Клавдий наблюдал, как еще шестьдесят трирем отходят от берега, чтобы присоединиться к основной флотилии. Он устал, но одновременно чувствовал сильное возбуждение. Камень, который он когда-то сдвинул с места, покатился, и вряд ли его можно будет остановить.

Вероятно, все началось с присоединения новых земель в тысяче миль к востоку от Рима. Главной причиной захвата были богатые залежи железной руды в тех горах. Добытую необработанную руду переправляли в Испанию, где местные кузнецы превращали ее в железо. Теперь у его легионов были новые мечи и копья, добытые из самой земли.

Или, возможно, это был британский король, который прибыл в Рим с просьбой к императору помочь ему в войне против сыновей Кунобелина. Даже Юлий Цезарь предпочитал иметь причину для вторжения в чужие земли. Божественный Юлий откликнулся на мольбы о помощи из Галлии… и принес им мир и рабство.

Он, Клавдий, сделает то же.

Император прикоснулся к губам, почитая Венеру, а потом, почитая Марса, к рукояти меча. Марс – бог войны и железа. Этот темный бог будет с ними на том берегу, на кораблях с тысячами его солдат.

Накануне вечером Клавдий призвал к себе четырех легатов и отдал им последние указания. Глядя на них, он не заметил в их глазах даже слабой искры презрения. Если один или двое из них и знали его в те тяжелые времена, когда Калигула наводил ужас на весь Рим, они не подали виду.

Когда триремы отошли на приличное расстояние от берега, часть из них отделилась от основной флотилии и пошла по другому маршруту. Темно-серые воды пролива были неспокойными, дул ветер, но небо оставалось чистым. Клавдий по настоятельному совету жрецов Юпитера неделю ждал благоприятных предзнаменований. Да, эти жрецы не были дураками. Они заставили его переждать шторм, а выглянувшее затем солнце объявили благословением богов.

Стоя на холме за Гезориакумом, Клавдий наблюдал, как его идеи воплощаются в жизнь. Столетие назад Юлий высадил все свои войска в одном месте, понадеявшись, что ему повезет и там не будет топей, в которых увязнут люди и лошади. Клавдий же спланировал все заранее. Его разведчики еще несколько месяцев назад, смешавшись с галльскими торговцами, переправились в Британию. Знание – вот что было его сильной стороной. И он решил: пусть другие вдохновляют своих солдат пламенными речами о любви к отечеству. А он будет вовремя платить своим солдатам. Он заранее наметит маршрут, по которому они пойдут, и убедится в том, что у них есть еда и все, что может понадобиться в походе.

Клавдий смотрел на ряды уходящих вдаль трирем, и рука его непроизвольно сжалась в кулак. Все так: он устанавливает порядок, порядок приносит победу.

Три его легиона высадятся на землях кантиев[12], а четвертый со вспомогательными войсками быстро подойдет с юга. Если эти раскрашенные бритты объединятся, чтобы отразить удар его основных сил, он, когда они будут наиболее уязвимы, нанесет им удар в спину.

Клавдий мрачно наблюдал за тем, как его флотилия, удаляясь, исчезает в тумане. У него даже немного защемило сердце, и он подумал, что, наверное, то же испытывают матери, когда их дети покидают родной дом и отправляются в самостоятельное плавание по жизни. Так, глядя вслед уходящей флотилии, Клавдий вспомнил о Мессалине и о своем приказе преторианцам.

Да, его можно было презирать, когда он был всего лишь дядей Калигулы, которого подвергали издевкам и даже избиениям на глазах у всего двора. Тогда он по ночам плакался Мессалине, а она его утешала, но он всегда знал о том, что сама она нашла утешение в других объятиях. Но по сравнению с тем, что он каждый день претерпевал, измена Мессалины была мелким уколом для его самолюбия, и он был ей благодарен за то, что она ему давала, что бы это ни было. Теперь же все изменилось. Его имя знает весь мир. Те, кто подвергал его унижениям, все они поймут, что он был терпелив… и ничего не забыл. Жена императора не может тайком бегать к любовнику.

