В Лютеции Клавдий остановился на целых три дня. Город располагался на острове посреди реки к северу от Галлии и был окружен стенами, как крепость. С берега были наведены каменные арочные мосты.

По вечерам Клавдий читал Луцию донесения, свидетельствующие о том, как Цезарь проходил через эти земли, и о племенах паризиев, которые защищали свое поселение. Паризии видели, как легионы в один день разграбили и сожгли их крепость. Цезарь был жестоким правителем. Спустя век стены восстановили, но в этот раз их возвели из камня, а на берегах реки появились новые поселения. Рим отбрасывает длинную тень, и туда, где он устанавливает свой порядок, тянутся с других земель торговцы и простые люди.

Агриппине нравилась Лютеция. Здесь она скупила много керамики, которая, по ее мнению, могла пользоваться большим спросом в Риме, и отправила повозки с лучшими образцами обратно по южной дороге. Лютеция была частью империи, так что Агриппина могла наведаться к местным ростовщикам и, воспользовавшись своим кольцом-печатью, добыть нужное количество денег. Ростовщики в обмен на щедрую десятину могли вернуть свое серебро в Риме.

Местные малорослые лошадки были очень выносливыми. Луций попросил, чтобы ему подарили пару и в придачу к ним колесницу. Мать сказала, что сначала ему следует научиться править, как благородные римляне, а не как колесничие из Большого цирка. В результате Луций пропал на целый день, а нашел его один преторианец – оказалось, малец решил сам пешком вернуться домой.

Агриппина за то, что он так ее напугал, решила его выпороть, но он, казалось, не чувствовал боли и только свирепо зыркал на мать. Когда у нее устала рука, она передала кнут преторианцу, но эффект был тот же. Если бы не борьба двух характеров – матери и сына, и если бы не ожидавшая их впереди война со всеми ее опасностями, это время можно было бы назвать безмятежно-счастливым.

Весна и лето в тот год были мягкими, и Агриппина понимала, что Клавдию надо добраться до северного побережья и начать захват Британии до того, как дни начнут сокращаться. Бывали моменты, когда она едва ли не физически ощущала, как его расположение к ней превращается в нечто большее. Каждый вечер он читал ей вслух что-то настолько скучное, что ей выть хотелось, но она только кивала и старалась случайно не заснуть. А если все же засыпала, он мог быть с ней довольно резок, и она постоянно напоминала себе о том, что в его власти предать смерти любого во всей империи.

Брат в свое время продемонстрировал ей, что такое власть, и она не забыла тот леденящий ужас, который охватил ее, когда он сообщил о своем решении сослать ее на Понцу. Она присутствовала при том, как Клавдий проявляет волю, улаживая разные споры, и в такие моменты ей становилось за него неловко, как будто он надел на себя украденную тогу.

И все же, когда они шли через Галлию, в каждом городе на его суд приводили самых разных людей. Некоторые из них в ожидании человека, который вынесет им приговор, провели в застенках не один месяц. Вне зависимости от того, подходил Клавдий на эту роль или нет, он выслушивал все жалобы и выносил по ним решения. Ему нравилось, когда Агриппина присутствовала на этих слушаниях, но при этом он предпочитал, чтобы Луций развлекался где-нибудь в другом месте.

Приговоренных казнили самыми разными способами, но мертвы они были точно так же, как если бы на месте Клавдия сидел Тиберий или Калигула. Жестокость приговоров или страдания приговоренных Агриппину не удивляли. Так устроен мир, это она усвоила еще в детстве.

Ее отец, пожалуй, был наивеличайшим из всех, кого она знала. Но даже он повелел наказать один легион за то, что солдаты не смогли выступить достаточно решительно. Каждый десятый был забит до смерти своими же товарищами, причем использование любого оружия было запрещено.

Агриппина тогда вместе с Нероном и Друзиллой забралась на крышу казармы – там их никто не мог увидеть, а им очень хотелось посмотреть, как все это будет происходить. Сестра не выдержала и уткнулась лицом в подол платья. Но Агриппина досмотрела до конца. И она ничего не забыла. Мужчины в брызгах крови, кровавый туман, оседавший им на волосы и оставлявший на коже похожие на татуировки следы. Их пустые глаза. Они исполняли приказ и словно ничего не видели перед собой, просто убивали.

