Когда Клавдий стал императором, обстановка в личных покоях кардинально изменилась. Ни Тиберий, ни Калигула не интересовались историей или письменным словом. Они предпочитали более чувственную обстановку, начиная от полированного камня и до пляшущих языков пламени. Все это никуда не делось, но теперь столы были завалены свитками и стопками сшитых листов пергамента. Это сводило прислугу с ума. У Клавдия была привычка оставлять рукописи открытыми в том месте, где он закончил читать. Если, вернувшись, император обнаруживал, что рукопись закрыта или еще хуже – убрана в огромную стопку других, он злился так, что начинал кричать и топать ногами. Агриппине казалось странным, что он не в состоянии найти то, что ищет. Если она была рядом, Клавдий мог почти жалобно спросить – не видела ли она его Ливия, или «Завоевание Галлии», или собрание трагедий Эсхила. Должно быть, как только он выпускал манускрипт из рук, так сразу терял его.

Агриппина, тихо напевая что-то себе под нос, сменила позу и пошевелили босыми ступнями, сидя на ковре, который привезли из далекой провинции. Босым ногам было тепло, каменный пол подогревался с помощью каких-то странных и непонятных для Агриппины труб. В Риме много чудес, и она знала, что Клавдий плохо переносит холод и все время мерзнет, как, впрочем, и она. Наверное, это было у них в крови.

Сидела она у ног императора, как и подобает римской матроне, подобрав под себя голени. Звук детских голосов обычно ее раздражал, но она поймала себя на том, что улыбается, глядя на то, как дети играют и смеются. С недавних пор она перестала предупреждать Луция, что надо хорошо себя вести. К маленькому Тиберию он был равнодушен, а вот его кузина Октавия ему нравилась. Дочь Клавдия была на два года младше Луция. Очаровательная толстушка всегда хихикала над всем, что бы он ни делал, желая ее позабавить.

За окнами уже начинало темнеть. Агриппина видела силуэты преторианцев, которые, словно бронзовые статуи, часами стояли на своих постах на дорожке, обеспечивая безопасность императора.

Клавдий так и не нашел тех, кто подослал наемных убийц к ее сыну. Но она не стала бы винить его в том, что он не предпринимал усилий для их поисков. Две таверны, когда появились подозрения, что там встречаются члены какой-то тайной гильдии ножей, были превращены в руины. Агриппина припомнила, что в подвале одной из этих таверн обнаружили святилище какого-то чужеземного бога с деревянным крестом на стене. В любом случае это послужило хорошим предупреждением. Император и его семья выше мелочной политики и мести. К ним нельзя прикасаться под страхом полного разрушения.

Агриппина посмотрела на Клавдия, который медленно разворачивал свитки, словно заучивая отдельные строки наизусть. Увидела, что он снова щурится. Временами он и вовсе закрывал глаза и начинал тереть переносицу. Нетрудно было догадаться, что скоро он пожалуется на головную боль и отложит свитки.

Она была уверена, что ему нравятся эти вечера, которые они проводят вместе. А началось все после похорон Итала, когда ее сын рисковал сломать себе шею только ради того, чтобы показать всем, что он сын своего отца. Как будто она могла позволить, чтобы ее сын стал вторым Барбо!

Агриппина нахмурилась, вспомнив тот день. Колесницу она приказала сжечь, и Луций пришел в такое неистовство, что ей даже стало за него страшно. Он ревел, рычал, вопил, выкрикивал грязные ругательства, которых, как она догадывалась, нахватался, пока общался с Италом, или слышал от слуг. Ничто не могло его утешить, он несколько дней отказывался с ней разговаривать. И тогда Клавдий сам предложил ей привезти Луция во дворец, чтобы мальчик поиграл с его детьми и, возможно, так быстрее позабыл о своем горе.

Сейчас Октавия забралась на Луция верхом, как на пони. Она держалась за его волосы, а он начал очень быстро бегать на четвереньках, да еще фыркал при этом, а малышка визжала от удовольствия.

