Итал сидел за простым столом в кухне дома Агриппины. Он, как и все в сельской местности, не любил кушетки и диваны. Сидя за столом, можно опираться на него локтями, да и шея не затекает от того, что долго лежишь на одном боку и подпираешь голову согнутой в локте рукой. Молодым все нипочем, они могут есть, лежа на животе, а когда тебе под сорок, куда приятнее сидеть на трехногом стуле и любоваться красавицей-женой.

Агриппина отпустила всех слуг, и он подумал, что она нащупала почву для примирения. Из Рима она вернулась довольная, как будто напиталась какой-то темной силой, у нее даже походка стала необыкновенно легкой. Итал сразу понял, что она воспользовалась тем, что узнала от него о жене императора, капнула яду Клавдию в ухо. И он боялся, что плутовка не осознаёт, насколько это рискованно.

Итал гораздо лучше жены представлял, каковы возможности императора и на что тот способен. У большинства римского нобилитета были клиенты, которые выплачивали жалованье нескольким полезным людям. Это не было каким-то грубым подкупом, но деньги переходили из рук в руки, и предполагалось, что, когда потребуется, клиенты откликнутся. Такая суть римской системы была на руку тем, кто мог себе это позволить. А император имел свободный доступ к неограниченным богатствам.

Когда Итал нес службу на Палатине, он видел, как снуют по дворцу клиенты. Власть манила их, как мед притягивает пчел, и это еще слабое сравнение. Некоторые становились клиентами следом за своими отцами или родней, но большинство сами добирались до этих вершин. Они соперничали, одна группа поднималась за счет другой. Клавдий был расточителен, как и Калигула, но тратил деньги не на акведуки или огромные статуи. Нет, он тратил их на легионы, поставляя все, в чем могла нуждаться армия. И что более важно, у него было больше клиентов, чем у всех сенаторов, вместе взятых.

Итал подозревал, что теперь эти клиенты – мужчины и женщины – будут следить за каждым шагом Мессалины… и, возможно, Агриппины. Эти маленькие пчелки могли собирать информацию на всех и доносить ее до ушей императора. Итал сожалел, что рассказал жене о любовнике Мессалины. Эта интрижка не была секретом для преторианцев, а после стольких лет они и вовсе перестали относиться к ней как к серьезному прегрешению. Мессалина встречалась с любовником раз или два в месяц, и Итал не задумывался, кому какой от этого может быть вред. Но теперь, поведав секрет Агриппине, он понял, что несет ответственность за все, что за этим последует. На душе стало тяжко.

Макнув хлеб в оливковое масло, а затем в свой любимый рыбный соус гарум, Итал принялся с удовольствием есть. Агриппина не преминула сказать, что сама купила это в городе.

Итал понял, что так она пытается извиниться за грубые и несправедливые нападки, и похвалил соус:

– Просто отличный. Мы сегодня ужинаем одни?

– Да, я отправила слуг спать. Подумала, ты будешь не против провести время со мной наедине. Разливать вино по чашам и подавать на стол я умею. Я ведь росла в военных лагерях в Германии, не забыл еще? Там все было просто: хватай миску и ешь, что дали.

Она вдруг погрустнела, как будто затосковала по тем далеким временам, и это показалось Италу странным.

– Что-то не припомню, чтобы ты с такой любовью оглядывалась на свое прошлое, – заметил он.

Агриппина улыбнулась и налила ему немного вина, подождала, когда он попробует, и только потом наполнила чашу. Это было хорошее вино насыщенного красного цвета. Но Итал, отпив, немного разбавил его водой. Вскоре они сидели за столом друг напротив друга, и у каждого на тарелке лежал кусок телячьей печени, которую Агриппина самолично обжарила в масле. Печень была темно-красная, как вино, и вкус у нее тоже был насыщенный. Итал отметил про себя, что несколько резковатый. В голове промелькнули какие-то старые воспоминания, но ему было лень на этом сосредотачиваться. Подумал, что у его жены резкий привкус, да и он сам – не пресный.

– Луций спит? – спросил Итал.

Агриппина кивнула.

– Спит без задних ног и храпит так, что… Тебе надо услышать, но после ужина. Развалился на кровати, прямо как лев.

Итал улыбнулся. Он видел, что жена гордится сыном и что она счастлива. На душе у него потеплело. Или это все из-за вина.

