Агриппина наблюдала за тем, как Луций сосет грудь кормилицы. Она завидовала этой женщине и в то же время испытывала облегчение. Радость от кормления сына длилась всего один день, а потом Агриппина еще целую неделю терпела, пока этот маленький беззубый монстр терзал ее соски.

Странно, но кормилица не проявляла ни малейших признаков того, что Луций причиняет ей боль. У нее был большой опыт кормления, и, вероятно, со временем ее соски затвердели и потеряли чувствительность, как пальцы в кожаной перчатке.

Ход мыслей Агриппины прервал какой-то грохот. Она невольно вздрогнула. Подобные звуки означали пробуждение Барбо. Когда он просыпался, все поместье сотрясали его громогласные вопли, рык, топот, треск от ударов кулаком в двери и все в таком духе.

По возвращении из Рима Гней устроил грандиозную попойку, которую назвал своим триумфом, как будто он выиграл битву с достойным врагом, а не стал свидетелем его казни.

А потом пришли новости из Рима: Тиберий раскинул сети по всему городу, отлавливал друзей и родственников Сеяна, всех и каждого, кто называл себя его клиентом. Список был длинным, а казни – публичными и жестокими. Ступени Гемониевой лестницы стали черными, коричневыми и красными от крови сброшенных с террасы, а потом растерзанных толпой тел. Каждый день у подножия лестницы собирались толпы горожан, которые, словно голодные собаки, ждали, какие еще кости сбросит им сверху хозяин.

После рождения сына Гней беспробудно пил три дня подряд. Агриппина то и дело натыкалась на мужа, бродившего по дому в сопровождении троих или четверых необузданных приятелей. Ей приходилось сталкиваться и со шлюхами, которых они вызвали из города. В такие моменты она прижимала к груди сына и копила в сердце холодную ярость.

В часы, когда у Барбо прояснялось сознание, он гнал от себя жену, прикладывал ко лбу смоченные в холодной воде компрессы, стонал и жаловался на головную боль, как будто виновен в этом был кто угодно, но только не он сам.

После этого затишья последовала настоящая буря. Агриппина ждала, когда она разразится, более того, по глазам мужа видела, что и он чувствует ее приближение.

Гней повздорил с одним из друзей, выгнал его из дома и даже преследовал до самой дороги в город, а ведь они знали друг друга не меньше двадцати лет. Другой его приятель допустил ошибку, сказав, что Гней был излишне жесток. За это Барбо пнул его так, что тот пролетел через всю комнату. В такие моменты муж Агриппины определенно был Барбо. Гней Домиций Агенобарб порой мог быть мягким и великодушным. Но когда он становился грубым и бесчувственным, когда на него надвигалась тьма, он превращался в Барбо. Барбо – победитель в гонках на колесницах, обладатель золотого лаврового венка за спасение сына одного из сенаторов. Безрассудно смелый, всегда готовый от души повеселиться или пустить в ход кулаки, он плевать хотел на возможные риски и не любил думать о будущем.

А потом его накрыла и утащила на дно беспросветно черная волна. Следующие три дня Гней провалялся в постели. Он храпел во сне, потел от летней жары и просыпался только для того, чтобы попить и распугать проклятиями прислуживавших ему рабов. Опыт подсказывал Агриппине, что в подобные черные дни мужа лучше не беспокоить. Гней был над волной и под волной, но она этого не понимала. А сам он, конечно же, мало что помнил о своих выходках или о тех жутких оскорблениях, которыми осыпал жену. За эти три дня Агриппина, наверное, сотню раз пыталась принести мужу поесть, и это всегда заканчивалось одинаково. Она заглядывала в комнату, он, пробудившись, рычал, соскакивал с кровати и ударом ноги захлопывал дверь. И его не волновало, успеет она нырнуть обратно в коридор или нет.

Теперь он проснулся и снова начал бродить по дому, значит следовало ожидать новую бурю с приступами ярости и слезами бессилия, либо, если боги будут милостивы, наступит период относительного спокойствия. Агриппина наблюдала за кормлением маленького Луция и одновременно прислушивалась к происходящему в доме, пытаясь на слух определить настроение мужа. Если подумать, эта поза определяла всю ее жизнь: стоит, склонив голову набок, слушает и пытается решить – остаться или лучше, пока не поздно, бежать.