Да, Клавдий оказался прав. Луций был упрямцем и все еще переживал потерю Итала, но ему нравился город со всеми этими людными улицами и вечерними огнями. Агриппина вынуждена была признать: в Риме он чувствует себя больше дома, чем в поместье. Видимо, в нем говорил голос крови, пусть и неприятно было об этом думать. Нет, мать может контролировать такие вещи. Сын был упрям, но ее воля сильнее, несмотря на все его вспышки гнева, которые, по сути, пока еще были детскими истериками.

По телу Агриппины пробежала легкая дрожь, хотя в зале не было холодно и она не испытывала каких-то душевных волнений. Но у резных колонн в противоположном конце зала мелькнуло движение. Это мог быть кто-то из многочисленной прислуги императора. Но Агриппина видела, как накануне Мессалина прибыла во дворец в зеленом платье и с сыном на руках. Вот и сейчас боковым зрением Агриппина заметила проскользнувшую за колоннами фигуру в зеленом и заподозрила, что Мессалина тайно за ними наблюдает.

Тогда Агриппина медленно и даже как будто лениво потянулась к Клавдию и легонько похлопала его по ступне. Он, как всегда при малейшем ее прикосновении, вздрогнул и будто бы смутился. Вероятно, такая реакция была следствием двух факторов: закон запрещал простым смертным прикасаться к императору, а он сам всегда несколько неловко чувствовал себя с женщинами. Агриппина взяла за правило каждый раз при встрече крепко его обнимать, прижиматься щекой к его щеке или целовать в ухо. Клавдий улыбался, когда она так делала, хотя и был удивлен.

– Я вот что подумала, – сказала Агриппина, – может, мальчикам пойдет на пользу, если мы в следующем месяце сводим их в амфитеатр? Говорят, там собираются затопить арену и устроить на воде большую битву лодок.

– Битву галер, дорогая, – поправил ее Клавдий. – Как я слышал, они будут в два раза меньше настоящих боевых.

Он посмотрел на Луция, который замер, прислушиваясь к их разговору. Дочь императора, внезапно перестав хихикать, сидела на мальчишке верхом, как кузнечик. А сын целеустремленно полз к ним с невероятно серьезным выражением лица.

Клавдий, глядя на них, фыркнул от смеха.

– Какая же мы славная маленькая семья, – сказал он. – Надо бы заказать фреску с таким сюжетом или гобелен. Может, так и назову: римское семейство.

– Полагаю, Мессалине будет что добавить по этому поводу, – непринужденно заметила Агриппина и рассмеялась, запрокинув голову, как будто находила эту мысль необычайно забавной.

Она обхватила себя руками за плечи и зевнула, как маленькая кошечка. Клавдий уже говорил, что у нее кошачья пластика, и теперь она видела, как он ей залюбовался. Он повторял, что Агриппина даже не сознает своего очарования. Она же считала, что он в некотором смысле наивен, как дитя.

– Что же касается этих галер… я бы хотел на них посмотреть, дорогая. – Он немного помолчал и закончил свою мысль: – Мне не следовало бы об этом говорить, но… ладно, я знаю, тебе можно доверять. В следующем месяце, если все пойдет как надо, меня в Риме не будет.

Клавдий наклонился ближе к Агриппине, совсем как ребенок, которому не терпится поделиться своим секретом.

– К вторжению в Британию уже практически все готово. Мы преодолеем тот серый пролив. А к берегам Галлии я отправлюсь на настоящих галерах, а не на тех, что будут показывать в амфитеатре. Моя армия ожидает, когда я дам команду подняться на борт. И это самая настоящая армия, Агриппина. Юлий Цезарь считал, что достаточно высадиться на берег и немного продвинуться вглубь тех земель. В его распоряжении были только записи греческого мореплавателя Пифея и разведчики, которые могли помочь его продвижению. У меня же имеются, естественно, записи самого Цезаря, а также сведения императорских картографов и архивариусов.

Агриппина старалась проявить интерес, хотя прекрасно знала, что Клавдий, если предмет его волнует, может говорить о нем часами, с легкостью приводя цитаты как на греческом, так и на латыни. Но она была уверена, что Мессалина на ее месте не стала бы скрывать, что ей скучно все это слушать, и поэтому сама слушала Клавдия, как Дельфийского оракула.

