Галера то взмывала, то устремлялась вниз, разбивая серые морские волны. Бледная и измученная Агриппина свесилась с кормы. Единственным утешением для нее было то, что рядом с ней в таком же состоянии находился Клавдий. Его тоже надежно привязали к поручням, чтобы он не свалился за борт. Из-за морской болезни лицо его приобрело серо-зеленый оттенок. У Агриппины не было возможности узнать, до какой степени она сама похожа на труп, а потом ее и вовсе перестало это волновать.

Луций, конечно же, презирал слабость во всех ее проявлениях. Он считал, что состояние матери свидетельствует о слабости ее воли, и попросил ее не позорить его перед командой галеры. Ей было горько слышать такие слова от сына, и рвота, которая подступала к горлу всякий раз, когда она пыталась что-нибудь съесть или даже просто попить, тоже была горькой. Хорошо еще, что у Луция хватало ума держаться подальше от императора, который страдал от того же недуга. Мальчишка наблюдал за состоянием обоих, но едкие замечания делал только матери.

Клавдий запланировал на галере обогнуть Испанию и по морю прибыть к северным берегам Галлии. Он заранее показал Агриппине подробные карты с изящно проложенным маршрутом. Но в процессе продвижения по этому маршруту выяснилось, что реальность разительно отличается от любых карт. Агриппина и предположить не могла, что мир окажется бескрайним. Они бесконечно долго плыли вдоль гористых берегов, и на склонах не было видно никаких селений, лишь изредка Агриппина замечала одинокую пастушью хижину или могла разглядеть резвящихся зайцев.

Ее уверяли, что поход по морю продлится не больше двух месяцев. Дорога по суше заняла бы в три раза меньше времени, но Клавдий не любил ездить верхом. Когда Агриппина вспоминала об этом, всегда еле сдерживалась, чтобы не проклясть его имя.

Агриппина посмотрела за корму, где еще две галеры боролись с волнами. Ветер усиливался, на судах подняли паруса и убрали весла. Казалось, идет нескончаемая морская битва между командами галер и штормовыми ветрами. В штиль переходили на весла, но это был изнуряющий труд. Попутный ветер дарил передышку, если только не становился слишком свирепым. Когда ветер набирал силу, паруса убирали, и гребцы старались как можно быстрее увести галеру в ближайшую бухту, чтобы на спокойной воде переждать шквалистый ветер.

Она стояла с закрытыми глазами и глубоко дышала. Ее больше не волновало, убраны весла или нет, подняты паруса или опущены, обращать ли внимание на стоны Клавдия. То, как они с ним сейчас выглядели, грозило напрочь сокрушить хрупкое чувство, которое только начало зарождаться между ними в Риме.

Император свесился за борт, и Агриппина могла видеть только его блестящую от пота и морских брызг лысеющую голову. Клавдий был решительно настроен лично принять участие в спланированном им походе и хотел выступить вместе с элитными легионами, которые по его приказу были собраны на северном побережье Галлии. Агриппина считала, что он стал одержим этой идеей, но при этом прекрасно понимала, что им движет. До восхождения на престол Клавдий всю свою жизнь был объектом насмешек для других мужчин, и этот поход был его ответом всем тем, кто когда-то считал его бесполезным заикающимся дураком. Он хотел, чтобы Агриппина присутствовала при его возвышении.

Когда Агриппина узнала, сколько галер и легионов участвует в рейде Клавдия, это произвело на нее огромное впечатление. Она невольно вспомнила свое походное детство, когда ее братья носились по лагерям легионеров в точности так же, как сейчас Луций бегал по галере. Ее отец командовал легионами, а братья были готовы вступить в драку с любым, кто косо на нее посмотрит. С ними она всегда чувствовала себя в полной безопасности. Но продлилось это недолго. Отец умер, почти наверняка был отравлен. Мать избили так, что она лишилась глаза, и отправили в изгнание. С тех пор Агриппина больше не чувствовала себя в безопасности, как в детстве.