Ее передернуло от этих воспоминаний.

Жизнь всегда связана с насилием и жестокостью. Агриппина усвоила это еще тогда. Тебя могут подвергнуть насилию в любой момент, когда ты этого совсем не ожидаешь. Но если тебе удалось выжить, затаись, залижи свои раны и готовься мстить. Порой это не так-то просто.

Когда они с Луцием проходили мимо клетки, в которой гнил какой-нибудь преступник, Агриппина оставалась равнодушна, а вот ее сын глаз не мог оторвать от этой картины. Однажды в Лютеции он обнаружил, что один такой преступник еще жив. Тогда он захотел подобраться поближе, чтобы потыкать в него палкой. Агриппина ему запретила. Он закатил истерику и в очередной раз был выпорот. Позже ей сказали, что Луций в ту ночь все-таки выбрался тайком из своей постели. Какие-то горожане увидели, как он, вцепившись в прутья, словно обезумевшая ворона, пытался раскачать клетку. Когда он заговорил с ними на латыни, они вернули его преторианцам, но сами все время бормотали молитвы своим темным богам и, чтобы отогнать зло, прикасались к глазам и груди, там, где сердце.

Начиная от Лютеции все ведущие на север дороги стали заполняться легионерами и вспомогательными войсками, которые стекались со всей империи. Все двигались в одном направлении – к побережью, где их ожидала флотилия, которая должна была переправить их через пролив в Британию.

Появление императора с его личной преторианской гвардией придавало легионам новую энергию. Если император с ними, значит битва не за горами, а битва – это всегда золото и новые рабы. И насилие, всегда насилие. Агриппина видела этот голод в глазах солдат. Она смотрела на их мускулистые плечи и понимала: они готовы убить любого, кто встанет у них на пути.

Старшие офицеры громким рыком заставляли солдат сойти с дороги, чтобы император мог беспрепятственно проехать вперед, а затем их ряды снова смыкались. Так Клавдий превратился в острие направленного на север копья, а все, кто шел за ним, напоминали прицельно плывущий косяк серебряных рыб. Когда они переходили Сомму по деревянным мостам, к личным преторианцам Клавдия присоединились тысячи других.

Воздух изменился. Агриппина чувствовала, как насыщенные ароматы леса сменяет свежий соленый запах моря. Галлия оказалась гораздо больше, чем она себе представляла, и она сочувствовала солдатам, которые маршем преодолевали все эти бесконечно длинные дороги. Но конец пути был уже близок. Луций это чувствовал, и даже Клавдий расправил плечи и перестал ерзать на своем сиденье.

Извилистая дорога привела их в Гезориакум. Там на скалах Агриппина увидела огромный маяк – массивную жаровню, пламя которой было прозрачным при дневном свете.

Клавдий чуть не дрожал от возбуждения.

– Здесь, п-поднимался на борт галеры Цезарь, д-дорогая… дважды. Великий порт, в-ворота в Британию. Видишь этот м-маяк? Его построил т-твой брат Гай. В один из штормов мы п-потеряли полдюжины галер, пытаясь найти б-безопасный проход в гавань. Берег здесь суровый, но мы строим, мы с-совершенствуемся. Ты все увидишь. Когда Цезарь п-пришел сюда, Гезориакум был каким-то жалким п-поселением, которое охраняли галльские в-варвары. Грязь и п-постоянные приливы. В общем – бесполезная т-территория. Но он п-привел сюда Рим. А Калигула п-построил для них м-маяк, п-подарил им свет.

– И как они его за это отблагодарили? – спросил Луций.