– Это просто непостижимо, – с придыханием прошептала она. – Новые земли, новая римская провинция.

– Великое множество рабов, олово. Есть свидетельства о рудниках по добыче золота на западе и о древних камнях. Белые лошади, олени, огромные медведи и волки размером с человека. Горы и широкие реки, Агриппина, все это будет нашим. Уверен, там нас ждет тысяча открытий. Но главное, мы – империя. Если я завоюю Британию, берег Галлии уже не будет нашей северной границей! Те острова – на самом краю мира, но я доберусь до них. Я сделаю то, чего не смогли сделать Тиберий и твой брат, Агриппина.

Она потянулась к его ноге и легонько погладила по лодыжке, прямо над сандалией. Клавдий от этого прикосновения покраснел.

– Знаю, все так и будет, – сказала она, встретившись с ним взглядом.

Он, конечно же, думал, что Агриппина даже не подозревает, насколько похожа на кошку с этими по-новому подведенными глазами. А на самом деле она разыскала того актера, который жил у Домиции Лепиды, чтобы он накрасил ее специально для этой встречи с Клавдием. И платье, которое сейчас было на ней, тоже было сшито так, чтобы привлекать внимание мужчин к ее формам. А ниспадавшие по спине длинные локоны должны были вызывать у мужчин мысли о ее необузданности и, соответственно, желание попытаться ее приручить. Но со стороны все выглядело совершенно естественно.

Агриппина почувствовала на себе особенный взгляд императора, но раздался звук тяжелых шагов по мраморному полу, и момент был упущен.

– Повелитель, позволь доложить – прибыл легат Авл Плавтий, – объявил распорядитель императора и поклонился.

Клавдий встал, не заботясь о том, что его свитки скатились на ковер.

Генерал строевым шагом приблизился к императору, преклонил колено и быстро поднялся.

Агриппина, глядя на него, подумала, что именно так и должен выглядеть настоящий полководец: загорелый, лицо в глубоких морщинах, седые волосы коротко подстрижены, и под мышкой зажат шлем с плюмажем.

– Мой повелитель, прости, что явился в такой час, – сказал легат и мельком взглянул на Агриппину и игравших на ковре детей.

– Мне хватает и короткого сна, друг мой, – сказал Клавдий.

Он похлопал генерала по плечу, а тот, если и подумал, что это странный жест для императора, не подал виду.

Клавдий поймал себя на том, что слегка давит на плечо Авла, направляя того к выходу.

– Ах да… Агриппина, не присмотришь за Октавией и маленьким Тиберием? Меня ждет тысяча дел, и надо принять тысячу решений, начиная с перевозки лошадей и заканчивая походными кузницами, а еще разобраться с ценами на ячмень, мед и мясо для моих людей.

Он мог бы продолжать и дальше, но Агриппина с улыбкой остановила его, подняв одну руку с раскрытой ладонью.

– Я за ними присмотрю. Не беспокойся, Клавдий.

Император кивнул и, продолжая разговор с генералом, направился к выходу.

Оставшись одна, Агриппина гадала: подойдет ли эта женщина еще ближе? Во всяком случае, она на это надеялась.

В последние месяцы Мессалина вела себя крайне осторожно, как будто сумела развить чутье на опасность… либо ее кто-то предупредил. Среди дворцовой прислуги всегда найдется тот, кто стремится улучшить свое положение и снискать покровительство власть имущих, нашептывая в нужные уши. В конце концов, Агриппина сама не раз этим пользовалась, поэтому была уверена в том, что и у Мессалины есть среди прислуги свои люди.

У нее за спиной послышались чьи-то шаги. Агриппина никак на них не отреагировала и начала щекотать пятки сына императора, вызвав его смех.

– Вижу, мой муж сегодня вечером задержал тебя допоздна, – сказала Мессалина.

Если она рассчитывала, что Агриппина, услышав ее голос, вздрогнет от неожиданности, ее ждало разочарование.

