В Лугдунуме марширующая колонна поменяла лошадей и потеряла один день: Клавдий пожелал принять ванну и пригласил местных врачей, чтобы его осмотрели.

Город был маленьким, с Римом не шел ни в какое сравнение, но все-таки это был город. Агриппина никогда тут прежде не бывала. Стоял он на реке, здесь были рынки, общественная баня и небольшой амфитеатр, в котором гладиаторы никогда не дрались насмерть, только до первой крови. Местные жители, казалось, испытывают гордость оттого, что их посетил сам император.

Весь город вышел встречать Клавдия. Мужчины, женщины и дети забросили свои дела и выстроились вдоль дорог, чтобы увидеть того, чей профиль чеканили на монетах.

Клавдий был в своей стихии.

Он вез с собой сундуки с серебряными сестерциями и не скупясь их раздавал. Он даже посетил тамошний небольшой монетный двор и в знак императорской благосклонности одарил его своей официальной печатью. Агриппина заметила, что хозяин монетного двора после такого даже прослезился. Для нее нашли лучшую в городе карету с мягкими подушками и с тентом, который защищал от дождя и солнца.

Когда они на второй день покидали Лугдунум, Клавдий устроился в карете рядом с Агриппиной. Она с сочувствием поглядывала на него. При осмотре врачами, естественно, присутствовали преторианцы. Позже они, обсуждая императорский геморрой, сравнили его с красными виноградинами. Луций все это слышал, а когда пересказывал матери, еще и преувеличил, видимо желая ее напугать. Агриппина больше не удивлялась, что Клавдий начинал ерзать на сиденье и предпочел ехать в карете, а не верхом.

Колонна снова пришла в движение. Народ ликовал.

– Тебя здесь любят, – сказала Агриппина, – хотя, полагаю, мы оставили здесь много серебряных монет.

– Дело не т-только в этом, – возразил Клавдий. – Я родился в Лугдунуме, Агриппина. Твой отец об этом не говорил? Я родился в Галлии, так же как т-ты родилась в Германии. П-помню, как радовался твой отец, после трех-то м-мальчиков. Он очень хотел дочь, и ты родилась словно в ответ на его м-молитвы. Мы с тобой – дети армии, д-дорогая. Дети империи. Хотя в нас, конечно, т-течет римская кровь. Я, как и ты, п-потомок Августа, а через него – Юлия Цезаря. А Цезарь объявил себя п-потомком самой Венеры… и его п-почитали, как бога. – Клавдий взял Агриппину за руку. – Наш род носит п-печать особого величия, Агриппина. Если хорошенько п-присмотришься, т-ты это увидишь. Как видишь меня.

Он что, решил затеять с ней какие-то игры?

И первый муж Агриппины, и второй не любили все эти вздохи и придыхания, как не любили давать пустых обещаний. Она была неопытна в подобных играх и не хотела распалять мужчину, который имел над ней абсолютную власть.

Но Клавдий, похоже, чего-то от нее ждал.

– Я постараюсь, – слабым голосом ответила она. – Но ты, должно быть, знаешь, Клавдий… я перенесла столько горя.

Он кивнул и, поднеся ее руку к губам, с показной торжественностью поцеловал пальцы. Это было похоже на клятву, а она еще даже не понимала, на что согласилась.

Клавдий умолк и больше не произнес ни слова, пока они не остановились, чтобы отобедать. Преторианцы наняли в Лугдунуме женщин, и те быстро приготовили обед в кипящих на кострах котлах.

Возле кареты появился Луций. Он так широко улыбался, что Агриппина насторожилась.

– Рада видеть, что ты счастлив, – сказала она.

– И не только я, – ответил сын. – Письма доставили, огромный пакет. Новости из Рима. Дядя Клавдий чему-то очень рад.

Агриппина посмотрела на установленный специально для императора шатер. До Лугдунума они путешествовали поистине в спартанских условиях. Да и теперь условия были далеки от тех, к которым Клавдий привык в своей обычной жизни. И все же пол в шатре был сколочен из отшлифованных досок и устлан коврами. Горели масляные лампы. Большая жаровня давала тепло, которое удерживали стены из натянутого на деревянные рамы толстого войлока, а дым уходил в круглое отверстие в центре купола шатра. Здесь было не так уютно, как в личной каюте на императорском корабле, но Клавдий не придавал этому особого значения.

Агриппина спала в шатре поменьше и часто прямо в карете, удобно расположившись на мягких подушках. Луций же всегда спал под каретой, это был его личный маленький бивак.

