Барбо, а для своих клиентов и жены ты всегда – Гней. Но, думаю, все гораздо проще. Гней Агенобарб способен быть достойным мужчиной для жены и для своих друзей, пусть даже простодушным, но все-таки не лишенным достоинства. А Барбо? Барбо – просто пьянчуга.

– Агри, мне правда жаль, что я тебя ударил, – все так же сквозь зубы сказал Гней. – Но я не представляю, какой муж стерпел бы такое? Чего ты ожидала после того, как столько времени провела вдали от меня, вдали от нашего сына? Агриппина, твое место здесь, в этом доме. Ты должна быть рядом с нашим маленьким мальчиком, а не с твоим братом, которого ты готова ублажать по ночам.

– И буду ублажать, буду ублажать на корабле и после проведенной на этом корабле ночи. Меня не будет несколько недель, Барбо. И ты не станешь этому противиться. Потому что, если станешь, я уже не буду искать тебе оправдания. Не стану говорить, будто все эти синяки появились из-за того, что я упала с лошади. Нет, я скажу, что это дело рук моего мужа. И тогда у порога твоего дома появятся преторианцы. Или ты думаешь, что мой брат, император, увидев побои на лице сестры, оставит это без наказания?

Гней Агенобарб сжимал и разжимал кулаки, будто хотел за что-то ухватиться, найти опору, но под руками ничего не было.

– Я запру тебя в твоих покоях, – снова пригрозил он.

Взгляд Агриппины стал жестче.

– И что ты сделаешь, Барбо, когда мой брат пришлет герольда, чтобы узнать, почему он меня ожидает, а я не явилась? Полосонешь кинжалом и этого гонца? Чтобы расплатиться за твою последнюю выходку, нам пришлось продать большой участок земли! Нет, думаю, ты промолчишь и ничего такого не сделаешь. Ты смотрел на меня, как на свою собственность, целых девять лет. – Она прикоснулась к месту ушиба возле глаза и поморщилась. – Возможно, пришло время дать мне глотнуть немного свободы? Как думаешь?

Гней тяжело дышал, но, как ни хотел, больше не находил, что ей возразить. Он развернулся и вышел из комнаты.

Агриппина стояла, не двигаясь с места, а когда поняла, что муж не собирается возвращаться, устало опустилась в кресло.

Да, она ненавидела его, но он был единственным мужчиной, которого она знала последние девять лет своей жизни. За эти годы даже воспоминания об отце стерлись из ее памяти. А Барбо был рядом! И любовь, несмотря ни на что, тоже была. Были тысячи воспоминаний, а в них – проявления искренней доброты и какие-то грубоватые игры, которые любил Барбо, когда был трезв или в хорошем настроении. Ни один брак не может состоять сплошь из жестокости и непонимания. Если бы было так, Агриппина бы этого не вынесла. И поэтому она, когда муж вышел, а щека распухла от удара, позволила сердцу смягчиться.

Но в то же время она понимала – что-то изменилось. Как будто весы скрипнули, и одна чаша пошла вверх, а другая начала опускаться. За последние девять лет ее муж постарел, его слава осталась позади, а она расцветала подобно прекрасному бутону.

Агриппина встала. Ее ждал император.