Клавдий потрепал его по волосам:

– Отблагодарили? Нет, никто и никогда нас здесь не благодарил. Они дрались с н-нами не на жизнь, а на с-смерть. Никакой б-благодарности. Но т-теперь у их внуков есть этот п-порт. У них наши законы, наши в-вигилы, т-торговля… Если бы у кого-то из них было н-немного ума и хоть какие-то з-задатки, то он м-мог бы отправиться на юг и д-действительно чего-то достичь. Я думаю, это была честная сделка, с-согласен?

Луций кивнул. Однажды он, разговаривая с матерью, передразнил заикание Клавдия, за что она влепила ему оплеуху. Сейчас он об этом вспомнил и непроизвольно потер щеку.

– И я сделаю т-тоже в Британии, Луций, – продолжал Клавдий, а сам поглядывал на Агриппину, чтобы убедиться в том, что она тоже внимательно его слушает. – Для них я с-стану завоевателем.

Агриппина увидела у пристаней толпу писцов и офицеров легионов, которые, толкаясь и распихивая друг друга, стремились как можно быстрее добраться до императора. Они ожидали его появления, и, без сомнения, у них были к нему сотни вопросов, по которым император должен был вынести свое решение. Агриппина понимала, что Клавдий вплотную займется своими обязанностями и, возможно, в ближайшие дни она его не увидит. Ей заранее сообщили, как называется таверна, где для нее отвели комнату. Клавдий успевал подумать обо всем, и Агриппина понимала, что должна найти нужные слова и проявить благодарность, пока его не увлекли за собой все эти писцы и старшие офицеры.

– Я думаю, это боги привели нас на этот берег вместе, – сказала она. – Если мой брат Гай построил здесь этот огромный маяк, ты и только ты будешь тем, кто перенесет его свет на берег Британии.

Потрясенный этими словами Клавдий смотрел на Агриппину так, будто хотел навеки запечатлеть в памяти ее красоту.

– Спасибо т-тебе, – негромко сказал он и посмотрел в сторону маяка.

Наступали сумерки, и он смог разглядеть слабые проблески над жаровней с маслом и углем, пламя над которой в темноте можно было увидеть за многие мили от берега.

– Я сделаю это, Агриппина. Вот п-почему выбор пал на меня, вот п-почему я стал императором, да, я в этом уверен. И я это сделаю.

Толпа писцов и офицеров приблизилась. Личные преторианцы императора ощетинились, когда те начали наседать.

Агриппина взяла сына за руку и направилась в сторону таверны. Уходя, услышала раздраженный голос Клавдия. Он резкими окриками наводил порядок в толпе. Агриппина оглянулась, желая увидеть его в своей стихии. Клавдий действительно всех построил. Она заметила, что он все еще за ней наблюдает, и подняла руку. Он поднял руку в ответ, а затем принялся быстро отвечать на вопросы и быстро ставил личную печать на документах чрезвычайной важности. На этом берегу он являл собой Рим.

Дальше, за Клавдием с толпой писцов и офицеров, Агриппина разглядела флотилию, которая прибыла к этим берегам по призыву императора. Никогда в жизни она не видела столько кораблей одновременно и сомневалась в том, что кто-либо когда-либо имел такую возможность. Все склоны на прибрежных холмах были заняты легионами, и по этим склонам, на сколько хватало глаз, тянулись лагеря с рядами походных палаток и защитными рвами. Но эта картина не могла потрясти воображение того, кто видел Рим с высоты Палатинского холма. А вот флотилия – да. На то, чтобы переправить сюда корабли и пятьдесят тысяч солдат, Клавдий выделил огромные средства из государственной казны.

– Видишь нашу флотилию, Луций? – спросила Агриппина.

Сын вырвался от нее, взбежал на небольшой холм и прикрыл ладонью глаза от света заходящего солнца.

– Сколько их там? – спросил он.

Агриппина пожала плечами:

– Тысячи? Не знаю…

Она смотрела на галеры у берега и видела, что с востока продолжают прибывать другие, видела, как налегают на весла гребцы, стремясь попасть в гавань до наступления темноты.

– …Все корабли мира? Если бы Клавдий связал их все вместе, возможно, он смог бы перейти по ним на тот берег, как по мосту.

– Что? – удивился Луций. – Такое можно сделать?

