Итал, сдерживая лошадь, которая не желала его слушаться, подъехал к поместью на юге от Рима. Он не был наездником, уж точно не таким, как Барбо или даже Агриппина. Он был преторианцем и легко мог проходить по двадцать пять – тридцать миль в день хоть несколько месяцев кряду. Лошади быстрее на коротких расстояниях, но Итал любил свободно идти широким шагом по дороге.

Он свистнул, чтобы открыли ворота, проехал во двор и, сойдя на специальный мостик, передал поводья домашнему рабу. Со временем он понял, что его лошадь очень ценная. Ее увели, чтобы почистить, напоить и накормить овсом. Итал был охвачен ревностью. Он успел отметить, что этот молодой раб был из старой прислуги Агриппины. За годы ее изгнания многие рабы были распроданы. Для некоторых это могло стать непреодолимым препятствием. Точнее, не для некоторых, а для большинства.

Итал покачал головой. Агриппина использовала императорские печати на своих документах о праве собственности как самое настоящее оружие. Она заявляла свои права на все, чем владел Агенобарб, и не принимала ни подмен, ни оправданий. Она заново, словно команду победителей, собирала наследие Агенобарба и при случае всегда грозила нобилитету императорским гневом.

Заходить в дом Италу не хотелось. Да, он по доброй воле, можно даже сказать, охотно сюда переехал, но это был не его дом, не в том смысле, каким был его дом на Квиринале. Здесь он чувствовал себя гостем. Без сомнения, почетным гостем, но здесь он не мог принять решение о сносе какой-нибудь стены или продать какое-нибудь поле. А без свободы действий разве можно почувствовать себя хозяином в полной мере?

Итал посмотрел в сторону конюшен. Сначала он даже обрадовался, когда обнаружил там в полумраке две колесницы для квадриги. Одна была очень старая, все железные части проржавели, деревянные запылились, все надо было смазать и заново покрасить. А вторая захватила его воображение, как только он понял, что это. Потому что это была не колесница, а то, что осталось от колесницы Барбо после повлекшего его смерть столкновения в Большом цирке. Это были обломки досок, гнутый железный каркас и одно целое колесо. Сенатор, купивший у Калигулы поместье, мог бы приказать все это сжечь, но он, по всей видимости, крайне редко сюда наведывался.

Итал принял решение. Уверенным шагом пересек двор и вошел в конюшню. Там оценил результаты своей работы, на которую потратил не один месяц. Да, ему было чем гордиться. Он работал над этим проектом, пока его жена суетилась и жужжала, как надоедливая муха, озабоченная сбором всех богатств семьи Агенобарбов. Некоторые мужчины были бы против всей этой суеты. Итал не раз об этом думал. Другой на его месте мог бы разозлиться или напомнить ей, что, будучи ее мужем, он по закону является хозяином всей этой собственности, а она имеет на нее право только во вторую очередь. Но Итал не стал ей об этом напоминать. Просто внушил себе, что рад тому, что она восстанавливает свою прежнюю жизнь, пусть даже у нее уходит на это столько энергии и времени, что они почти перестали видеться.

Он делил свое время на две части: служба и восстановление квадриги. Последнее стало его навязчивой идеей.

Лошадь, на которой он приехал, отвели в одну из дальних конюшен. Итал слышал, как ее чистили, а она тихо ржала, как будто радовалась возвращению домой и делилась этой радостью с другими.

На своем участке конюшен Итал снял с гвоздя тряпку и тщательно вытер руки. Он, конечно, больше привык орудовать мечом и делал это мастерски, но и со стругом и другими столярными инструментами умел неплохо управляться. Эта работа в тишине без суеты дарила ему умиротворение.

Итал с помощью кремня и кресала поджег клочок пропитанной маслом шерсти, им зажег лампу и развел костерок под горшочком с клеем для копыт. Клей всегда успевал затвердеть за ночь. Приступая к работе, его нужно было снова разогреть и перемешать, чтобы он из коричневого стекла превратился во что-то вроде меда. Клей отлично скреплял дерево с любыми поверхностями.