– Мессалина! А я гадаю, куда ты пропала?! Боюсь, Клавдия призвали дела империи. Он так много работает, а его чувство долга… думаю, он иначе и не может. Знаешь, когда мы были молоды, мой брат Нерон был таким же. Такие мужчины, как они, взваливают на свои плечи груз ответственности за весь мир, но всегда по доброй воле. Уверена, эта новая кампания закончится триумфом… Но, кажется, я сболтнула лишнего. Не смогла удержать язык за зубами.

Агриппина встала и постучала себя пальцем по губам, как будто запечатала.

Мессалина была моложе и немного ниже ростом. Всегда трудно по достоинству оценить красоту другой женщины, но Агриппина вынуждена была признать, что у Мессалины прекрасная кожа, а зеленое платье выгодно оттеняет ее темные глаза.

– Можешь не волноваться, что проболталась, – сказала Мессалина. – Муж делится со мной всеми своими планами.

Она понимала, что Агриппина дразнит ее, но вынуждена была парировать. Эта женщина, как оса, ужалит и летит дальше, как будто ничего не случилось. Сейчас Мессалина была с ней наедине, без Клавдия или слуг. Разве только дети могли услышать, о чем они говорят. Она взглянула на Луция. Этот крепкий мальчишка был занят тем, что пытался носом передвигать монетки по ковру и все время смеялся.

Мессалина скривила губы в улыбке:

– Вижу, твой сын продолжает исследовать окружающий мир. Слышала, он решил без спросу покататься на колеснице отца и чуть не сломал себе шею. Клавдий сказал, все могло закончиться очень плохо.

Эта колкость была слишком острой для женщины, подославшей в спальню ребенка убийц с вымазанными сажей ножами. Кровь Агриппины обратилась в лед, но она сумела заставить себя тепло улыбнуться.

– Луций стал любимчиком фортуны, – сказала она. – С того самого дня, когда остался жив, после того как в его кровать заползла огромная змея. Видишь браслет у него на руке? – спросила Агриппина и подозвала сына: – Луций, подойди ко мне. Пусть Мессалина посмотрит, что я тебе подарила.

Мальчик встал с пола, подошел к женщинам и вытянул вперед загорелую руку. Мессалина увидела у него на запястье браслет, который блестел так, будто был сделан из золота и стекла. На поверхности браслета мерцала и переливалась в свете масляных ламп разноцветная змеиная кожа.

– Я лично заказала для него этот браслет из кожи змеи, которая спасла ему жизнь, – сказала Агриппина. – Он символизирует удачу и милость богов. Правда, прекрасная работа?

– Да, – согласилась Мессалина.

В тот момент она была не прочь завладеть этим браслетом, но у нее хватило ума не пойти на поводу своих желаний. Она – жена императора. Стоило ей восхититься каким-нибудь ювелирным украшением жены сенатора или консула, та сразу снимала его и дарила. Бывали случаи, когда Мессалина сдерживалась, чтобы случайно не похвалить какую-нибудь, на ее взгляд, совершенно некрасивую вещь, чтобы случайно не стать ее владелицей. Сейчас она не думала, что Агриппина с готовностью отдаст ей браслет сына.

– Я лишь надеюсь, что он не растратил всю подаренную богами удачу, – пробормотала Мессалина, как будто обращаясь к самой себе.

Она не могла увидеть, как Агриппина, стоя у нее за спиной, выставила вперед руку с растопыренными согнутыми пальцами, словно хотела, как кошка когтями, выцарапать ненавистные темные глаза.

Луций вернулся к малышу с Октавией. Женщины молча наблюдали за тем, как их дети играют друг с другом.

– Новость о твоем муже очень меня опечалила, – сказала Мессалина. – Ты потеряла второго так скоро после потери первого. Настоящая трагедия! Если такова фортуна твоей семьи, я бы не хотела, чтобы она хоть краем коснулась моей жизни.