Он думал, что мать его дразнит, но она, глядя на эту картину, действительно испытывала восторг. Клавдий по натуре не был боевым быком… не был он и змеей, как Тиберий. Он не был способен внушать ужас, сравнимый с тем, в какой погрузил Рим Калигула. Но Клавдий сделал это – он собрал под свои знамена великое войско империи. Это было настоящим деянием, и Агриппина не могла им не восхищаться.

Воздух был таким прозрачным, что Агриппине показалось, она видит вдали за проливом белесую, похожую на низкий туман полоску. Ее как будто зазнобило, но не от страха. Да, она будет рядом с Клавдием, когда он форсирует пролив. Она увидит эту богатую оловом, углем и устрицами землю… И сделает это, стоя бок о бок с императором.

Насмотревшись, она увела Луция от дюн в город, который был обязан своим существованием римским легионам и римской флотилии.

По решению Клавдия доступ в город был только у старших офицеров, а легионеры должны были оставаться в лагерях, посвящая все свое время тренировкам и полируя до блеска мечи. Он заверил Агриппину в том, что в этом городе она будет в абсолютной безопасности, как в храме Весты в Риме, а если вдруг почует опасность, на первый же ее крик сбегутся его верные преторианцы.

Агриппина шла по деревянным настилам, которые защищали ее ноги от жидкой, перемешанной со свиной щетиной грязи. Впереди кто-то пронзительно закричал. Услышав эти звуки, Агриппина сначала подумала, что это спариваются лисицы, но потом поняла, что это что-то другое, и снова взяла Луция за руку, на случай если он вдруг решит от нее убежать.

Они свернули за угол и вышли на главную площадь города. Агриппина совершенно не была готова к тому, что увидела, а Луций завопил от восторга, вырвался от матери и помчался вперед.

Агриппина стояла как вкопанная и во все глаза смотрела на каких-то невиданных зверей. Потом, как в трансе, пошла дальше. К ней решительно направился командовавший стражей опцион – помощник центуриона. Он чувствовал себя здесь хозяином положения и просиял, когда увидел реакцию Агриппины.

– Правда, они великолепны? – спросил он и пояснил: – Это африканские слоны. Два молодых самца и самка. Но строго между нами: самая опасная в этой троице – самка. За ней глаз да глаз.

Он увидел Луция и грозно возвысил голос:

– Стой, малец! Если не хочешь остаться без руки.

Луций среагировал на оклик, как будто его в зад ужалила оса: он замер, зло посмотрел на опциона и, набычившись, сказал:

– Ничего они мне не сделают.

Опцион воспринял это как личный вызов и, отвернувшись от Агриппины, приковал все внимание к мальчишке:

– Не сделают, говоришь? Это боевые слоны, пацан. Деревянный забор специально сколотили, чтобы они случайно не размозжили тебе голову. Но если они вдруг захотят сбежать, никакой забор их не остановит. Видишь цепи у них на ногах? Так вот, эти слоны – убийцы. О да, они знают, что такое кнут, но, когда Клавдий переправит их на тот берег, они будут топтать врага, как всходы пшеницы. Эти варвары, которые раскрашивают себя синей краской, в жизни не видели зверей вроде этих моих приятелей и моей подружки Веспии.

Агриппина посмотрела на опциона, и тот смущенно улыбнулся:

– Она может ужалить, госпожа. А мальчик этот твой?

Луций стоял возле сколоченного из досок ограждения. Один слон протянул к нему хобот, как будто выпрашивал угощение. Луций, как зачарованный, похлопал слона по его длинному серому носу и подумал, что у слонов глаза, как у его матери, – коричневые, влажные и с длинными ресницами. Они как будто смотрели ему в душу и все про него понимали.

Самец, поглядев на Луция, запрокинул голову и захлопал огромными ушами. Мальчик ахнул и зашелся от смеха.

– Луций, быстро отойди оттуда! – позвала его Агриппина.

Офицер предупредил ее о возможных последствиях, и у нее сложилось впечатление, что теперь он просто ждал, что произойдет дальше.