Повращав головой, Итал вытянул руки вперед и хрустнул пальцами. Он немного устал, но в целом прекрасно себя чувствовал. Работа была почти закончена, но он еще не знал, станет ли когда-нибудь управлять этой колесницей или просто сохранит ее в память о великом человеке.

Итал погладил новые деревянные панели. Восстановить оригинальные было невозможно, но он сделал копии и окрасил их в те же цвета. Даже толщина панелей была такой же. Чтобы этого добиться, ему пришлось обратиться к бригадиру плотников в Риме. А уже тот отвел его к кузнецу, который охотно согласился восстановить железный каркас, державший форму всей повозки, – «корзину», как называли ее колесничие. Он щедро заплатил мастеру за то, чтобы тот с помощью приклеенных к дереву крохотных гирек создал точную копию колеса. Это была командная работа. Оставалось только закрепить боковые панели одна к другой вокруг железных ободов, таких тонких, что он мог запросто согнуть их пальцами. И теперь, когда Итал знал, как изготавливают колесницы, каждая деталь казалась ему еще более хрупкой, чем прежде. Но именно на таких колесницах соревнуются в Большом цирке молодые мужчины, готовые рискнуть жизнью ради славы, богатства и восторженного рева толпы.

За спиной Итала скрипнул дощатый пол. Конюшни были построены из старых досок, и половина балок уже покосилась, да и деревянные гвозди тоже. Итал заговорил даже не оглянувшись, ему не надо было гадать, кто вошел. Правда, при этой мысли ему стало грустно, он бы хотел, чтобы Агриппина хоть раз пришла взглянуть на его работу.

– Луций? Будь добр, посмотри, как там клей? Он уже должен размягчиться.

Теперь он услышал дыхание мальчика – тот подбежал ближе. В пять лет Луций не вытянулся, а был все таким же крепышом. По сложению он мог бы сойти за родного сына Итала, если бы не волосы. У мальчишки они были темные, как у матери, а у Итала – жесткие рыжие кудри.

Преторианец глянул через плечо и улыбнулся, увидев, как Луций тыкает палкой клей в горшке.

– Почти готов, – сказал Луций.

– Отлично. Подсобишь мне с этими панелями? Мне нужен кто-то, кто будет смазывать клеем направляющие, пока я устанавливаю панели на место. Справишься?

– Конечно.

Уверенность мальчишки вызвала у Итала улыбку. Сын Агриппины никогда не сомневался в своих силах. Они часто шутили по этому поводу.

– Ну еще бы, конечно справишься, – повторил за мальчишкой Итал, и тот рассмеялся.

Клей размягчился до нужного состояния, Итал помешал его старой, судя по виду, постарше Луция кистью, и вдохнул запах, который теперь для него навсегда был связан с этой работой.

– Тогда вот, держи, – сказал он и протянул кисть Луцию. – Мажь густо по всей полосе, не жалей. Видишь, куда я показываю? Вот и хорошо. А теперь дай-ка я возьму панель… Начали.

Итал наблюдал за тем, как мальчишка густо намазывает клей.

Панель, которую держал Итал, была идеально отшлифована, пазы были ровными и гладкими.

Когда Луций, сделав свою часть работы, отступил в сторону, Итал нашел правильное положение и начал опускать панель. Она застряла на полпути. Итал тихо выругался себе под нос. Допуски канавок были минимальными, и он забыл, что клей сам по себе может не только занимать место, но еще и разбухает.

– Подай мне вон ту киянку! Быстро, малец!

Луций протянул Италу инструмент, и тот, задерживая дыхание, начал постукивать по краю панели. Панель продолжила опускаться, Итал задышал свободнее.

– Ну же, давай, падла, – пробормотал он.

Луций, услышав ругательство, разулыбался.

Преторианец тяжело вздохнул.

– Не повторяй все, что слышишь, помнишь? Как в тот раз, когда я угодил молотком по пальцу. Такие слова не для мальцов. И не для ушей твоей матери. Это понятно?