Клавдию стало тоскливо на душе. Он знал, что прав. Мессалина своей изменой не только оскорбила императора, а через него и богов, – она поставила под сомнение его отцовство, а значит, кровную принадлежность их сына к его династии. И простить это было труднее, чем все остальное. Так что действовать надо было быстро. Если промедлит, поползут слухи, которые будут преследовать маленького Тиберия всю его жизнь. Нет, Клавдий не мог ее простить. Но он напомнил себе, что отдал этот приказ не из-за своей уязвленной гордости. О самолюбии пусть пекутся простолюдины. Нет, он думал о достоинстве Рима и о достоинстве сына.

У берегов Гезориакума осталось шесть галер. На двух, когда море будет спокойнее, к берегам кантиев переправят его боевых слонов. Еще две отправятся на остров к югу от Британии, где легионеры разграбят все поселения. Последние две, флагман и его личная сопровождающая галера, были самыми устойчивыми во всей флотилии.

Преторианцы ожидали его приказа подняться на борт. Агриппина с ее похожим на бычка сынком присоединятся к нему на палубе, хотя… Клавдий заставил себя сосредоточиться на кампании. Нельзя отвлекаться на свою боль и желания, нельзя думать о том, что эта женщина для него как исцеляющая мазь, о том, что он мог бы наложить ее на свои старые раны – и они тут же бы зажили. У Клавдия, когда он об этом подумал, мурашки побежали по коже, и причиной тому был не только ветер.

Нет, кампания превыше всего.

Он предаст огню тысячи деревень и городов. Его солдаты наголову разобьют племена бриттов, возьмут в плен их жен и детей и на галерах отправят в Рим, и только после этого он позволит себе думать об Агриппине.

Клавдий начал спускаться к пристаням, над головой пронзительно кричали чайки. Солнце пригревало, море почти успокоилось. Даже если грести против прилива, до Британии всего полдня пути. Он спланировал все до мелочей, довел себя до изнеможения, но теперь он точно был готов. Как только Клавдий вышел к пристани, его окружила личная охрана.

Галеры, которые уже были на воде, с помощью мощных канатов и весел тащили на глубину те, что еще стояли на галечном берегу. Императорская галера и данная ей в сопровождение находились у каменной пристани.

Клавдий увидел ожидавшую его Агриппину. На ней было светло-голубое, почти белое при свете утреннего солнца платье. Сердце подпрыгнуло у него в груди, он знал – это хороший знак. Рядом с ней стоял ее сын, мальчишка хмурился и чесался, но Клавдий на него даже не посмотрел.

Галеры соскользнули на воду, и он услышал, как громко затрубили слоны. От страха или какого-то дикого возбуждения, этого Клавдий не знал. Он просто посмотрел в их сторону и увидел, что на их бивни надели острые золотые наконечники, все, как он хотел. Эта деталь в экипировке слонов ему особенно нравилась.

– Агриппина, т-ты видела слонов? – спросил Клавдий, прикрыв ладонью глаза от солнца.

– Никогда раньше не доводилось встречать ничего подобного, – честно призналась она.

Клавдий кивнул, его распирало от гордости и довольства собой.

– Некоторые думают, что в-войны в-выигрываются с помощью шеренг солдат с щитами, мечами и копьями и с п-помощью катапульт с ядрами для разрушения к-крепостных стен врага. – Клавдий небрежно махнул рукой. – И они, конечно, п-правы. Без всего этого не обойтись. Воинская д-доблесть и т-традиции так же важны. Но г-главное, чтобы все солдаты были н-накормлены, чтобы у них были хорошие м-мечи со щитами и шлемы. Чтобы им д-дали лошадей с седлами и удилами, и чтобы жалованье в-выплачивали каждый месяц и вовремя. Без всего этого храбрость и отвага ничего не стоят. Ты увидишь, к-когда мы высадимся в новых землях. Край мира, Агриппина! Там люди к-красят кожу синей вайдой и не знают ни с-слова на латыни. Там водятся м-медведи и волки, племена варваров.