Луций как будто оглох, и ей пришлось схватить его за шиворот и оттащить подальше от ограды. Слава богам, он еще был мал, и она могла с ним совладать.

Опцион, глядя на происходящее, как будто поскучнел и, кашлянув, сплюнул под ноги.

– Видишь, какие у них плоские лбы и острые бивни? Эти ребята протаранят любую преграду. Самые сильные быки с ними не сравнятся. И представь, они еще молоды, но даже сейчас способны снести любую стену!

– Но как… они же такие громадные, как их погрузить на галеру? – искренне не могла понять Агриппина.

Спросив об этом, тут же поняла, почему Клавдий всегда так внимателен к деталям. Он принял решение, и этих слонов доставили сюда из Африки только для того, чтобы они внушили ужас племенам Британии…

– Мы посадим на них своих возничих, те заведут слонов на галеры, а там мы цепями прикуем их к палубе. И, госпожа, они умеют плавать, я своими глазами видел. Ты думаешь, они такие громадные и сразу камнем пойдут ко дну? Но нет, они не потонут, они плавают прямо как собаки. – Опцион снова зыркнул на Луция, который предпринял очередную попытку подобраться ближе к слону. – Это они с виду спокойные, но вон как наблюдают за твоим мальчиком. Говорю тебе, эта троица – настоящие убийцы.

Луций принялся внимательно разглядывать ограду. Агриппина видела, что ее сын прикидывает, сможет ли протиснуться между досками, и недовольно поджала губы.

– Они просто невероятные, – сказала она довольному опциону.

– Ну, я был бы рад… показать тебе еще кое-что, госпожа. Если вернешься сюда без этого парня, – широко улыбнулся он Агриппине, продемонстрировав крепкие желтые зубы.

Она покачала головой:

– Уверена, мой дядя Клавдий хочет, чтобы я отдохнула с дороги.

Лицо собеседника мгновенно изменилось. Он побледнел, как будто увидел призрака, и быстро вернулся к своим подопечным, на ходу похлопывая их по серым бокам. Агриппина подумала, как спокойно они на него реагируют. И все же они огромные, и если ворвутся в шеренгу солдат… Агриппина даже зажмурилась, представив эту картину.

– Идем, Луций, – позвала она. – Давай найдем таверну «Синий вепрь» и что-нибудь поедим.

Зная своего сына, она схватила его за ухо и с силой вывернула так, что он завопил от боли.

– И сегодня ночью я придвину свою кровать к двери, а ты будешь спать на полу, как спартанец. Если попытаешься улизнуть, чтобы еще раз посмотреть на этих слонов, я утоплю тебя у пристаней. Все понял?

Луций на ходу пнул камень.

– Я не утону… – буркнул он. – Задержу дыхание.

Но Агриппина его уже не слушала. Она быстро шла через шумную толпу, и ей казалось, все в этом городе заняты приготовлениями к войне.

* * *

Мессалина остановилась возле двери, посмотрела сначала налево, потом направо. Она не была уверена, то есть она никогда не была уверена, но у нее снова появилось неприятное ощущение, будто за ней следят, такое противное покалывание между лопатками.

Она задвинула засов и попятилась от двери, глядя в небольшое окошко. Обернувшись, сдавленно вскрикнула. Они уже были в доме. И она бы попыталась убежать, но один из них перекрыл рукой дверь.

Виниций сидел на стуле. Мессалина знала, что он сам сколотил этот стул. Лицо его было в кровоподтеках. У нее чуть сердце не разорвалось, когда она встретилась с ним взглядом.

За его спиной стоял здоровяк в коричневой тунике с капюшоном и держал у самого его горла нож. Еще двое прислонились к стене. Все они ухмылялись, им понравилась ее реакция, когда она их увидела. Комната была небольшая, не рассчитанная на стольких гостей. Мессалина заметила, что кто-то зажег лампы.