Высокий голос затянул традиционную песню, помогавшую гребцам поддерживать ритм, но Агриппина не могла понять, откуда она доносится. Пел, конечно, Луций. Агриппина, прищурившись, посмотрела наверх.

Они подошли ближе к берегу, здесь море было заметно спокойнее. Галера уже не так раскачивалась, и Агриппина почувствовала себя значительно лучше. Она повеселела, и даже мрачные воспоминания о Понце, о плавании в изгнание и обратно не могли испортить ей настроение.

Наконец она отыскала взглядом сына. Этот крепыш загорел так, что тело его стало коричневым, словно было выточено из полированного дерева. Луций забрался на единственную мачту. Паруса были спущены, и он, как берберская обезьянка, взобрался по канатам. Команда галеры полюбила мальчишку. Это были суровые мужчины, вне зависимости от того, работали ли они на веслах или носили доспехи и оружие и отвечали за безопасность императора. И все же они не могли сдержать улыбки и даже смех, когда наблюдали за тем, как этот бесстрашный мальчишка лазает по рангоуту. Члены команды по очереди подходили к Агриппине, чтобы сказать, что таким сыном можно гордиться… А она была в состоянии только склоняться над поручнями и смотреть на бесконечно сменяющие друг друга волны.

Луций запел. Агриппина прикрыла глаза ладонью: он сидел слишком высоко на мачте, чтобы она могла до него докричаться. Возможно, это была одна из причин, по которым он туда забрался, – всегда можно притвориться, будто не услышал, как зовет мать. Агриппине ничего не оставалось, кроме как улыбнуться.

Когда Луций спустится, мужчины будут трепать его по волосам и похлопывать по плечам. Кто-нибудь поделится с ним куском черствого хлеба, потому что этот мальчишка всегда голодный. Они могли проявлять симпатию к Луцию, чтобы снискать расположение его матери или даже императора, но Агриппина так не думала. Луций умел ладить с солдатами. Суровым мужчинам, для которых не было разницы, кому перерезать горло – барану или врагу, действительно нравился улыбчивый малец. Он хотел знать все об их ремесле и задавал тысячу разных вопросов.

Агриппина подумала, что Луций – это такой мужчина в миниатюре: он выпячивает губу, когда недоволен; стоит, опустив руки с крепко сжатыми кулаками, когда ему бросают вызов. Преторианцам это в нем нравилось. Один даже подарил Луцию маленький нож. Мальчик заточил его до остроты бритвы и вырезал свои инициалы по всей галере.

Агриппина посмотрела на Клавдия. Возможно, даже к лучшему, что император пока не мог думать ни о чем, кроме своей морской болезни. Она хотела, чтобы ему понравился Луций. Но из всех мужчин на галере ее ученый дядя был единственным, у кого ее сын вызывал раздражение.

Они приближались к широкому галечному берегу, за которым поднимались зеленые холмы. За пределами бухты море было серым, с белыми барашками волн. Весла ритмично погружались в воду и снова появлялись над поверхностью. Агриппина на слух поняла, что гребцы ускорились.

Кто-то свистнул Луцию, чтобы он спускался, но мальчик пропустил сигнал мимо ушей. Берег приближался короткими скачками. Агриппина замахала сыну, чтобы он крепче держался, но было уже поздно. Она изо всех сил вцепилась в поворотный руль. Галера врезалась в берег. Это было не то столкновение, которого она ожидала. Острый киль, рассекая гальку, отбрасывал ее назад. Галера задрожала, некоторые попадали с ног. Но тяжелый корабль из дерева и бронзы, да еще с сотнями людей на борту, неуклонно двигался вперед, и даже берег мог его только замедлить.

Ошеломленная Агриппина наблюдала за тем, как галера все выше и выше поднималась на берег, пока наконец не остановилась. На мгновение воцарилась тишина, а потом раздался громкий скрип, и галера начала накреняться. Преторианцы, гребцы и вся команда торжествующе завопили, только когда поняли, что галера не завалится на бок и не выбросит их всех на берег.

Клавдий жестом приказал отвязать себя от поручней. Он откинул волосы со лба, и Агриппина увидела, что оттенок его лица снова стал нормальным.