– Это был печальный день, – вздохнула Агриппина. – Сильный, полный жизни мужчина в одно мгновение покидает этот мир. Хватило одной маленькой застрявшей в горле косточки. В дрожь бросает, лишь только вспомню. Какие мы все на самом деле слабые и беззащитные! Невидимая смерть нависает над нами в самые счастливые дни нашей жизни. Но, дорогая, кому, как не тебе, знать об этом?

Мессалина смутилась, и Агриппина, наклонившись к ней, понизила голос до шепота:

– Ты такая сильная и храбрая, моя дорогая. Стоишь здесь со мной как ни в чем не бывало. А я слышала, что Клавдий послал своих людей к твоему дружку. Как же его там? Память совсем плохая стала! Итал называл мне его имя, да вот из головы вылетело.

Мессалина покачнулась от ее слов и сделала шаг назад. Агриппина подумала, что эта распутница способна сорваться с места и выбежать из комнаты. Похоже, возлюбленный действительно был ей очень дорог.

– Я ничего плохого не делала… – сказала Мессалина.

Она взглянула на детей, не решаясь оставить их под присмотром женщины, которую считала врагом, но ей отчаянно хотелось как можно скорее убежать отсюда прочь.

– Конечно, я это знаю! – ответила Агриппина. – Кто же станет винить тебя за то, что ты в темные времена искала утешения в объятиях другого мужчины? Возможно, Клавдий из тех, кому все равно, кто возлежит с тобой в кровати. Он так занят своими свитками и планами будущей кампании, уж я-то знаю. И раз так, поверь, Мессалина, ты счастливая женщина. Большинство мужчин ревнивые… и от ревности способны на всякое насилие. Если бы мой Итал хоть раз увидел, что кто-то из служащих у императора на меня пялится…

Мессалина вскрикнула, вернее, коротко и на высокой ноте взвыла, как кошка, которой наступили на хвост, и стрелой вылетела из комнаты.

Агриппина торжествующе смотрела ей вслед.

– Беги, тупица, он тебя заждался, – пробормотала она.

Заметив, что сын внимательно на нее смотрит, она снова села рядом с ним на ковер.

Самый маленький, Тиберий, увидел, что мама ушла, и принялся плакать. Агриппина взяла его на руки, стала укачивать, но он никак не успокаивался.

* * *

Мессалина была почти уверена, что это ловушка. Она чувствовала неприязнь Агриппины, или та просто получала удовольствие, ставя ее в зависимое положение. Мессалина не могла винить ее за это. Что может быть хуже нападения на ребенка? Неудачная попытка. Мессалина прекрасно понимала: если Агриппина догадалась, кто за всем этим стоит, обратной дороги нет, теперь она до конца жизни ее непримиримый враг. И если она только начала что-то подозревать, это ничего не меняет. Если бы Мессалина была на ее месте, она бы сделала все возможное и невозможное, но уничтожила бы того, кто покусился на жизнь ее сына.

Когда Мессалина дошла до внешних границ императорского дворца, за ней последовали два преторианца. Она хотела отказаться от их сопровождения, но это выглядело бы странно, да она и не была уверена в том, что они ей подчинятся. После наступления темноты жена императора не могла выходить в город одна. Ночь прятала ее, скрывала от чужих глаз ее страхи, а ее муж спустил бы шкуру с любого, кто посмел бы причинить ей боль.

Когда подали карету, Мессалина начала нервничать, потому что это означало промедление, которое она не могла себе позволить, и слуг, а они будут сплетничать и обязательно о ней доложат. Мессалина приказала ехать к Театру Помпея. Они с Виницием встречались там десятки раз, на том самом месте, где был убит Юлий Цезарь, великолепный олень, загнанный и растерзанный ничтожными псами. Там она оставляла личных слуг ожидать снаружи, а сама имела возможность затеряться в арочных проходах и наконец выходила к маленькому домику всего в одной улице от театра… И там оказывалась в объятиях любимого мужчины.

Карета медленно катила по брусчатой мостовой. Мессалина злилась, кучер щелкал кнутом, расчищая себе дорогу, но ехал все равно медленно, потому как вез важную особу. Поездка через город не растрясла бы Мессалину, но она чувствовала, как внутри нарастает тревога. И уж точно бегом она бы добралась быстрее, чем на этой еле ползущей повозке.