Гней появился на пороге комнаты. Это был уже не тот молодой мужчина, за которого Агриппина выходила замуж и который бессчетное количество раз становился победителем гонок на колесницах в Большом цирке. Все эти славные победы он, естественно, одержал до наступления десятилетия загулов и беспробудного пьянства. Теперь его светлые волосы заметно поредели, и широкие кожаные ремни не могли скрыть небольшое брюшко.

Агриппина увидела пустоту в глазах мужа – и напряжение, которое не отпускало ее все эти дни, ослабло, словно внутри разжался кулак. Слава Марсу, вся его злоба ушла. Личная буря Гнея вымотала его, опустошила, и, когда миновала, он стал даже мягче, чем обычно.

Агриппина знала, что такие дни в их браке – большая редкость, но все равно ухватилась за представившуюся возможность.

– Гней, гонец из Рима ожидает, когда ты его примешь. Он прибыл два дня назад.

– Что? Почему ты не пришла и не сказала мне о нем?

– Я пыталась, и не раз. Ты что, не помнишь?

Гней покачал головой, но при этом избегал смотреть на Агриппину, то есть определенно испытывал чувство вины. Для состояния, из которого он только что вышел, у Гнея было много названий, например «мой черный волк» или «черная волна». Оказавшись во власти этого состояния, он терял счет времени, да и вообще связь с реальностью.

Агриппина спросила себя: если бы у нее были свои «черные волки», стала бы она сопротивляться им с бо́льшим упорством, чем муж – своим?

Гней, то есть Барбо, едва почуяв приближение этого волка, ретировался в свои покои и отсиживался там, ожидая его ухода, сколько бы времени это ни занимало. Можно было даже подумать, что ему просто-напросто… лень сопротивляться.

– Если происходит что-то важное, ты обязана мне сообщить! Где сейчас этот гонец?

– Он сказал, что должен дождаться твоего ответа, поэтому я отвела ему комнату у внешних ворот рядом с конюшнями. Он и сейчас там.

Гней услышал нотки раздражения в ее голосе… хотя, возможно, ему показалось. Он прошел в комнату и навис над кормилицей с Луцием на руках. Гней всегда безошибочно чуял, в чем слабость других людей, и умел пользоваться этим своим даром. Вот и сейчас он понимал, что его ярость и сила пугают жену и, хотя он всего лишь стоит в шаге от Луция, у нее от страха волосы на затылке шевелятся.

Кормилица тоже чувствовала на себе его пристальный взгляд, но продолжала кормить ребенка и даже голову не подняла, лишь бы не увидеть мужчину, который пялился на ее налитую молоком грудь.

– Ну, если он прождал два дня, пусть подождет еще немного, пока я позавтракаю. С чем бы он ни прибыл, ты же не хочешь, чтобы я узнал об этом на голодный желудок? – Гней хлопнул в ладоши перед лицом Агриппины, и она вздрогнула от неожиданности. – Ну? Мне что, выпрашивать еду, будто я какой-то уличный мальчишка? Поднимай кухню, жена! Я буду яйца и свинину с розмарином, если она еще осталась.

– Боюсь, твоему другу Квинту достался последний кусок, – ответила Агриппина.

Он услышал в голосе жены скрытый упрек и недовольно нахмурился:

– Тогда пусть подадут что есть. Мне надо унять желудок перед встречей с внешним миром. Но сначала приму ванну. Когда закончу, все должно быть готово.

Гней вышел из комнаты, и, как это всегда бывало, после его ухода все задышали глубже и спокойнее. Агриппина разжала пальцы – оказывается, она все это время стояла с крепко стиснутыми кулаками.

Луций наелся и принялся сучить ножками.

Агриппина взяла его у кормилицы и, поправляя сверток, сморщила нос:

– Поменяй ему пеленки, а потом уложи спать. Хотела бы я, чтобы с его отцом все было так же просто.

Кормилица, убирая грудь, хмыкнула в ответ, но Агриппина не стала обращать на нее внимания. Она смотрела в сторону конюшен, где гонец из Рима все еще ожидал ее мужа. Он отказался отвечать на любые ее вопросы, и поэтому она уже вторые сутки не находила себе места от волнения. Только хозяин дома мог узнать, с чем прибыл гонец, и она молила Юнону, богиню всех матерей, чтобы им не пришлось слишком дорого заплатить за все бесчинства Гнея и за его леность.