Агриппина, слушая это, все больше округляла глаза, а потом довольно естественно прильнула к дяде. Он почувствовал, что она дрожит, но не догадывался, что это потому, что ей пришлось выгнуть шею, чтобы как-то положить голову ему на грудь.

– Ты под моей защитой, Агриппина, – сказал Клавдий, поглаживая ее по волосам. – Со мной ты в б-безопасности, клянусь. А теперь давай поднимемся на б-борт.

Луций, совершенно не думая о достоинстве императора, собрался первым взбежать по сходням, но Агриппина успела схватить его за шиворот и крепко держала, хотя он уже начал хрипеть, как от удушения.

Клавдий в знак признательности кивнул ей. Преторианцы выстроились на палубе в ожидании приказа отправиться на войну.

* * *

Разведчик бежал через лес. Босые ноги Викка едва касались земли, толстые мозоли надежно защищали его ступни от острых камней и колючек. За его спиной между деревьями стелился дым от костра, который он разжег на самой высокой точке мелового утеса. Долгие годы жители города называли Викка отшельником, ведь он сидел там без жены и детей. Все, чем он занимался, – это ухаживал за огромной пирамидой из пропитанных маслом стволов деревьев и толстых веток.

Что ж, сегодня наступил день, когда все поймут – он не зря прожил так эти годы. Пирамида горела и потрескивала у него за спиной, хотя он подбросил в костер много хвойных веток. Викк долго не осмеливался покинуть свой пост и побежал, только когда убедился в том, что самое сердце пирамиды занялось и костер не погаснет, даже если пойдет дождь.

От быстрого бега у него срывалось дыхание, но он знал – скоро по всему берегу, на всех утесах разожгут множество костров. Но его костер был первым, в этом он был уверен. Это первенство могло бы стать причиной его радости, если бы не появившаяся далеко в море флотилия, которая медленно, но неизменно приближалась к меловым утесам.

Викк был человеком мела – у него была огромная коллекция разных меловых фигурок, которую он собирал всю жизнь. Эти утесы были его домом, а море – женой. Он не чувствовал себя одиноким и не нуждался ни в чьей компании, разве что на день или два в самые темные ночи года, когда одна из его тетушек приходила его проведать. Тогда он мог позволить себе напиться и рассказывал ей истории о друзьях детства. Викк с сожалением подумал о том, что все они уже немного поседели, но он по-прежнему быстро бегал. Все эти годы он жил в сырости и холоде, в любую погоду и в любое время года высматривал в море вражеские корабли, и вот теперь его труд принес свои плоды.

Он бежал, и временами ему казалось, что все это происходит с ним во сне, что сейчас он проснется и насладится теплым летним дождиком. Добежав до подножия холма, Викк свернул на тропинку, по которой ребята из деревни шли к лодкам, когда отправлялись рыбачить.

Деревня была дальше, за полями ячменя. Викк на бегу почувствовал во рту привкус пива, который варили из этого ячменя, такую странную сладковато-медовую горечь. Вот почему его деревня не поскупилась на частокол и каменные стены для пивоварни. На пивоварне жил старик, и Викк считал, что старик этот пьян большую часть дня и вечера.

Турнок был неплохим человеком, и Викк знал, что тот не станет убивать его за дурные вести, – во всяком случае, надеялся на это. А вот дальняя родня Турнока – другое дело. Викк не хотел бы оказаться на месте того, кто принесет весть о римских легионах вождю катувеллаунов[13] или его бешеному брату.

Когда Викк замедлил бег, деревня гудела, как улей с дикими пчелами. В загоне выли и огрызались мастифы. Турнок разводил их и из каждого проданного помета хотя бы одного оставлял себе, так у него образовалась стая из двадцати псов. Викк понимал, что они что-то учуяли. Может, в воздухе витал запах войны? Проходя мимо загона, Викк старался держаться подальше, а псы рычали как бешеные и, наскакивая друг на друга, бросались на ограду. Казалось, все мужчины носятся по деревне с оружием в руках.