Его, конечно, этим вечером в театре не будет. Мессалина была крайне осторожна и, если они оказывались рядом в публичном месте, старалась даже не встречаться с ним взглядом. В третью и двенадцатую ночь после полнолуния они могли укрыться в его маленьком домике. В эти вечера он приходил в театр и стоял в тени, ожидая ее. Понимал, что она должна соблюдать осторожность. Его ухаживания были на протяжении многих лет такими робкими, что могли ничем не закончиться. Пока Калигула все глубже погружался в безумие, они нашли утешение друг в друге – молодая жена Клавдия и главный картограф преторианцев.

Мессалина все еще помнила, как он улыбнулся, когда она впервые спросила его имя. Как он понял, насколько это чудесно и странно, когда между ними из ничего начало расцветать настоящее чувство.

Проходя по темным улицам, она понимала, что в обычный год никогда бы не осмелилась полюбить его. Но в правление Калигулы они жили в постоянном соседстве со смертью, нечто темное дышало им в затылок и в часы бодрствования, и по ночам. Некоторые сломались и навлекли на себя его гнев, некоторые просто зачахли. Еще больше людей вынуждены были принимать решения, которых никогда бы не приняли, если бы не годы постоянного напряжения, отчаяния и горьких слез.

Мессалина говорила себе, что все это не оправдание. Она сама выбрала Виниция и сама пожелала с ним возлечь. А после она не один месяц ждала, что в любой момент на ее плечо опустится тяжелая рука и суровый преторианец шагнет к ней из тени. Но этого не произошло, и, подобно смене времен года, она плавно скользнула в другую жизнь, где Виниций был ее любовником, а она его деревенской женой. Мессалина никогда не проводила с ним всю ночь до утра, но тысячи раз ненадолго засыпала в его объятиях, а потом возвращалась к мужу. Клавдий никогда не заставлял ее сердце биться чаще, а плоть петь. Когда он наваливался на нее всем своим телом, она не задыхалась от восторга, как это было с картографом.

Виниций сумел выжить в годы террора, а Клавдий возвысился и теперь правил миром.

Карета остановилась. Мессалина посмотрела на освещенные окна театра. Представление уже началось. Она слышала, как актеры громко декламируют строки, написанные давно умершим автором.

Преторианец, который всю дорогу ехал на задней ступеньке и терпеливо сносил холод, теперь сошел на землю и, открыв для нее дверь, поклонился.

– Я пойду одна, – сказала Мессалина.

Гвардейцу это не понравилось, но он не нашелся что ответить.

– Просто хочу взять афишу с расписанием на следующую неделю, и все.

– Буду рад лично принести ее тебе, – сказал преторианец.

Мессалина улыбнулась, хотя сама мысленно обругала его за излишнюю услужливость.

– В этом нет нужды…

– Госпожа, это будет честью для меня, – перебил ее преторианец.

– В этом нет нужды, – резче повторила она.

Если это ловушка, то преторианец не в курсе либо умеет играть не хуже актеров театра, к которому они подъехали.

– Я пойду сама. Жди меня здесь.

Не сказав больше ни слова, Мессалина накинула капюшон и вошла в театр, оставив преторианца отмахиваться от вопросов, с которыми к нему начал приставать единственный стражник у двери.

Мессалина вышла на свет и остановилась. Прислушавшись, сразу поняла, что в этот вечер давали «Ореста». Величайшая трагедия Еврипида. Столь долгое использование театра для оправдания своих отлучек из дворца помогло Мессалине знать сюжеты всех трагедий и комедий. Она могла легко их пересказать, если бы муж когда-нибудь об этом попросил.

На сцене актер, исполнявший главную роль, рвал на себе одежды и протягивал к публике окровавленные руки. Это показалось Мессалине дурным предзнаменованием. Тряхнув головой, она пошла вдоль трибуны к двери, которая, как она знала, выходила на нужную ей улицу. В своем плаще с капюшоном она легко растворится в вечернем полумраке.