* * *

Тиберий, опершись на трость, стоял у высокого окна с видом на Рим. Врач, как и все другие врачи до него, осматривал императора с легкостью, какая может связывать знакомых накоротке людей. Тиберий ненавидел этот их подход. Он считал, что тело предназначено для того, чтобы его вожделели или ласкали, а не тыкали в него пальцами, как в кусок мяса или мрамора.

Осмотр иудей проводил самым тщательным образом. Казалось, его совсем не пугает то, что император при каждом его прикосновении ворчит и постанывает, как будто претерпевает надругательство над своей особой.

Этого врача Тиберию порекомендовал сенатор, который был старше императора. Он согласился, рассудив, что дожить до таких лет можно, только имея в своем распоряжении действительно хорошего врача.

– Ты уверен? – спросил после осмотра Тиберий.

Эхуд Бен-Гидеон был храбрым человеком. Он наверняка знал, что эти новости могут стоить ему жизни, то есть его могут убить только ради того, чтобы слухи о болезни императора не расползлись по городу. Любой император, которому врач сообщил, что жить тому осталось недолго, может запросто лишить этого врача жизни.

Но этот бородатый иудей собирал свои инструменты и оставался спокоен.

Он кивнул в ответ и предложил:

– Мой повелитель, я могу оставить тебе мази для язв и нарывов, но шишки и уплотнения повсюду. Если бы они были только под мышками и в паху, я бы дал тебе год, но те, что у тебя на ногах… они множатся.

– Ты можешь их вырезать? – требовательно спросил император.

Задавая вопрос, Тиберий поморщился, потому что уже имел такой опыт – на Капри у него со спины срезали несколько мерзких наростов. После операции он увидел их в миске, они были похожи на белые виноградины, которые перед подачей обдали кипятком. Тот врач, когда боль стала слишком сильной, не пережил предложенный им самим курс лечения.

Шрамы еще побаливали, шишки снова выросли, но если без этого не обойтись…

– Те, что ближе к поверхности, могу, мой повелитель, хотя боль будет очень сильной. Под мышками я обнаружил более глубокие уплотнения, и еще у тебя грыжа в паху… Если попробовать до них добраться, это сегодня же может стоить тебе жизни.

– Я понял, – резко оборвал врача Тиберий. – Тогда сколько? Шесть месяцев? Три?

Бен-Гидеон побледнел, и это не могла скрыть даже высокая, чуть ли не до глаз борода.

Тиберий, едва взглянув на него, сразу понял – врач гадает, как сообщить плохие новости и при этом остаться в живых.

– Говори правду, и тебя никто не тронет, – сказал он и добавил: – Обещаю.

Бен-Гидеон кивнул и на мгновение прикрыл глаза.

– Не больше месяца, мой повелитель. Может, даже меньше. Кровь в твоих легких…

Тиберий медленно моргнул, осознавая слова иудея. Он знал, что боги будут рады императору. Его божественная искра отделится от гниющей плоти и будет подниматься все выше, выше… Однако он хотел, чтобы в его распоряжении было больше времени. Он надеялся дожить до восьмидесяти. Тот, кто отметил такой юбилей, смело может сказать, что прожил полную жизнь. И вот теперь его лишили этой возможности, как будто обокрали уличные воры.

Страшная усталость навалилась на императора. Он покачнулся.

– Ладно, я сейчас бы прилег отдохнуть. Надеюсь, ты обойдешься без напоминаний о том, что никто не должен узнать, что ты тут видел? У тебя семья, Бен-Гидеон. Все твои родные пострадают, если ты поделишься с ними новостями о моем здоровье.

– Я ни слова никому не скажу, повелитель. Богом клянусь. Я буду молиться о твоем выздоровлении.

Тиберий повернулся к врачу. Судьба Бен-Гидеона повисла на волоске, он физически чувствовал, что любое сказанное слово может оборвать этот волосок и лишить его жизни. Тиберий моргнул, желание разразиться бранью или ударить иудея исчезло без следа. Даже это отняла у него телесная немощь. Он забыл, что такое похоть, или гнев, или безудержный хохот. Вот так все и уходит.

– Богов много. За одно это твое святотатство я мог бы подвергнуть тебя пыткам.

– П-повелитель, я не хотел, поверь…

Иудей бухнулся на колени.

Тиберий молча смотрел на врача, а потом ему стало тошно от человеческой слабости, и он махнул рукой:

– Встань, Бен-Гидеон. Оставляю тебе жизнь в оплату за твою службу.