Сейчас Клавдий стоял напротив командного шатра и читал одно письмо за другим. Агриппина снова подумала, что он обожает разбираться в деталях, которые нормального мужчину могли бы свести с ума. Он вникал во все дела империи – от принимаемых в сенате законов до ящиков с гвоздями и глубины рудников. Он читал все письма и донесения, даже если они были недельной давности, и по-прежнему проводил утренние часы за написанием и рассылкой своих указов.

Они двигались на север, но город был с ним. Даже в дороге император правил Римом.

* * *

Палатин в отсутствие правителя притих, как будто вечная суета тысяч его слуг была нацелена на то, чтобы доставлять удовольствие императору и ни для чего другого. Пока Клавдий был в походе, Рим словно бы расслабился, как расслабляется человек после долгого пребывания в неудобной позе.

Мессалина устроилась на подушках на диване. Анфилада личных комнат преторианцев располагалась во дворце вдали от ее любимых мест для прогулок, так что здесь она плохо ориентировалась и не была близко знакома с хозяином. Разглядывая простую мебель и голые стены, она пыталась нарисовать для себя портрет префекта Невия Макрона, но скоро пришла к выводу, что вряд ли возможно предсказать поведение человека, полагаясь на такую малость.

Она знала, что Макрон в свое время был командиром вигилов, а префектом его назначил император Тиберий, а после он был утвержден на этом посту Гаем, которого все до сих пор называли Калигулой. О прошлом преторианцы не распространялись, держали рот на замке. Она знала точно только о нескольких эпизодах, все остальные сведения основывались на слухах.

Мессалина почти на физическом уровне ощущала опасность и никак не могла избавиться от этой боязни в личных комнатах префекта преторианцев. И пусть это был скорее его рабочий кабинет, нежели личные покои, она все равно чувствовала себя здесь неуютно.

Откинувшись на спинку дивана, она в одиночестве ждала его прихода. Ни одна замужняя женщина не могла бы себе такого позволить. Даже жена императора. Мессалина скривилась, когда подумала об этом. Опасность грозила отовсюду, а ее глупый муж пялился влюбленными глазками на свою племянницу.

Да, она жалела мужа, когда его унижали при дворе Калигулы. Для императоров Клавдий был игрушкой, посмешищем, и она утешала его, когда он страдал от глумлений. А теперь от жалости не осталось и следа, она ненавидела Клавдия за его слабость, за его бессмысленные увлечения и за то, что он заикался, тоже.

Невий приближался к своим покоям, она слышала стук подбитых гвоздями сандалий по каменному полированному полу. Звук стих: мужчина остановился. Раздались приглушенные голоса – личные слуги докладывали хозяину о ее приходе. И конечно, ему нужно было время, чтобы собраться с мыслями и решить, как лучше обращаться к жене своего повелителя.

Наконец он вошел. Невысокий, широкий в плечах. Не сказав ни слова, преклонил колено и встал, отлично сохраняя равновесие.

– Госпожа, меня не предупредили о том, что ты оказала мне честь своим визитом. Прости, если бы знал, пришел бы быстрее.

– Я никому не говорила, что собираюсь к тебе… – ответила Мессалина.

Невий нахмурился, как будто его раздражал ее голос. Ни один мужчина так не хмурится в присутствии Агриппины! Нет, стоило ей смахнуть воображаемую слезинку, они тут же превращались в смущенных краснеющих мальчишек.

Мессалина прикоснулась пальцем к своим густо накрашенным ресницам. Слез не было, но это и неважно.

– Госпожа, тебя что-то беспокоит? Что я могу для тебя сделать?

– Я бы поговорила с Клавдием, но мой муж оставил меня, – ответила Мессалина, стараясь, чтобы префект не услышал нотки обиды в ее голосе, она знала – это отталкивает мужчин. – Он отправился в Галлию, а я осталась здесь с детьми. У меня в городе есть несколько близких друзей, но если я пойду к ним… Думаю, за мной следят.

– Следят? Госпожа, я командую преторианцами. Если бы был приказ следить за женой императора, я бы о нем знал. Конечно, к тебе приставлена личная охрана. Император мог отдать приказ обеспечивать твою безопасность. У него много клиентов, госпожа…

Невий умолк и как будто о чем-то задумался.

– Ты надежный и знаешь, что такое верность, – негромко сказала Мессалина и шагнула ближе к префекту. – Мне сказал об этом наш общий друг, один из твоих картографов.

Она не произнесла вслух имя Виниция, но по глазам Макрона поняла: он обо всем знает.