– Хочешь еще печени? – спросила Агриппина и, встав из-за стола, повернулась к плите.

Огромная кирпичная плита, обитая черным железом, топилась углями, а значит, в кухне, которая являлась сердцем старого дома, всегда было тепло. Итал, может, и не чувствовал себя в этом поместье, как дома, но в кухне ему всегда было уютно. Он сам подлил себе вина и немного разбавил его водой. Агриппина тем временем положила на его тарелку еще один кусок печени и немного темной капусты.

– Полезно для крови, – сказала она.

Итал видел, что жена очень старается, чтобы он был доволен.

Он откинулся на спинку стула и, когда Агриппина снова села за стол, поднял чашу и, желая порадовать ее, сказал:

– Спасибо тебе за этот ужин, Агриппина. Я… послушай, я сожалею, что начал тут командовать, когда заявились те наемники. Мне следовало…

– Все забыто, – поспешила перебить его Агриппина. – Я не должна была на тебя злиться. Ты солдат! Преторианец! И конечно, твое слово выше моего… в этом доме.

В ее голосе снова прозвучали резкие нотки, она сама это услышала и, улыбнувшись, тряхнула головой. Итал отправил в рот еще один кусок печени, а за ним и сдобренную маслом темную капусту. Тихо рыгнул.

– Клянусь, я обо всем этом забыла, – негромко сказала Агриппина.

Итал видел, что она внимательно на него смотрит. Ее глаза стали темными. Он решил, это оттого, что фитили у ламп догорают. От плиты исходил мягкий красноватый свет. В кухне было так уютно, что он совсем не хотел заводить разговор о прошлой ссоре, и сделал еще глоток вина, чтобы прочистить горло и не закашляться. Итал вообще не хотел нарушать тишину, поэтому приложил ладонь ко рту и тихо рыгнул.

– Но есть то, о чем сложно забыть, – почти шепотом сказала Агриппина.

Он не мог в этот момент ответить, поэтому вопросительно поднял брови. Подумал, что придется откашляться, другого выхода нет. Проклятое горло распухло, как будто в нем что-то застряло. Он наклонился вперед и громко рыгнул. Лицо у него побагровело, он снова откинулся на спинку стула и промокнул лицо салфеткой.

– Прости… не в то горло попало, – натужным голосом извинился Итал.

– Все в порядке. Ты сильный мужчина… сильный муж. Ты был рядом, когда я осталась без всего. И я благодарна тебе за это. Но теперь я богата. И вот я думаю: сколько пройдет времени, прежде чем ты попытаешься завладеть всем моим состоянием? Ты – мой муж, и закон на твоей стороне. Это я знаю. Барбо не раз повторял, что может посадить меня под замок и ни один суд в Риме не в силах будет принудить его выпустить меня, даже если я начну подыхать от голода.

– Он… прости… – Итал поднял указательный палец.

В горле у него першило. Он попытался сделать еще пару глотков вина, но закашлялся и забрызгал стол красными, как кровь, каплями.

– Проклятье… – прорычал Итал и, злой на себя, начал вытирать стол салфеткой.

Его жена продолжала говорить:

– Поместье Агенобарбов принадлежит мне, Итал. Я его заслужила. Выстрадала за все эти годы. Меня тринадцатилетней выдали замуж за мужчину едва ли не в два раза старше. За мужчину, который с одинаковой легкостью бил собак, своих лошадей… и меня. Все ради нашего блага. И поэтому, когда у меня есть шанс завладеть всем этим, – как ты взял власть в свои руки той ночью, – разве кто-то может ожидать, что я им не воспользуюсь? Земля, дома, деньги – это для меня свобода.

Итал посмотрел на жену, и она увидела, как в его глазах промелькнуло что-то вроде понимания.

Агриппина кивнула:

– Я не могу позволить тебе забрать все это. Ты прирожденный солдат, Итал. Я видела, нет, я поняла это в ту ночь, когда наемные убийцы проникли в мой дом. Раньше или позже, но ты присвоишь то, что принадлежит мне.

Она вздохнула. Итал начал борьбу с тем, что нельзя было одолеть. Он был крепким, еще далеко не старым мужчиной, а значит, до последнего мог быть опасен. Он ринулся через стол к Агриппине. Она была к этому готова и моментально отскочила в сторону.