Он заметил, что она вопросительно на него смотрит, и мрачно кивнул в ответ.

– Здесь есть д-дорога, ведет на север. Решил, она п-послужит моей цели лучше, чем галеры. П-пока доберемся, разомнем ноги, а т-там возьмем лошадей. Не сомневаюсь, так б-будет быстрее, чем морем.

У Агриппины нашлось что сказать в ответ, она даже не подбирала слова.

– Признаюсь, конец этого плавания – большое облегчение для меня. Я вижу, что ты снова полон сил, а вот у меня желудок еще бунтует. Не думаю, что выдержала бы еще неделю на борту, о двух месяцах я даже не говорю.

Слова Агриппины заставили Клавдия мгновенно забыть о том, что он все плавание был привязан к поручням на корме.

Он широко улыбнулся:

– Я рад, что смог облегчить твое п-положение, Агриппина. Какой смысл быть императором, если мир не п-подчиняется моим приказам?

Агриппина кивнула. Клавдий не был внешне привлекательным или физически сильным мужчиной. И насколько могла судить Агриппина, храбрецом он тоже не был. Однако при этом Клавдий проявлял непомерное тщеславие. Просто невероятно. Казалось, он ожидал, что она поверит в его обоснование выбора этой бухты из-за близости к какой-то там дороге. Но Агриппина продолжала улыбаться. Если она чему-то и научилась в своей жизни – так это льстить власть имущим. Клавдий мог быть безжалостным, но он не Тиберий.

Усилившийся ветер начал трепать мокрое платье Агриппины, она задрожала от холода. Дядя не был таким, как ее брат, который, обезумев от горя и пережитых в юности ужасов, превратился в настоящее чудовище. Клавдий подошел к Агриппине и сам стал развязывать узлы на веревке, которая все еще не давала ей двинуться с места. Узлы покрылись соленой коркой, но у Клавдия были тонкие проворные пальцы ученого мужа, и он отлично справился.

В знак благодарности Агриппина дважды легонько погладила его по предплечью.

Он счастливо улыбнулся:

– Отсюда д-до Лугдунума[10] неделя пути, не больше. Мы высадились в п-прекрасном месте, Агриппина. На востоке – высокие горы. Когда д-доберемся до дороги, я найду для т-тебя карету, дорогая. И вы с Луцием сможете отдохнуть.

Императора с племянницей с помощью лестниц и канатов аккуратно опустили на берег, где их уже ожидали преторианцы.

Луций слез с мачты. Он запыхался и был в полном восторге от всего, что пережил и увидел. Мальчишка улыбался во весь рот и без умолку болтал. Агриппине захотелось его придушить, но даже Клавдий, слушая сорванца, улыбался… хотя, возможно, улыбался он потому, что его наконец больше не тошнило.

Агриппина оглянулась на три приставшие следом за ними к берегу галеры. Люди спокойно, в строгом порядке выгружали снаряжение на берег.

– Галеры поплывут дальше без нас? – спросила она Клавдия.

Император кивнул:

– Я переговорю с капитанами, д-дорогая. Они встретят нас на б-берегу Галлии. Чтобы п-переправиться через пролив, мне потребуются все суда д-до единого.

Агриппина постаралась не показать, как она разочарована. Она любила лошадей, но путешествие, которое по милости Клавдия ей предстояло, наверняка будет пыткой по сравнению с плаванием на галере, и плевать на бунтующий желудок. Она была уверена, что еще день-два, и желудок бы унялся. А Клавдий смотрел на нее и ждал, когда она что-нибудь скажет.

Но обсуждать или возражать было нечего. Ее место рядом с императором, и чем ближе, тем лучше.

– Я так рада снова ступить на сушу, – сказала она. – Думала, умру на этой галере.

– Да, женщины бывают д-довольно хрупкими, – заметил довольный собой Клавдий. – Но я о тебе п-позабочусь. Ты в этом п-походе под моей опекой. В конце концов, ты – м-моя семья.

Агриппина улыбнулась, а сама попыталась представить, сколько бы времени прошло, прежде чем одна только ее болезнь заставила бы Клавдия изменить проложенный им же самим маршрут.