Когда Клавдий был всеобщим посмешищем и придворным шутом Калигулы, у нее не было никакой необходимости скрывать любовника. Но теперь, когда Клавдия возвысили до таких высот, каких он на самом деле не заслуживал…

Да, боги своенравны и любят жестоко насмехаться над людьми.

– Наш общий друг сказал мне, что ты был там, когда ушел Тиберий, когда он переправился через реку в Элизий[11].

Лицо префекта окаменело. Мессалина видела, как на его скулах напряглись желваки.

– Поверь, госпожа, мне ничего об этом не известно, – сказал Невий. – Император Тиберий был очень болен и болел долго, несколько месяцев. Его уход был тяжелым.

– И ты тогда был верен Гаю Цезарю, Калигуле?

– Да, госпожа, конечно, я был ему верен. Я был его верным псом и не жалею об этом.

– Но… наш общий друг сказал мне, что он был убит, зарезан преторианцами прямо вот в этих дворцовых коридорах. Зарезан твоими людьми, Невий.

– Меня там не было. И мы никогда не говорим о той ночи, – довольно резко сказал Макрон. – Прости, госпожа, то были темные времена. Я исполнял свой долг… И позволь тебе напомнить, твой муж простил преторианцам все допущенные ими в прошлом ошибки. Наша репутация безупречна.

– Наш общий друг тоже мне так сказал… – тихо произнесла Мессалина. – И это дает мне надежду, Невий. Ты прошел через многие испытания, многое видел, но при этом после смерти Сеяна ни на шаг не продвинулся по службе, не поднялся ни на одну ступень. Сколько лет минуло с тех пор? Ты всегда был верен, но это твое редкое качество не всегда вознаграждалось, как оно того заслуживает. Я подумываю о том, чтобы сделать тебе предложение, Невий. Сенатор, консул, поместья и золото… Мужчина может просить о чем угодно, если потребность велика.

Макрон, вздохнув, оглянулся на открытые двери. Посмотрел на кувшин с вином и чашу, которую наполнял всякий вечер, когда возвращался в свои комнаты. Столик с кувшином стоял возле открытой жаровни, которая обогревала комнаты префекта, и вино к этому часу наверняка уже немного нагрелось.

– Госпожа, могу я предложить тебе чашу вина? Это вино из деревни, где я родился.

Невий провел большим пальцем по губам, как будто они у него пересохли.

Мессалина колебалась. Если мужу донесут о том, что она пила вино в личных комнатах Макрона, будет сложно объяснить ему, почему она это делала. Одно дело – обратиться к префекту преторианцев с какой-то официальной просьбой, другое – пить с ним наедине.

Она покачала головой. Невий кивнул, понял. Он прошел к столику возле жаровни и налил себе вина, потом присел на край дивана. Мессалине даже показалось, что она чувствует исходящее от него тепло и запах масел на чистой коже. Макрон сидел с прямой спиной, как солдат, готовый в любой момент вскочить на ноги, а потом расслабился, откинулся на спинку дивана и даже прикрыл глаза.

– Сейчас смена караула, госпожа. День был… долгим.

Мессалина наблюдала за префектом, а он держал перед собой чашу с вином так, будто оттягивал момент, будто дразнил себя…

Она собралась что-то сказать, но он заговорил первым.

– Госпожа… тебе известно, что я пятнадцать лет был вигилом? Я усмирял огонь, усмирял людей. Какие-то битвы я выиграл, в каких-то потерпел поражение. Ты не поверишь, если я расскажу тебе о том, каким смертоносным, каким разрушительным может быть огонь, когда почувствует свою власть. Если мы с моими ребятами поспевали на место, когда он еще не набрал силу, мы запросто могли с ним справиться. Для нас это было, как поссать на костер… – Он приоткрыл глаза и покраснел, вспомнив, с кем разговаривает. – Прости, госпожа, не сдержался…

– Ничего страшного, Невий. В конце концов, мы ведь в твоих покоях. А я слышала выражения и похлеще.

– Да, мы все чего только не слышали…

Невий пил вино так, будто весь день ждал, когда наконец наступит этот момент. Мессалина заметила, с какой жадностью он поглядывает на кувшин. Ее приход нарушил ритуал, который каждый вечер соблюдал этот приученный к дисциплине мужчина. Она не удивилась, когда Макрон встал с дивана, чтобы заново наполнить свою чашу.

Он взял со стола кувшин и принес к дивану. К этому времени он заметно успокоился. Мессалина видела, как расслабилась его до того напряженная шея.