– И Луций тоже мой. Я видела, как ты вместе с ним восстанавливал ту колесницу. Зачем? Чтобы вернуть память о его отце? Чтобы стать ему отцом? Ему не нужен отец! Я для него и отец, и мать. Кроме меня, ему никто не нужен, и так будет всегда.

Итал попытался встать, но уже не мог. Он сжимал рукой распухшее горло, лицо его покрылось капельками пота.

Агриппина печально за всем этим наблюдала.

– Яд был в печени, Итал. Я, конечно, скажу, что виной всему рыбья кость. Какая трагедия! Такой храбрый муж и погиб, попавшись на крючок из рыбьей косточки. После смерти я воздам тебе почести и никогда не скажу о тебе дурного слова. Но правда гораздо проще…

Агриппина смотрела на мужа и гадала, сколько еще он сможет продержаться.

– В изгнании, в той тюрьме, я почти весь первый год провела в кромешной темноте, – сказала она, и в ее широко открытых, пустых глазах промелькнул давнишний ужас. – Ты можешь хотя бы представить, каково это? Я не видела вообще ничего. Не могла разглядеть даже свои руки. Я… я как будто превратилась в маленький камешек, который забросили в черную бездну. И там, в этой бездне, я поклялась, что, если когда-нибудь увижу свет, если вернусь домой, ничто не сможет меня сломить. Я стану этим маленьким камешком… и застряну в горле у любого, кто попытается лишить меня свободы.

– Я… любил…

Итал уже не мог говорить, он тужился, но слова его больше походили на перемежавшийся с рычанием хрип.

– Знаю, – ответила на этот хрип Агриппина. – Но ты не можешь завладеть тем, что принадлежит мне… – Она вдруг обнажила острые белые зубы. – И ты был там, Итал. Ты – один из убийц Калигулы. Тебе не следовало поднимать руку на моего брата.

У Итала была железная воля, но даже она ему изменила, и он повалился на пол. Он лежал на спине и смотрел на жену, как будто хотел запомнить ее, хотел унести ее образ с собой. У Агриппины заблестели глаза. Она сморгнула и вдруг поняла, что это слезы.

– Прощай, – тихо и даже с трепетом сказала она.

Итал обессилел, он больше не мог бороться со смертью.

Когда в кухне стало совсем тихо, Агриппина вымыла тарелку Итала, а остатки печени выбросила в печь. Зашипели угли, дым стал горьким. Она оглядела кухню и опрокинула стол.

Слуги услышали грохот и сбежались в кухню.

* * *

День был безветренным, и дым от погребального костра, почти не обрываясь, поднимался к небу, словно лента из серого пепла и масла.

Сенаторы прибыли, чтобы отдать почести старшему офицеру преторианской гвардии, второму после префекта и самого легата. Или, возможно, решили, что следует почтить память того, кто был по-настоящему близок к императору. Сам Клавдий приехал в поместье. В кои-то веки преторианцы, которые дали клятву жизнь положить за императора, искренне хотели оказаться рядом с ним, чтобы иметь возможность попрощаться с товарищем. Жизни можно лишиться в один момент. Может вдруг остановиться сердце. Жизнь может отнять лихорадка. Можно упасть с большой высоты и разбиться насмерть. Нож, которым тебя ранят, может быть отравлен. А может и рыбья кость застрять в горле.

Они все прекрасно это сознавали, когда наблюдали за тем, как новый жрец храма Юпитера приносил в жертву быка и земля впитывала пролитую кровь. И все они знали, что на поминках будет вдоволь мяса, а вина столько, что хватит, чтобы залить память о любом человеке.

Пока взрослые смотрели на поднимавшиеся к полуденному небу языки костра, маленький мальчик пошел туда, куда считал нужным.

Вся прислуга с рабами тоже была на том поле за домом. Мать наверняка заливалась слезами, а император Клавдий остался, чтобы ее поддержать.

Луций скривил губы при мысли об этом.

Воздух был теплым, в небе ни облачка.

Он не раз видел, как запрягают лошадей, и не сомневался в том, что и у него получится.