Она протянула руку и в который уже раз коснулась его плеча:

– Тогда вперед, показывай дорогу.

Но, несмотря на свой же призыв, Агриппина первой зашагала вверх по берегу, оставив Клавдия позади.

– Луций! – не оглядываясь, позвала она сына. – Догоняй! Нас ждет… великое приключение.

Последнюю фразу Агриппина процедила сквозь зубы, как будто обращаясь к самой себе. Во рту появился сладковатый привкус, и она чуть не сплюнула.

* * *

К заходу солнца было восстановлено некое подобие порядка. Следом за Клавдием на берег высадились две когорты преторианцев, тысяча человек его личной охраны. Все они маршировали в направлении дороги так, словно хотели сравнять с землей и подчинить себе прибрежные дюны.

Далее в разных направлениях были посланы гонцы с вестью о прибытии императора в Галлию и приказами доставить в его месторасположение лошадей и припасы. Помогло то, что они высадились на заселенной территории империи. Дальше Галлии римской провинцией была только Испания.

Дороги здесь были хорошими, с дренажными канавами вдоль обочин. Через каждые двадцать пять миль были организованы перевалочные римские пункты. По пути можно было заехать в небольшие, но вполне приличные поселения или города, чтобы пополнить припасы.

Агриппине предложили на выбор несколько лошадей, и она взяла малорослую. Эта маленькая выносливая кобылка могла скакать весь день напролет и, казалось, не знала усталости. Но когда мать предложила Луцию сесть у нее за спиной, он закатил такую истерику, что ей стало за него стыдно. Даже некоторые преторианцы покраснели, но ему было уже все равно. После такого позора Агриппина готова была отправить сына пешком через всю Галлию. Но Клавдий предложил Луцию мерина, поменьше других в холке, и Агриппине ничего не оставалось, кроме как с улыбкой принять предложение императора.

Луций весь следующий день настороженно наблюдал за матерью (уж он-то знал ее лучше императора) и вел себя хорошо, потому как прекрасно понимал, что мать при первой же возможности с удовольствием надает ему подзатыльников или еще чего похуже.

Если у Агриппины и были вопросы, почему Клавдий решил отправиться в поход морем, а не по суше, они отпали, как только она увидела его верхом на лошади. Клавдию, разумеется, подобрали самую смирную лошадь, из породы тех, что обычно запрягают в кареты. Но он все равно смотрелся в седле, как тюфяк с соломой, и почти не правил, то есть кобылка даже успевала на ходу пощипать травку, а император, когда она наклоняла морду, рисковал свалиться на землю.

Агриппина, глядя на этого жалкого наездника, всякий раз кривилась, но справедливо полагала: это лучше, чем целыми днями любоваться тем, как он блюет за борт галеры.

Император не был привычен к долгим переходам, и преторианцы быстро усвоили, каким должен быть распорядок на долгом марше. Каждый день в одно и то же время они устраивали привал, словно их ноги и желудки не позволяли продвинуться ни на шаг дальше. Провиант покупался на перевалочных пунктах. Но были варианты и попроще – вперед посылали разведчиков, которые добывали кур или кроликов, пока остальные шли маршем по дороге.

Агриппина же считала, что они неплохо проводят время. Проехав три дня верхом, она решила, что лошадке пора отдохнуть, и оставила ее на одном из перевалочных пунктов.

Вторая лошадь была постарше и очень спокойная, а вот Луцию досталась норовистая, которая не собиралась его слушаться. Если мальчик хотел, чтобы лошадка перешла на шаг, она выбирала рысь, а если пускал ее рысью – скакала галопом. Всякий раз, когда все съезжали с дороги поесть или поспать, лошадь мчала его куда-то вдаль, и возвращались они только спустя несколько часов. Тогда Луций спрыгивал на землю, брал двумя руками поводья и привязывал своенравную кобылку к какому-нибудь молодому деревцу. Он, конечно, превращал все это в игру и просил приятелей-преторианцев за ней присмотреть. Агриппина хмурилась, когда Луций так делал. Ей не нравилось, что он использует близость к императору для достижения своих целей.