Викк оглянулся в ту сторону, откуда пришел, и сразу все понял. Дым от его костра начал наконец подниматься к небу и теперь был виден из деревни. Ну конечно, дым заметили, в этом и смысл, а иначе зачем бы Викк разжигал костер?

– Викк! Какие вести? – заорал Турнок, как только узнал разведчика.

А Викк почувствовал, как у него раскраснелись от бега щеки, а дыхание и вовсе обжигало горло.

– Римляне. Много кораблей, гребут к нашему берегу.

Старик помрачнел, услышав такие новости, скривил губы в бороде и опустил мускулистую руку на плечо Викка.

– Насколько я помню, мы послали на утесы человека, который умеет считать. Я все правильно помню, Викк? Итак, много – это сколько?

Викк кивнул и сглотнул густую слюну. Он много миль бежал так, будто за ним гнались духи мертвых, и все еще боялся, что сердце сейчас выскочит у него из груди.

– Я видел… сотни. Шесть или восемь сотен, может, больше. Я ведь не мог сидеть там, пока все не сосчитаю. Думал, ты захочешь узнать… что они приближаются.

Турнок что-то тихо проворчал себе под нос, потом хлопнул Викка по плечу и громким рыком подозвал двух дюжих братьев, которые прислуживали ему и следили за порядком, когда жители деревни выпивали слишком много пива или начинали возмущаться и жаловаться, что, мол, установленные вождем порядки слишком для них тяжелы.

Викк хмуро посмотрел на братьев.

Однажды эти двое, Джак и Там, побили его только за то, что он посмеялся над одним, когда тот упал.

– Вы двое! – гаркнул Турнок. – Скачите с вестью к сыновьям Кунобелина[14]. Скажите – римляне вернулись к нашим берегам. – Он посмотрел на Викка и тряхнул головой. – Шесть или восемь сотен кораблей. Может, больше.

Деревенские мальчишки вывели из конюшни Турнока малорослых кобылок. Братья запрыгнули им на спины, ударили пятками по бокам и с дикими воплями умчались из деревни.

Турнок заметил, что Викк все еще стоит рядом и как будто ждет его дальнейших приказов.

– Что смотришь? Кантии не смогут остановить легионы. В одиночку не смогут. Я могу выставить против них две сотни своих людей, не больше… И я не уверен, что половина из них способна отличить обух топора от лезвия или вообще оставаться трезвыми. Нет, нам нужны катувеллауны. Эти ребята заправляют на юге, так они всегда нам говорили. И это они возглавляют совет племен, когда его созывают. Они изгнали того дурака Верику[15], обвинив его, что он шпионит для римлян. Нам нужен Тогодумн, потому что даже храбрым воинам нужен король, который выступит на их стороне. Но главное – нам нужен его брат. Тогодумн сидит на троне семь лет, пусть так, но если надо сносить головы врагам и проливать реки крови, без Каратака не обойтись. Он желанный сын Кунобелина, вождь, способный повести за собой людей на смерть.

Турнок умолк, словно припоминая события давно минувших лет. Викк заметил, что вождь потирает кисть, на которой не хватало двух пальцев.

Старик в ответ на его взгляд пожал плечами:

– Давно это было.

Турноку было пятьдесят, и борода его уже поседела.

– Я… мне вернуться на мой пост на утесах? – спросил Викк.

– Теперь какой смысл? Дело сделано, ты нам на утесах больше не нужен, на ближайший год точно, – ответил вождь и, увидев растерянность на лице разведчика, продолжил: – Я прожил хорошую жизнь, Викк. Я потерял трех сыновей, но двое выросли, стали мужчинами и выбрали себе жен. И у меня есть дочь, она стала светом моих темных зим. И я хочу, чтобы она нашла себе достойного мужа, а не оказалась на рынке рабов в Риме. Я люблю эту землю. Она наша, понимаешь меня, Викк? Это священная для нас земля, и мы не отдадим ее каким-то мародерам в сияющих доспехах, которые маршируют шеренгами, прикрываясь раскрашенными щитами. Подбери себе на кузне молот с длинной рукоятью, или охотничий лук, или топор, пока там все не разобрали. В общем, найди оружие, которым сможешь убивать.