Первым двум лошадям, которых он вывел из стойла, было каждой по шестнадцать лет. Лошади его отца заслужили под старость достойный уход. Но когда Луций подвел их к мостику, с которого удобнее подсаживаться или спешиваться, и стал надевать уздечки, они принялись фыркать и топать копытами. Луций решил, это оттого, что они давно не бегали. Ему стоило немалых трудов застегнуть пряжки. Пришлось так наклоняться, что он мог упасть с этого мостика и что-нибудь себе сломать.

– Тихо вы… успокойтесь, – бормотал он, а сам гадал, сколько еще его мать будет рыдать перед этими старыми мужчинами в тогах.

Мальчик, как только понял, что дом опустел, сразу задумал это сделать. И не сомневался в том, что Итал бы его одобрил.

Это будет его прощальной молитвой.

Луций привязал поводья к лесенке, а сам побежал через двор к последней конюшне. В пять лет даже облегченная колесница для гонок покажется неподъемной. Но Луций, навалившись всем телом, смог сдвинуть ее с места, а когда она покатилась, схватился за дышло и стал направлять ее, куда нужно.

У него за спиной принялись фыркать и тихо ржать две старые лошади. Мальчик даже вздрогнул. Наверное, они не забыли, как выглядит колесница, и поняли, что он задумал.

Луций надеялся, что слуги не станут его искать. Старательно маневрируя, он подкатил колесницу к лошадям, но они, видимо, почуяли, что он не очень уверен в себе, и начали пятиться. Ему пришлось целых три раза отводить одну назад и возвращать ее обратно. Он даже весь вспотел и был готов расплакаться, из-за того что никак не получалось запрячь этих упрямых старых лошадей.

И всякий раз, оглядываясь, Луций видел поднимавшийся к небу дым от погребального костра. Да, на то, чтобы сжечь тело человека, требуется много времени. Он спрашивал об этом мать, и она сказала, что это и правда долго. Луций кивнул, глядя на дым, и подумал, что Итал может его сейчас увидеть.

Как только перекладина легла на плечи лошадям, они сразу успокоились. А Луций понял, что забыл подложить куски кожи им на холки, и чуть не заплакал от отчаяния. Пришлось еще раз забираться на этот мостик, после чего предстояло вывести и запрячь вторую пару лошадей, тех, которые скачут по бокам от первых двух.

И вот все было готово. Луций вспотел, но не сомневался в том, что все сделал как надо. Он даже остановился и залюбовался своей четверкой, как будто хотел запомнить лошадок до мелочей. У него есть своя собственная колесница. Луций задрожал в предвкушении того, что ждало его впереди.

Он забрался на колесницу и понял, что слишком мал ростом и даже не может заглянуть за ее края. Покрутился по сторонам. Каменный мостик, который служил для того, чтобы легче было оседлать лошадь, сейчас будет бесполезен.

Что же такое найти? Вот что…

Луций бросился в конюшню, там высыпал из деревянного ящика разные инструменты и так же бегом вернулся с пустым ящиком к квадриге. Ящик плотно встал на дно колесницы, будто специально был задуман как подставка для маленьких мальчиков. Луций забрался на него и замер. Ворота, которые вели на дорогу, были еще закрыты.

Он побежал через двор, и кто-то окликнул его со спины. Какая-то женщина. Мать? Луций стиснул зубы и притворился, будто не слышит, хотя и почувствовал, что щеки стали горячими.

Добежав до ворот, он отбросил засов на землю. Навалившись всем телом на каждый створ по очереди, открыл ворота и побежал обратно к конюшне. Там забрался в колесницу и взял поводья.

– Луций! Слезай оттуда! – кричала его мать. – Кто-нибудь, вон ты, останови его, пока он не убился!

Мальчишка даже не оглянулся. Послышались чьи-то быстрые шаги, но у него было время щелкнуть поводьями. Он чувствовал, что лошади хотят выбежать со двора на дорогу, всем своим нутром чувствовал это, потому что и сам хотел ощутить, как ветер от быстрой езды бьет в лицо.

Проезжая в ворота, он пригнулся, хотя это было совсем необязательно. И вот тогда услышал, как пронзительно закричала мать. Наверняка своим криком привлекла к себе внимание всех, кто находился там.

Но это было неважно. Он вырвался на свободу…

Услышав приближающиеся шаги, мальчик рискнул оглянуться. Он запаниковал, увидев, что за ним быстро бежит молодой легионер и уже догоняет.