– Ага. Смотри, почти готово.

Итал поморщился. Панель перестала опускаться. Если ударить сильнее, она может треснуть. Но клей остывал, и надо было рискнуть.

– Ну что ж, – сказал он и дважды ударил киянкой.

Панель встала на место.

Итал вытер пот со лба. Если бы панель застряла, ему бы пришлось как-то вытаскивать ее обратно. И даже если бы она не треснула и не разломалась, все равно потребовалась бы неделя, чтобы счистить весь клей и заново отшлифовать пазы. Иногда ему казалось, что держать строй в бою проще – меньше неожиданностей.

Он даже не смог бы объяснить, почему для него так важно восстановить колесницу Барбо. А потом увидел, как Луций гладит маленькой ладошкой бортик, и вспомнил простую истину: есть вещи, которые просто надо сделать.

– Вот подрастешь еще немного, и она будет твоей, – сказал Итал.

– Да, – кивнул Луций. – Мой отец был великим колесничим, настоящим чемпионом.

Взгляд Итала погрустнел.

– Да, все так. Ладно, с этим закончили. А теперь верни клей на место и затуши лампы. Твоя мать уже, наверное, беспокоится, куда ты пропал.

– Ничего она не беспокоится, – тихо отозвался Луций.

Итал взъерошил мальчику волосы и вышел с ним из конюшни.

* * *

Итал резко проснулся. Он прослужил в легионе восемнадцать лет, и сон у него был чутким. Сейчас Итал не мог понять, что именно его разбудило. Но он побывал в различных походах и много ночей провел в дозоре, поэтому не мог просто махнуть рукой и спать дальше. Ночные звуки зачастую означают смерть. Итал понимал, что он в доме Агенобарба в двадцати милях от Рима, а не в лагере где-нибудь на вражеских территориях Фракии или Галлии, но его местонахождение в этом случае не имело значения.

Спал он в легкой тунике длиной до колена, и это тоже вошло в привычку во время военных кампаний, когда команда «Подъем!» могла прозвучать в любое время суток как для учений, так и для отражения внезапной атаки противника. По той же причине Итал, ложась спать, всегда оставлял меч на расстоянии вытянутой руки от кровати. Агриппина и Луций спали в этом доме, он, и никто другой, отвечал за их безопасность.

Разыгравшиеся нервы постепенно начали успокаиваться. Итал зевнул в кулак и подумал, что это, наверное, какой-нибудь раб встал пораньше, чтобы разжечь огонь в кухне. В своем доме на Квиринале он различал все звуки, и поэтому они не мешали ему спать. Отчасти и за это Итал любил свой дом. В доме Агриппины – нет, в их доме – он все еще был чужим.

Итал, вздыхая, вышел в коридор. Бывало, поместья грабили, и он как муж и хозяин обязан был убедиться в том, что все в порядке и в его дом никто не проник. Вглядываясь в темноту, Итал повертел головой и прислушался.

Агриппина спала в комнате дальше по коридору. Сказала, что допоздна засиживается с бумагами и не хочет мешать ему спать. Однако в этот час он не увидел свет у нее под дверью. Многие мужья и жены спят в разных спальнях. И все же он с трудом мог припомнить, когда в последний раз…

Итал замер. Единственный звук, который не должен был прозвучать в этом доме, – это мужской шепот. Итал моргнул, сонливость мгновенно улетучилась. Он отбросил ножны, достал короткий меч гладий.

– К оружию! В атаку! – взревел Итал и побежал на звук.

Так завопить он мог бы где-нибудь на вершине холма на вражеских землях.

Послышались испуганные голоса, дом начал просыпаться.