– Но другие пожары, – продолжил Невий, – были как крысы. Если нас вызывали слишком поздно или мы действовали слишком медленно, они забирались на балки и карнизы. И нам ничего не оставалось – мы брали длинные шесты и обрушивали стены прямо на улицу. А однажды огонь сумел пробиться внутрь. Понимаешь? Мы могли целый день тушить пожар песком, все без толку. Был случай, когда он распространился по нескольким крышам, а внизу ничего не тронул. Люди выглядывали из окон и не могли понять, зачем мы вообще заявились в их район. А огонь все распространялся, и, только когда они увидели поднимавшийся к небу дым… они все поняли, но было уже поздно.

Невий допил вторую чашу. Мессалина заметила, что его зубы немного потемнели от вина. Чашу он держал более уверенно, чем вначале, но казалось, что теперь руки его действуют сами по себе, выполняя желания префекта, пока он говорит.

Мессалина не понимала, как использовать этот его плавный переход из трезвого состояния в опьянение. Трезвый мужчина не всегда менее опасен, чем пьяный, но в трезвом состоянии он хотя бы учитывает приводимые доводы и реагирует на угрозы. У Мессалины неприятно похолодело в груди.

– Тогда префектом преторианцев был Сеян, – сказал Макрон.

Он допивал уже третью чашу, и речь его становилась невнятной. Ежевечерний ритуал винопития давно стал частью его жизни, и префект не мог отказаться от многолетней привычки даже в присутствии жены императора. Мессалина это понимала. Она посмотрела в сторону открытой двери. Пока еще можно было уйти…

– Когда Тиберий узнал о том, что Сеян возводит сам себе статуи и устраивает в городе празднества в честь своего дня рождения, как будто это он правит Римом, старик вернулся домой с налитыми кровью глазами. Госпожа, я видел, как начинался тот пожар. Невидимый огонь полз по крышам, пока мы все спали.

– Но ты проснулся, Невий. Тиберий тебя разбудил, чтобы ты сместил Сеяна.

– Я видел, как его тело растерзала толпа. Я и сейчас, стоит лишь закрыть глаза, вижу это, госпожа. Меня послали в его дом, за его женой и детьми…

Мессалина с ужасом увидела, что в глазах префекта заблестели слезы.

Некоторых мужчин от крепкого вина клонит в сон. Некоторые начинают смеяться без всякой на то причины или хотят сразиться со всем миром. Невий Макрон был из тех, кто, напившись, начинает рыдать и каяться в старых грехах.

– В те дни было много жестокости, госпожа, – продолжил он, покачивая чашу с вином в одной руке.

Язык у него начал заплетаться, но зато теперь Мессалина чувствовала себя рядом с ним в большей безопасности, чем в начале разговора.

– Огонь разгорался, понимаешь? И когда Тиберий умер… это было большим облегчением.

Невий пристально посмотрел на Мессалину, как будто она что-то ему сказала, а он не расслышал. Тогда она потянулась к нему и похлопала по руке. Но префект все продолжал вспоминать.

– В одно утро я подумал, что в мире воцарился порядок, детские голоса в голове умолкли, и я больше никогда не буду их слышать. Гай Цезарь будет править, а я буду жить достойной жизнью. – Невий хмыкнул, как будто сам удивился своей наивности, и покачал головой. – Я ошибался. Огонь полз по карнизам, и никто из нас не мог его оттуда сбросить. За эти четыре года я повидал крови больше, чем за всю свою прежнюю жизнь. Понимаешь? Ты ведь была там, госпожа. Ты ведь была там и знала. Если не обо всем, то о чем-то наверняка знала. Ты же видела, что творилось на пирах и во время всех этих игрищ. Это был тартар, госпожа, он поглотил нас всех.

По щекам префекта покатились слезы. Мессалина не понимала, как ей остановить его воспоминания, которые все больше походили на покаяние. Она пришла сюда за помощью, а в результате вынуждена была слушать человека, который действительно страдал.

– В своей жизни я совершил много проступков, за которые мне стыдно, – тихо сказал Невий. – Грехи мои столь велики, что я даже не надеюсь, что когда-нибудь буду прощен. И я приму смерть солдата, в этом я не сомневаюсь… когда все это станет совсем уже невыносимо. И когда я это сделаю, уверен, я услышу, как эти детские голоса зовут меня. Сеян был дураком, но его дети… они были невинными.

– Ты верный человек, – тихо, едва ли не шепотом, сказала Мессалина.

Она не ожидала, что, придя сюда, встретит человека настолько сломленного и настолько одинокого, что нескольких чаш вина хватило, чтобы он стал изливать ей душу. Надо было как-то пробиться через эти его мучительные воспоминания и нащупать нить, потянув за которую она еще может спастись.