Лекарь сник – за потраченные на осмотр Тиберия часы он мог получить целый кошель золота. У императора даже настроение поднялось, когда он увидел смятение иудея.

– А теперь ступай, – сказал он. – Мне надо поработать с письмами. Покой неведом императору.

Врач, шаркая, поспешил удалиться и низко склонил голову, когда рабы открыли перед ним двери.

Тиберий мог и не заглядывать в соседние комнаты. Он знал, что там сидят писцы и все вытягивают шею, словно голодные собаки, ожидающие, когда хозяин наконец бросит им кость. Они принесли указы сената, которые не могли вступить в силу без его печати, а также разные петиции и проекты законов, чтобы он с ними ознакомился, а после либо отклонил, либо вынес на голосование.

Да уж, Сеян в отсутствие своего господина точно трудился, как пчелка. У него было вполне определенное предназначение – оградить императора от всех видов связанных с правлением тягомотных работ. Как жаль, что его амбиции вышли вперед и оставили далеко позади его практическую значимость.

Тиберий жестом приказал рабам закрыть двери и сел на кровать. Внутри прокатилась волна гнева: он был слеп – не увидел, какими жестокими амбициями Сеян заразил двор. Если бы жена сына не оказалась настолько слаба, эта сторона вины Сеяна так и осталась бы нераскрытой. Сеян переметнулся – озаботился безопасностью одной ветви в ущерб другой и для этого один за другим обрезал все ростки на ветви Августа и Тиберия.

Император крепко сжал кулаки и сразу ощутил болезненную пульсацию в паху. Казалось, злоба и ненависть вытягивали из него все силы и направляли добытую энергию именно в эту часть тела…

Личные рабы помогли Тиберию улечься поудобнее, и вскоре он начал погружаться в сон, словно в темно-зеленые морские глубины. Поначалу он сопротивлялся, пытался вынырнуть на поверхность, но врач при осмотре ослабил его своими тычками и грубыми ощупываниями. Надо было взять этого иудея под арест. Ладно, с этим можно подождать. Сейчас главное – восстановить силы.

* * *

Агриппина, чтобы проследить за мужем, поднялась на крышу главного дома.

Гней направлялся к конюшням, где гонец все еще ждал его и был в той же тунике, что и два дня назад. Агриппина надеялась, что гонец не станет выражать недовольство тем, что его заставили ждать. В противном случае Барбо мог его избить или поранить, а гильдия герольдов вносила в черный список любого, кто причинял вред одному из них. На тунике молодого гонца был вышит герб герольдов, но юноша был так красив, что Агриппина опознала бы его и без герба, – герольдами могли стать только лучшие бегуны Рима… Нанять их могли только самые богатые и влиятельные римляне. Из этого следовало – новости крайне важные.

Она смотрела на дорогу и чуть ли не до крови грызла ногти. Муж за годы их брака не однажды, а много раз позволял себе оскорбительные для нобилитета вольности. Достаточно того, что он пропускал обеды и собрания всадников в Риме, чем рассердил влиятельные семьи, чья поддержка им очень бы пригодилась. Агриппина не могла объяснить им причину неявки Барбо его приступами дурного настроения и потому сочиняла за него оправдания типа внезапной боли в животе или смерти родственника. Сейчас она подумывала о том, что поджог сараев был бы очень кстати.

Агриппина, прищурившись, наблюдала за тем, как муж подходит к молодому гонцу на конюшенном дворе. С такого расстояния услышать, о чем они говорят, было нереально, поэтому все, что ей оставалось, – это считывать ситуацию по реакции Барбо. Не все новости из Рима обязательно должны быть плохими. Гонец мог прибыть с вестью об оказанных Барбо, победителю скачек, почестях или о том, что его ставки выиграли. У мужа в городе была тысяча клиентов, все они ежемесячно получали с его руки небольшую долю. Барбо не делился этими подробностями своей жизни, говорил, что это ее не касается…

Она перебирала все возможные варианты новостей, с какими мог прибыть гонец из Рима. Вдруг Барбо схватил юношу за горло и как следует встряхнул.

Вскрикнув от ужаса, Агриппина сорвалась с места и побежала через весь дом. Боль от еще не заживших швов после родов пронзала все тело. Агриппина терпела сколько могла, но сбавила шаг и захромала… а ее муж в это время подвергал их смертельной опасности.