Виниций был искусным мастером. На стенах висели изображения разных берегов, которые он делал по памяти. Мессалина могла часами смотреть, как он их рисует. Он чертил карты для императора. У него был настоящий талант, и его очень ценили, а карты охраняли, как большое достояние. Но Виниций в свободное время, бывало, делал копии своих лучших, как он считал, работ. И вот теперь Мессалина стояла в его комнате и смотрела на карты берегов Афин и Александрии, которые он нарисовал цветными чернилами и вставил в рамки. Виниций был истинным художником и создавал прекрасные вещи.

Итого чужаков вместе с тем, что стоял у двери, было четверо. Мессалина чувствовала горький запах их пота. Тошнота подкатила к горлу, когда она осознала, насколько все плохо.

Она посмотрела в глаза Виницию и попыталась без слов передать ему, как ей жаль, что все так получилось. А он словно молил ее о помощи.

– Только не надо кричать, – тихо, даже как будто с укором в голосе сказал мужлан с ножом.

Он внимательно смотрел на Мессалину, а она уставилась на нож, лезвие которого уже впивалось в горло Виниция. Ее любимый мужчина не смел даже пошевелиться.

– Дай мне уйти… дай нам двоим уйти, – попросила Мессалина. – Я богата, у меня есть золото, драгоценности. Больше, чем ты видел за всю свою жизнь. Прошу. Убери этот нож и забудь о том, что я здесь была. Дай нам уйти. Твои дети станут богаче сенаторов.

– Уверен, эти мелкие негодники сами о себе позаботятся, – сказал здоровяк. – Если они вообще знают мое имя. – Он улыбался, но Мессалина чувствовала, что он не на шутку напряжен. – Давай, дорогая, подойди поближе, и я расскажу тебе, что будет дальше.

Пока он говорил, у нее оставалась надежда. Мессалина огляделась по сторонам, как будто могла найти в этой комнате подсказку, что-то, что укажет ей, как выйти из этого положения, как уцелеть. Виниций беспомощен. Дверь за спиной закрыта. Ни бежать, ни драться за свободу она не может. Оставалась одна карта, которую еще можно было разыграть.

– Мой муж – император, – сказала Мессалина. – Я мать маленькой Октавии, мой сын – Тиберий Клавдий Цезарь. Если причините мне вред, мой муж всех вас уничтожит. Я понимаю – у вас наверняка приказ. И я понимаю, каковы ставки. Я могу заплатить за то, чтобы вы забыли о том, что вам приказали сделать. Отпустите меня, и я позабочусь о том, чтобы вы никогда ни в чем не нуждались.

Здоровяк по очереди посмотрел на товарищей, желая увидеть их реакцию. Мессалина сразу поняла, кто у них главный. Пока он вертел головой, глядя на подельников, рукав туники на той руке, в которой он держал нож, съехал к локтю. Мессалина увидела татуировку в виде скорпиона, и у нее сжалось горло.

У преторианцев было несколько символов, которые они себе накалывали, например – императорский лавровый венок или орел легиона. Но самой распространенной у них была татуировка скорпиона. Они вырезали на коже это существо, которое вызывает ужас у всех и каждого, и заливали порезы чернилами из дубильного орешка.

– Это твой муж нас прислал, – сказал здоровяк с ножом. – Он доверил мне организовать для него небольшую сценку. Рим – опасный город, дорогая. Если женщина оставляет своего стражника у входа, а сама одна, без сопровождения идет в театр, ее всегда могут найти мертвой, и неважно, какое положение она занимает.

Виниций попытался сопротивляться. Нож глубже вонзился в его горло, кровь потекла по шее. Он засипел.

– Тише, сынок, – сказал здоровяк.

Пленник замер. Мессалина ничего не могла сделать, просто стояла и смотрела, как рушится ее жизнь.

– Даже если Клавдий… отдал этот приказ, он уничтожит тех, кто его выполнит. И ты знаешь, что это правда. Лучше прими мое предложение. Возьми мое золото и исчезни из Рима. – Она указала на развешанные по стенам карты. – Отправляйтесь, куда захотите, вы везде сможете жить, как короли. Прошу… – прошептала она и протянула к нему и к Виницию руки.

И почувствовала, что даже воздух в комнате стал другим. Ее затрясло.