– Но! Но! – высоким голосом закричал Луций, щелкая поводьями.

Квадрига сорвалась с места – и легионер вместо колесницы схватил руками воздух.

Луций, пытаясь понять, как надо встать, чтобы уверенно сохранять равновесие, позволял лошадям бежать так, как им хочется. Где-то глубоко внутри какая-то маленькая его часть боялась того, что сделает мать, когда он вернется, – но это будет не сейчас. По мере того как квадрига набирала скорость, воздух становился холоднее. Это могло напугать Луция, но он не позволял себе бояться. Его отец был колесничим. Итал больше тысячи часов терпеливо восстанавливал его колесницу. Луций, правя квадригой, громко закричал, обращаясь к небу. Так он отдавал почести двум главным мужчинам, которые были в его жизни.

Но он не мог так ехать до бесконечности. Поводья надо было постоянно натягивать, и вскоре руки у него ослабели. Луций даже удивился, что это произошло так быстро. А вот ноги у него были сильными, он даже ими гордился и мог бы целый день ехать на колеснице, удерживая равновесие. Он устоял, даже когда ящик частично проломился под его весом, угрожая скинуть на дорогу. Справившись с приступом страха, Луций шумно выдохнул и как можно сильнее отклонился назад, чтобы замедлить квадригу.

Лошади тоже начали уставать. Луцию хотелось похлопать их за старания, но он бы ни за что до них не дотянулся. Окончательно они остановились в миле или двух от дома. Он тяжело дышал, но сиял от радости и гордился, что смог это сделать. И пусть теперь мать наказывает его как хочет, он почтил память отца… и Итала. Эти двое мужчин порой превращались в его сознании в одного, поэтому он и вспоминал о них двоих вместе, а не по отдельности.

Развернуть лошадей оказалось гораздо сложнее, чем он себе представлял. Когда Луций потянул за одну вожжу, вторая упала на дорогу, пришлось спрыгнуть и подобрать. Хорошо, что никто этого не видел. Он представил, как въедет в главные ворота, а на лицах взрослых отразятся восторг и благоговейный трепет. Все эти постные старики увидят его и сразу вспомнят, кем был его отец. Они позавидуют его смелости и с презрением посмотрят на собственных сыновей…

Квадрига везла Луция к дому, а он улыбался своим мыслям. У старых лошадок, казалось, пропало желание бегать, и они перешли на иноходь. Мальчик заметил, что у него заболели руки и живот. Значит, мышцы пока слабые. Что ж, он будет поднимать тяжести, как преторианцы, и станет таким же сильным. Колесничий во время гонок должен на полной скорости пройти семь кругов. Это очень сложно, но его первая попытка вполне удалась.

Мать услышала грохот колес и выбежала на дорогу. Луций попытался ей улыбнуться, но лицо ее было суровым. За матерью стояли мужчины в сенаторских тогах, и Луций старался смотреть как будто сквозь них.

Нет, ему не стыдно! Пусть лучше думают о своих слабаках-сыновьях.

Кто-то поднял Луция на руки. Он не стал сопротивляться, а когда оказался на земле, увидел, что это тот же солдат, который гнался за ним вначале. Солдат улыбался, но так, чтобы этого никто не увидел, тем более мать Луция.

– Отлично держишь равновесие, парень, – похвалил он. – Надо отдать тебе должное. Я думал, ты вывалишься из колесницы и свернешь себе шею, но ты устоял. А теперь прими порку, как настоящий преторианец. Не скули и не дави на жалость, понял? Твоя мать может ругаться, сколько пожелает, но твой отец гордился бы тобой.

– А Итал? – спросил Луций.

Молодой солдат кивнул, он очень серьезно воспринял этот вопрос.

– Итал был моим центурионом, сынок, так что я вправе сказать – он бы очень тобой гордился. Итал любил скачки. И главное – ты уцелел и не разбил его колесницу.

Преторианец похлопывал Луция по плечу, когда к ним подошла Агриппина. Она схватила сына за руку и чуть ли не волоком потащила к воротам.

Некоторые смеялись, представляя, какое наказание ждет мальчишку, но не тот человек, который опустил его с колесницы на землю.

Преторианец подождал, пока Луций не оглянулся, и тогда кивнул и негромко сказал:

– Смелее, парень, выше нос.