Но больше всех за время перехода на север изменился сам Клавдий. Он по-прежнему плохо держался в седле и вообще испытывал неудобства, когда ехал верхом. Агриппина даже услышала, как он попросил у одного из старших офицеров мазь для снятия боли. Однако главная перемена была не в его физическом состоянии, а в том, как он держался с другими.

На римской дороге он снова словно бы превратился в ступицу колеса. К их группе постоянно подъезжали гонцы с разных направлений: одни их нагоняли, другие ехали навстречу. Эти невысокие худощавые мужчины с суровыми лицами скакали к императору по нескольку дней, при каждом удобном случае меняя лошадей. Император больше не был один. На суше у него снова появилась возможность руководить походом, получать донесения и рассылать приказы, чего на галере он был лишен.

Однажды вечером на шестой день их перехода Агриппина заметила, что Клавдий решил прогуляться. Она подозревала, что он, когда отходил от стоянки, пользовался гусиным жиром. Луций как-то шепнул ей, что один из преторианцев говорил, что император страдает от геморроя. Солдаты не следили за языком в присутствии мальчишки, как следили бы в обществе женщины, и это раздражало Агриппину. Но, так или иначе, в последнюю неделю у нее не было возможности побеседовать с дядей наедине. Воспользовавшись случаем, Агриппина хотела напомнить ему, что она рядом.

– Клавдий! – окликнула она императора.

Он обернулся и немного скривился, но Агриппина сделала вид, что ничего не заметила. Свой зад он может смазать и попозже.

– Дядя, могу я немного с тобой прогуляться? Сегодня такой чудесный вечер.

– Конечно, д-дорогая.

День действительно выдался жарким, и вечер принес долгожданную прохладу.

Агриппина, взяв Клавдия за руку, услышала, как у него в сумке звякнул горшок, но снова притворилась, что ничего не заметила.

– Как идут приготовления? – спросила она и сама на себя разозлилась.

На самом деле ее это совсем не волновало.

Император же начал отвечать с видимым удовольствием:

– Д-умаю, все идет как надо. Скорее бы добраться до Лугдунума, очень хочется п-принять ванну. Конечно, до побережья еще д-далеко… очень далеко. Признаю, эти дни тяжело мне д-дались. – Клавдий искоса посмотрел на Агриппину, желая увидеть, какой будет ее реакция. – Мечтаю отдать приказ о н-наступлении, увидеть, как ч-четыре легиона ринутся в бой. Д-двадцать тысяч воинов, Агриппина.

Ее как будто это не впечатлило, и он продолжил:

– И еще вспомогательные в-войска – сирийцы, греки, фракийцы – это еще двадцать тысяч. А если считать с оружейниками и к-кузнецами, это будет армия в пятьдесят тысяч человек.

– И все ждут твоего приказа, – подхватила Агриппина, понимая, чего он хочет от нее услышать.

Клавдий с довольным видом закивал:

– Солдаты, лошади, колесницы, г-галеры – все ожидают моего п-прибытия, ждут, когда я п-появлюсь перед ними и опущу руку. Агриппина, я т-там на побережье построил целый г-город. К-кормил их, одевал всю зиму и ждал весны, чтобы отдать п-приказ форсировать пролив. Поверь, это будет г-грандиозное зрелище. И мы завоюем эти земли. В Британии плодородная ч-черная земля, моря, п-полные рыбы и устриц. Они уже с нами торгуют, но я п-покорю их и сделаю провинцией Рима. Эта земля будет нас к-кормить, Агриппина, их рабы б-будут работать на наших рудниках и п-прислуживать в наших домах в Риме, Афинах, Иерусалиме. Новые земли, новые богатства…

Клавдий умолк и посмотрел на Агриппину так, будто не был уверен, стоит ли продолжать. Она улыбнулась и погладила его по плечу. Он выдохнул.