Публика притихла, когда Орест громко продекламировал великие строки:

– А волн уж нет. Передо мной… Опять спокойно море…[9]

Мессалина даже не замедлила ход. В темноте она спешила к знакомой двери. Шла не оглядываясь и не заметила две темные фигуры, которые на расстоянии преследовали ее и ни на мгновение не упускали из виду.

Выйдя на улицу, Мессалина почувствовала себя свободной. Улица не была безлюдной, и она понимала, что, оказавшись здесь одна, рискует: на ней были украшения, которые делали ее мишенью для воров. И вообще, молодой женщине небезопасно гулять вечером по городу, особенно в том районе, где шатаются пьянчуги и прохвосты.

Мессалина, стиснув зубы, быстро перешла вымощенную каменными плитами дорогу и пошла по дорожке, которая вела к знакомому дому.

Ничего не изменилось: дверь из крашеных досок с квадратным окошком, чтобы можно было увидеть того, кто стоит на пороге.

Мессалина постучала и быстро посмотрела вдоль улицы. Это был не их вечер, и она даже не была уверена в том, что он дома. Никого подозрительного поблизости она не заметила. Сердце громко стучало в груди. Она ждала. А когда дверь наконец открылась, испытала такое облегчение, что едва устояла на ногах.

* * *

Клавдий вернулся перед рассветом. Зевая, направился к кровати, но вдруг остановился. Огонь погас, в комнате было холодно. Агриппина лежала на кушетке, а рядом с ней спали, свернувшись калачиком, дети. Его дочь пухленькой ручкой обнимала Агриппину за шею. Он заметил, что Агриппина обложила Тиберия подушками, чтобы он не выпал, как птенец из гнезда. Малыш спал, хоть и ворочался во сне.

Повинуясь порыву, Клавдий быстро пересек комнату и присел на край кушетки.

Агриппина проснулась.

– О! Прости, я не хотела засыпать.

Она попыталась сесть, и дети тоже начали просыпаться. Клавдий даже немного разозлился на себя за то, что, подойдя к кушетке, испортил такую прекрасную картину. Сама мысль о том, что она уйдет, была ему неприятна.

И он заговорил, слова лились сплошным потоком:

– Агриппина, я тут п-подумал. Может, ты будешь не п-против отправиться со мной в Б-британию? Ты будешь в п-полной безопасности, обещаю. Половина п-преторианцев будут моей личной охраной.

Она села и взяла его за руки.

– Ты уверен, что хочешь этого? А как же дети? Мне придется взять с собой Луция.

– Думаю, они слишком м-малы для такого п-путешествия.

Его захватила идея взять с собой в поход спутницу. Он не хотел, чтобы она ответила ему отказом.

– А Мессалина? Не думаю, что ей это понравится.

– Мессалину не интересует… то, что я д-делаю, – сказал Клавдий. – Она будет присматривать за Октавией и маленьким Т-т-т…

Имя мальчика словно застряло у него в горле. Агриппина терпеливо ждала, когда он его выговорит.

– …Тиберием!

Малыш, услышав свое имя, проснулся и начал хныкать и тереть глаза.

Клавдий поморщился.

– Г-где моя жена? Тебя не следовало оставлять п-присматривать за д-детьми одну, Агриппина, – сказал он и, возвысив голос, продолжил: – Клянусь б-богами, у меня для этого есть т-тысячи слуг!

В комнату немедленно вбежали двое слуг. Клавдий указал на сына и дочь. Малышей быстро унесли, чтобы умыть и покормить.

– Так т-ты поедешь со мной, Агриппина? Т-ты желаешь этого?

Агриппина не могла вообразить себе ничего более утомительного, чем необходимость выслушивать его теории и планы на длительное путешествие. Она смутно представляла себе берега Италии и Галлии, слышала только, что это где-то очень далеко. И одни боги знали, сколько невзгод и лишений ей придется претерпеть в этом походе.

И все же она прижала руку императора к своим губам и сказала:

– Да, мне бы очень этого хотелось.