Глаза у молодого Викка стали еще шире, а вождь, вздохнув, снова потер обрубки пальцев – они всегда давали о себе знать, когда надвигались серьезные неприятности.

– Послушай, надежда еще есть. Племена соберутся на зов вождя катувеллаунов. Вот увидишь. Мира не будет, если не будет воли удержать наши берега. Римляне идут, чтобы забрать у нас все и плюнуть в лица нашим богам. Понимаешь? От этого не убежишь. Сражайся или умри… или и то и другое.

* * *

Клавдий стоял на носу галеры и, крепко вцепившись в поручни, наблюдал за тем, как с наступлением сумерек по всему берегу Британии загорались огни костров. От каждого поднимался дым, и дым этот должен был призвать племена бриттов защитить их земли от захватчиков.

Они его боялись, как овцы боятся крадущегося льва. Их страх возбуждал Клавдия, он даже оскалился, когда думал об этом.

Нос галеры поднимался и опускался на волнах. Клавдий уже весь вымок от брызг, но он должен был это видеть. Когда он поднял руку, командир отдал громкий приказ, гребцы одновременно начали грести назад, и галера остановилась именно там, где захотел император.

«Вот она, сила власти!» – ликуя, подумал Клавдий.

Одно из судов флотилии перевернулось на волнах всего в ста шагах от того места, где теперь стоял на носу галеры Клавдий. Еще две намертво встали на песчаных отмелях, о которых никто из них не подозревал. От удара они потеряли мачты, но их еще можно будет оттащить на более глубокие воды.

Клавдий скривился, глядя на раскачивающиеся на волнах сломанные весла и тела утонувших легионеров. Он мог в уме до последней монеты подсчитать, во что ему обошлись эти потери. Целые состояния были утоплены в прибрежных водах Британии.

Тряхнув головой, Клавдий напомнил себе, что потери неизбежны. Не бывает идеальных кампаний. Солдаты в походе ломают ноги, подхватывают лихорадку, когда вброд идут к берегу по пояс в холодной морской воде. Бывает, ранят себя своим же оружием и умирают от заражения крови, так и не вступив в бой. Или не подчиняются приказам, и тогда их ждет виселица. Клавдий допускал все эти потери… пока ему каждую ночь не стали сниться списки, гвозди и падающие на землю серебряные монеты.

На берегу перед причалившими галерами выстроились три легиона в полном составе. От этой картины у Клавдия заколотилось сердце. Пятнадцать тысяч легионеров подняли свои знамена на берегу Британии и теперь отдавали приказы такому же количеству солдат из вспомогательного войска. Итого – тридцать тысяч солдат выстроились вдоль берега, полные решимости начать вторжение. На глазах Клавдия затрубили медные корну, забили барабаны. Эти звуки должны были воодушевлять легионы и вселять страх в их врагов. Это было послание римлян бриттам – они пришли. Рим пришел.

Здесь меловые скалы расступались, освобождая место устью широкой реки. Отсюда они двинутся маршем, призывая все племена Британии выйти с ними на бой.

Клавдий смотрел на берег, а гребцы его галеры боролись с течением.

Приставшие на галечный берег галеры накренили, так было легче выгружать деревянные брусья и огромные катушки веревок из конского волоса. Клавдий доставил сюда тридцать осадных орудий, с помощью которых намеревался разрушать крепостные стены британцев.

Клавдий видел, как запрягают в телеги быков, чтобы тащить все это вглубь острова, видел мулов и лошадей. Он высадил на этот берег Рим, и его присутствие с каждым мгновением устраняло хаос и устанавливало порядок. Клавдий наблюдал за происходящим на берегу, и ему хотелось вопить, обращаясь к солнцу, чтобы оно остановилось и не уходило за горизонт.