– Возможно, новый т-титул, Агриппина. Твой отец, мой б-брат… Сенат оказал ему великие п-почести. После того как он одержал п-полдюжины побед в тех землях с их непокорными п-племенами, они даровали ему агномен Германик… – Клавдий снова умолк, предаваясь воспоминаниям. – И он, насколько я п-помню, был этому рад. О, как же я т-тогда ему завидовал! Для всего мира мой б-брат стал Германиком, это имя возвеличило его. Сенат сделал его п-проконсулом Германии и Галлии, поставил его во г-главе шести легионов. Он одержал п-победы в битвах, которые никогда не будут забыты, и объявил эти т-темные леса территорией империи. Уверен, если бы он б-был жив, он бы стал императором. Клянусь Юпитером, я любил… я любил его. Я равнялся на него, Агриппина.

– Да, я была тогда маленькой девочкой, но я помню, – тихо сказала она.

Лицо Клавдия омрачилось, и ей было непонятно почему.

– Ты п-похожа на свою мать, Агриппина. У тебя ее имя, ее внешность. А в-вот сходства с ним я не нахожу.

Неужели он все еще завидовал брату? Если да, это разочаровывало.

Дальше они шли молча. Когда вышли на каменистую тропу, Агриппина, что было вполне естественно, перестала держать Клавдия за руку. Но он снова к ней потянулся, и Агриппина сделала вид, что этого не заметила.

– Если он смог п-получить агномен Германик, возможно, у меня тоже п-получится… – сказал он и, когда Агриппина к нему повернулась, продолжил: – Если кампания завершится удачно, я могу… Называть имя, когда оно еще не заслужено, – плохая п-примета?

– Я так не думаю, – ответила Агриппина, хотя на самом деле это было именно так. Но она хотела услышать, что он скажет дальше.

Клавдий, довольный собой, кивнул.

– Тогда – Британник, – изрек он, и Агриппина заметила, что он перестал заикаться. – Если я смогу завоевать и удержать в своей власти Британию, я в честь этой победы дам сыну имя, достойное императора.

– То есть не себе?

Клавдий махнул рукой. Увидев, как он это сделал, Агриппина поняла, что заикание вернулось.

– Я д-далеко не молод, и я император. А вот сын б-будет с гордостью носить это имя и в п-полной мере насладится тем, что оно ему п-принесет. Имя, завоеванное в великой битве, Агриппина! Оно б-будет связано с доблестью, со славой… с оловом, с рабами и устрицами! Ну разве не п-прекрасная… п-п… п-перспектива?

Агриппина похлопала его по плечу, как бы давая возможность отдышаться, – она видела, как он расстроился из-за своего заикания.

– Да, – согласилась она, – просто прекрасная.

Император начал переминаться с ноги на ногу. Муж Агриппины, Барбо, порой жаловался на геморрой. Говорил – чешется, как амбиции. Такое сравнение было для него вполне типичным. Агриппина почувствовала соблазн вынудить императора продолжать беседу, пока у него зудит зад и он не может смазать его гусиным жиром. Ей была неприятна мысль о том, что сын Клавдия станет императором и будет удостоен агномена, как был удостоен ее отец агномена Германик. Клавдий был прав – ее отец должен был быть принцепсом Рима. Его дети должны были носить пурпурные тоги и золотые лавровые венки! И она, Агриппина, единственная среди них уцелела, весь мир должен был лежать у ее ног.

А вместо этого она здесь, где-то посреди Галлии, уставшая, со стертыми ногами вынуждена улыбаться этому лысеющему заике, ниже ее ростом, который не способен ни вынести качку на море, ни ездить сносно верхом. Она почти слышала, как боги смеются над ней, и это ей совсем не нравилось.

– Я, п-пожалуй… п-помолюсь тут немного, – сказал Клавдий. – В уединении. На обратном п-пути тебе ничего не грозит. Мои п-преторианцы контролируют тут все т-тропинки.

И он снова начал переминаться с ноги на ногу, явно поджимая зудящий зад.

Агриппина быстро преклонила колено и оставила императора наедине с его горшком. Отойдя на более или менее приличное расстояние, она услышала его стоны, и ее аж передернуло, когда она представила себе эту сцену.