– Барбо! Гней! – надрывая горло, кричала она, спеша к конюшням.

Если он ее услышит, сможет одуматься.

Приближаясь к первым стойлам, Агриппина поймала себя на том, что возносит молитвы всем богам. Вбежав на двор, она увидела, что Барбо стоит над телом гонца, которого то ли придушил, то ли вырубил одним ударом кулака. Что бы там ни случилось, гонец лежал, распластавшись на земле.

– Барбо, нет! – срываясь на визг, закричала Агриппина. – Что на тебя нашло?

Он ощерился:

– Этот сопляк решил, что у него есть право попрекать меня в моем же доме! Вздумал учить меня хорошим манерам!

Агриппина моментально все взвесила: Барбо в ярости и держит в руке маленький нож. Задержав дыхание, она приблизилась к мужу и увидела на каменной плитке капли крови. Еще неделю назад на эти самые плиты капала ее кровь. Но эта… эта кровь была свежей. Барбо полосонул гонца в области паха под туникой. Агриппина уже видела, как он проделывал это с рабами, но тут было другое.

– Гней, с какими вестями он прибыл?

– Да плевать я на это хотел!

– Не верю! Что он сказал? Что тебя так взбесило? И что теперь прикажешь мне делать? После такого герольды откажутся служить твоей семье… И моей тоже.

Гней скривился, как будто жена отпустила неудачную шутку.

– Не откажутся, Агри. Ты вообще не понимаешь, как все устроено. Я им плачу, они берут мое серебро и, взяв, затыкаются. Этому недоумку следовало дважды подумать, прежде чем открывать свой рот. Кто он такой, чтобы говорить мне об уважении?!

Гней опустился на колено и похлопал гонца по щекам. Юноша начал приходить в себя, и Агриппина заметила, как у него на скуле расплывается синяк от нанесенного ее мужем удара.

– Ну же, давай, – подбадривал гонца Барбо, – вздумаешь тут валяться, придется платить аренду. Ты и так уже должен мне за два дня: жрал мою еду, спал задарма на постели… Давай уже, возьми себя в руки…

Гонец очнулся, вскочил на ноги и попятился от хозяина дома. Отойдя на пару-другую шагов, он скривился и посмотрел на свою перепачканную в крови руку.

– Ты порезал меня!

– Просто преподнес урок вежливости, – пожал плечами Гней.

Агриппина увидела, как шок гонца сменила злость, но и страх в его глазах тоже заметила. Да, Барбо умел без особых усилий подминать под себя людей.

– Жди новостей от герольдов, – сказал юноша.

Он сильно хромал, но при этом попытался покинуть конюшенный двор по возможности достойно.

– Передай им – пусть пришлют счет! – крикнул ему вслед Гней и приставил ладонь к уху, ожидая услышать ответ.

Ответа не последовало.

Тишину нарушила Агриппина:

– Ты так и не сказал, с какими вестями он прибыл.

Гней выругался себе под нос. Ему нравилось держать жену в неведении. Агриппина даже подумала, что он так и уйдет.

Но Гней уже выплеснул всю свою злость на гонца и потому спокойно ответил:

– Похоже, сенатор… в общем, он не намерен похоронить свои обвинения вместе с Сеяном. Подал петицию Тиберию, просит вынести решение по тому делу. Лично послал ко мне гонца, чтобы никто не сомневался, что я осведомлен. Жалкий подлец. И жена его не лучше…

– Притом что ты с ней спал, – холодно заметила Агриппина.

Гней только рукой махнул:

– Я был пьян! Вообще не помню, что я там с ней делал. О боги, женщина, неужели ты будешь тратить на это свое время? Ты настолько глупа? Ее муж обратится с жалобой к императору. И если он будет услышан… Счет, который мне выставят, будет куда выше того, который смогут предъявить какие-то там герольды… Несравнимо больше.

Агриппина развернулась и пошла прочь от мужа. Ей надо переодеться. Кроме того, понадобится личная охрана и карета, запряженная двумя лошадьми, разумеется, поспокойнее, чем те, которыми правил муж.

– Ты куда пошла? – крикнул ей в спину Гней.

– За плащом. На ночь останусь в городе. Надо повидаться с Гаем, иначе со всем этим никак не разобраться. Гай теперь наследник, он от меня не отвернется.

– Ты не видела его тыщу лет.

– Да хоть две. Я его знаю, и он все еще мой брат.