– Прости, – сказал здоровяк. – Только не надо визжать, ладно? Ненавижу, когда визжат. Если хочешь помолиться или передать какое-то послание, я тебя выслушаю. Но тебе конец, поняла? У меня приказ, на этом точка. Не верещи почем зря, так всем будет легче.

Одним резким движением он перерезал горло ее любовнику. Прижал ладонь ко лбу Виниция и удерживал его голову, пока кровь хлестала из глубокой раны. Виниций потянулся к горлу, здоровяк полоснул его ножом по пальцам.

Мессалина видела, как расширяются зрачки Виниция, как будто в его глаза просачивалась темнота. Все произошло быстро, как на скотобойне.

Преторианец, чтобы убедиться, что все кончено, пару раз похлопал Виниция по щекам, потом наклонился и вонзил нож в сердце жертвы. Доставать клинок не стал, оставил торчать из груди. Мессалина видела, как рукоять ножа пару раз дернулась и замерла.

– Ну вот, приятного, конечно, мало, но именно такие раны получают при уличном ограблении.

Преторианец вытер руки тряпкой. Он немного кривился, но был спокоен, как мясник, осматривающий разложенный на прилавке товар.

– Боюсь, твой муж хотел, чтобы ты это увидела, – сказал он. – Я думаю, нехорошо все это. У нас в казарме на стене висит одна из карт Виниция. Он знал свое дело, но что уж теперь говорить. Итак, дорогая…

Он увидел, что у нее на глазах выступили слезы, и нахмурился:

– Только не начинай вопить и визжать! Не выношу высокие звуки. Я могу сделать все быстро и безболезненно, только не усложняй мне задачу, будет только хуже.

– Как он узнал? – дрожащим голосом спросила Мессалина.

Преторианец кивнул, он был доволен, что она к нему прислушалась и не начала верещать.

– Мы, госпожа, целую вечность за тобой следили. Каждый твой выход в город мы были рядом, всегда готовые действовать. У меня было предчувствие, что именно сегодня все и случится, а вот мои ребята в этом сильно сомневались. Мы заключили пари, я выиграл немного серебра, но это только покроет мои прежние проигрыши.

– Я была осторожна… – прошептала Мессалина.

Преторианец рассмеялся:

– В городе на каждой улице полно слуг и рабов. Сидят или спят на каждом пороге, в каждой комнате. Твоему мужу надо было только немного поспрашивать в нужных местах. Ты думала, ходить через театр – это сработает? Насмешила. Да эти актеры замечают все, что делается на трибунах, видят всех, кто приходит на них посмотреть. Ты не поверишь, у них чутье на деньги и, если подумать, на всякие интрижки. Ты бы лучше через сенат ходила, было бы надежнее. И зря ты к Невию Макрону пошла. Для твоего мужа это было последней каплей.

Мессалина метнулась вперед и схватила нож, который преторианец как будто оставил специально для нее.

Он закатил глаза и зацокал языком:

– Я так идеально его воткнул. Ну и что ты теперь собираешься с ним делать? Дорогая, ты хоть с ножом, хоть без ножа отсюда не выйдешь.

Мессалина почувствовала, что у нее затряслись руки. Она знала, что должна сделать прежде, чем они успеют схватить ее или повалить на пол. Она с силой полоснула себя по горлу. Хлынула кровь. Резкая боль почти сразу затихла, Мессалина, хватая ртом воздух, опустилась на колени.

– Итак, что мы имеем, – не очень довольным тоном сказал преторианец. – Императорский картограф нападает на нее с ножом, когда она ему отказывает. Она сопротивляется, бьет его ножом в грудь, перерезает ему горло, а потом и сама умирает. Честно скажу – не идеально, но сойдет. Жуткая трагедия, император безутешен. Да, ребята, то, что нужно.

Мессалина повалилась на пол, нож выпал из ее руки. Тьма накрывала ее и превращала слова преторианца в осколки стекла.

Ее последняя мысль была о сыне и дочери. Теперь они остались одни. Нет, не одни. С ними будет Агриппина.