– Агриппина! – позвал он. – Ты это видишь?

Ее сын Луций тут же, как маленькая обезьянка, подскочил к поручням напротив того места, где стоял Клавдий, и в кои-то веки у императора не возникло желания пинком отогнать мальчишку прочь.

Агриппина подошла ближе, и он почувствовал, как от одного только ее присутствия у него по жилам разливается тепло.

– Мы п-прибыли, Агриппина. Ты это видишь? Как только я сойду на эту землю, Рим, спустя п-почти сто лет, в-вернется в Британию.

– А где раскрашенные люди? – спросил Луций.

Клавдий его как будто не услышал, хотя и прикрыл глаза ладонью и начал внимательнее вглядываться в линию берега.

Он увидел их на меловых утесах к западу от места высадки его легионов. Они шли одновременно с его галерами, просто раньше их не было видно. Клавдий скрипнул зубами. Цезарь говорил, что они вышли к самой воде, когда его солдаты пытались высадиться на берег, и сражались с ними прямо в полосе прибоя, используя как смертоносное оружие огромных боевых псов.

Что ж, возможно, с тех пор они научились быть осторожнее.

Клавдий улыбнулся своим мыслям.

Истории о Риме обрастают мифами. Так было всегда. Эти бритты наверняка, когда укладывали детей спать, грозили, что, если те ослушаются, ночью, как волки, придут римляне и утащат их к себе в темный лес.

Клавдий представлял, как по всему побережью распространяется весть о начале римского вторжения. Люди Цезаря, как обещал сам Юлий, вернулись. Солнце, окрашивая берег в темно-золотой цвет, клонилось к горизонту, а волнение на море усиливалось.

В какой-то момент нос галеры так круто ушел вниз, что Клавдий едва не выпустил из рук поручни, а Луций завопил от восторга.

– Капитан! – громко позвал Клавдий и оглянулся, чтобы проверить, наблюдает ли за ним Агриппина.

Она стояла рядом, лицо ее стало бледно-серым.

Но его самого не тошнило так, как во время плавания вдоль берегов Испании в Галлию. О нет… его кишки скрутило, а из желудка в рот поднималась мерзкая кислота.

Капитан подбежал к императору и отсалютовал, с трудом удерживая равновесие на кренящейся палубе.

– Подожди, – сказал ему Клавдий.

Пока императорская галера стояла на месте, к ней приблизились две другие. Боевые слоны были прикованы к палубе толстыми цепями: каждая нога обмотана цепью, даже через спину были переброшены цепи. Клавдий чувствовал, насколько они сильны и опасны.

– Видишь этих слонов, малец? – спросил он Луция, когда они оба, как завороженные, наблюдали за тем, как триремы борются с невидимым течением.

На берегу для них оставили место между галерами легионов. Клавдий видел, как капитан на ближайшей галере выбрал для себя одно и отдал приказ грести быстрее.

Император крепче вцепился в поручни, галера врезалась в берег. Пара слонов-самцов громко затрубили, одна из цепей лопнула и взлетела над палубой, извиваясь, как змея. У Клавдия перехватило дыхание. Но нет, остальные цепи выдержали. Галера постепенно остановилась. Всех трех слонов удалось без потерь переправить через пролив. Клавдий видел, как они, наверное, от страха размахивают хоботами и хлопают ушами.

– А теперь вперед, капитан, – с удовлетворением в голосе скомандовал Клавдий. – Сейчас я Юпитер, и я ступлю на эту землю до конца дня.

Капитан передал по цепочке новые приказы гребцам, они подняли весла и перестали удерживать императорскую галеру на месте. Галера ныряла и кренилась под натиском волн. Клавдий, чувствуя приступы тошноты, рыгнул в кулак. Длинные весла снова опустились в воду, и главная галера римской флотилии, с шипением рассекая темные воды, устремилась вперед.

Легионы заняли берег. Киль императорской галеры с грохотом скользил по гальке. Клавдий ступил на землю Британии.