– Все имеет свою цену, – сказала Мессалина. – А когда отдаешь свою честь в руки тех, кто этого не заслуживает, всегда приходится расплачиваться. Тиберий не мог стать достойным правителем Рима, теперь ты это знаешь. А Сеян был слишком тщеславен и глуп, чтобы понять, к чему могут привести его действия. И Тиберий, естественно, выступил против него! Пример, который он подал, у любого вызовет содрогание. Он бы и сейчас правил, если бы его плоть не начала гнить и не восстала против него.

– В конце он кричал от боли, – пробормотал Макрон так, будто насладился этим воспоминанием.

У Мессалины округлились глаза, но она взяла себя в руки, стараясь ничем не выдать охватившее ее волнение.

Он был там!

И все же Макрон был не так прост. Мессалина заметила, как он на нее посмотрел и, словно отвечая на ее немой вопрос, пожал плечами. Да, он был пьян, но она по глазам видела, что он все понимает и ведет свою игру.

– Надеюсь, он страдал, – тихо сказала Мессалина. – Он заслужил мучительную смерть. И надеюсь, Калигула на себе испытал, пусть не в полной мере, те унижения, которым подвергал меня… и еще тысячи римлян. Эти чудовища пали, Невий. Их огонь погас, от них остался только пепел и горькие воспоминания. Но эти чудовища ушли. Теперь может возвыситься другой правитель. Солнце снова взойдет над Римом. И наступят новые времена.

Макрон вздохнул и сжал пальцами переносицу.

– Госпожа, я не дурак. Я знаю, чего ты от меня хочешь. Попытался объяснить, почему не могу тебе помочь. Ты понимаешь? Я видел слишком много пожаров, что вышли из-под контроля. Я видел… слишком много крови, слишком много боли. Ты даже представить себе не можешь…

– Я многое могу себе представить, Невий. У меня сын, который будет править после Клавдия, мой сын станет императором. А мой муж… Клавдий сейчас – это Тиберий, понимаешь? Он отстранит меня от себя, а когда отстранит – это будет конец. Я превращусь в жену Сеяна. – Мессалина придвинулась ближе к префекту и коснулась его руки. – Но этого можно не допустить. Пока сын растет, я могу стать временным правителем Рима. С таким префектом, как ты, с твоими преторианцами я бы могла вернуть Риму мир и достоинство.

– Госпожа, прошу…

Невий попытался встать с дивана, а Мессалина схватила его за руку, боясь, что он сразу ее отбросит. Она слишком далеко зашла. Сказанного не воротишь. Если он доложит обо всем, что она ему здесь наговорила, ее могут осудить на смерть. Нельзя было отступать, надо было продолжать давить на него… Но она видела, что он превратился в каменную стену, которую ей ничем не пробить.

– Мессалина, – грубовато обратился к ней префект немного осипшим от вина голосом, – мы с тобой выжили при этом дворе, выжили в этом городе при трех правителях. Понимаешь меня? Это как пожар на карнизах. Мы не можем это контролировать. Мы думаем, что можем, но это не так! Этот невидимый огонь и сейчас горит, и я не стану снова его тушить, кто бы меня об этом ни просил. Цена слишком высока. А теперь, прошу, оставь меня наедине с моим вином. Я никому не расскажу об этом разговоре. Это все, что я могу для тебя сделать. Считай, что я оглох и не слышал, как ты сегодня рисковала моей жизнью, да и своей тоже.

– Если бы у тебя была возможность заговорить с женой Сеяна в ночь, перед тем как ее выволокли из дома на улицу, что бы ты ей сказал? – холодно спросила Мессалина. – Чтобы она оставила тебя наедине с твоим вином? Что никакого огня нет, что она вскоре не превратится в пепел?

– Я не в силах тебе помочь, – сказал Невий и встал, несмотря на все попытки Мессалины удержать его сидящим на диване.

Его ноги были очень сильными. Она покачнулась, и он протянул руку, чтобы не дать ей упасть.

– Прости. Мне правда жаль. И мой тебе совет – не давай мужу повода причинить тебе вред.

– Для этого уже слишком поздно.

Она стояла перед ним беспомощная и напуганная, с покрасневшими глазами.

Пока Клавдий был в походе, она успела побыть свободной. Она могла с песней на устах проходить через трибуны Театра Помпея. А когда поняла, что за ней следят, словно в ледяную воду упала. Только один человек мог пожелать, чтобы за ней следили, – это был император. Она подарила Клавдию сына. И теперь он в ней больше не нуждался.

Мессалина оставила Макрона наедине с его пьяными слезами. Еще один сломленный человек на Палатине. В Риме, несомненно, таких было с избытком.