Итал увидел впереди какое-то движение и принял решение, которое тоже было результатом постоянных тренировок и многолетнего боевого опыта. Гладий – рубящее оружие. Итал нанес удар, как только рядом появилась чья-то тень. Кто-то замычал от боли, и уже в следующее мгновение Итал понял, что схватился с быстрым и опытным противником. Почувствовав движение врага, сразу среагировал – выставил перед собой меч и заблокировал удар. Они сблизились, Итал нанес удар ногой, надеясь попасть по голени. Он был бос, и пальцы на ноге свело от острой боли, зато противник потерял равновесие и повалился на пол. Итал один за другим нанес три колющих удара мечом. Раны не обязательно должны привести к мгновенной смерти, но для исхода схватки иногда достаточно, чтобы противник почувствовал сильную боль и запаниковал. За свою долгую службу центурион научился нескольким грязным приемам. Мужчины вообще делятся опытом и впечатлениями о схватках в темных переулках. Когда твоя жизнь на кону, правил не существует.

Разбойник, несмотря на ранения, быстро вскочил на ноги. Итал был уверен, что у того меч, но не мог его разглядеть. А когда понял почему, у него холодок пробежал по спине. Легионеры до блеска начищают свои мечи. Но есть и те, кто намеренно покрывает клинки перемешанной с маслом сажей, чтобы противник не мог увидеть его в темноте, и это наемные убийцы.

– Стража! – взревел Итал в лицо врага.

Рев подействовал, наемник замер в темноте. Итал, воспользовавшись моментом, прижал его спиной к стене и ткнул пальцем в глаз. Тот издал жуткий звук, охнул и зашипел. Он вырвался от Итала, но это означало, что сейчас он не дрался, а пытался спасти глаз. Итал вонзил короткий меч ему под ребра, вытащил наполовину и снова вонзил. Умирающий противник взвыл и попытался порезать Италу руки, но меч центуриона еще глубже вошел ему под ребра.

Пока они дрались, в доме подняли тревогу. Повсюду начали зажигать лампы, слуги выбежали из комнат в ночных туниках. Наемный убийца соскользнул по стене на пол, Итал отступил на шаг. С его кулаков капала кровь. Он тяжело дышал. Ничто в мире так не изматывает мужчину, как борьба за свою жизнь.

Появилась Агриппина в длинной, подхваченной поясом тунике.

– Что происходит? – громко спросила она.

Итал увидел, как один из слуг тычет куда-то пальцем.

– Ты… В чем дело? – крикнул ему Итал.

Слуга хватал ртом воздух, а потом все же сумел ответить:

– Двое мужчин пробежали мимо меня, господин. Вон туда.

– За мной! – скомандовал Итал. – Всем вооружиться. Охранять госпожу. Где Луций?

Череда четко отданных приказов привнесла в коридоры и комнаты странное спокойствие. Появился Луций, вернее, его тащил какой-то слуга, Итал сразу не понял чей, его или Агриппины, а Луций изо всех сил пытался вырваться.

Итал с облегчением выдохнул. Агриппина и ее сын целы и в безопасности, значит попытка покушения сорвалась… Пока что.

Он увидел, что некоторые слуги вооружились, один держал в руке кухонный нож.

– Ты – остаешься с хозяйкой и мальчиком. Головой за них отвечаешь. Понятно?

– Да, господин.

– Теперь остальные… Надо найти всех до единого напавших. Мы знаем дом лучше их, и они сейчас запаникуют. Быстро найдите оружие – и за мной.

Вскоре Итал организовал из прислуги небольшой вооруженный отряд и повел их по коридору.

Где-то впереди с треском хлопнула дверь.

Итал перешел на бег, его отряд отстал, возможно, намеренно. Не многие горят желанием схватиться с непрошеными гостями в темноте, тем более когда те вооружены и могут напасть первыми. Итал скрипнул зубами. Он не мог их винить. Но он был преторианцем, и в его дом ворвались.

В отличие от пытавшихся убежать наемников, Итал знал, что в этой части дома нет выхода в сад или к конюшням. Кем бы они ни были, они оказались в комнате-ловушке, которая была открыта только ночному небу… И тут он увидел черный силуэт, который уже карабкался по стене. Итал снова взревел – старый солдатский прием. Удивительно, как часто этот его рев парализовал противника и преторианец успевал применить кинжал или меч.

Итал подбежал ближе. Пытавшийся забраться по веревке наемник лягнул его и, хотя висел в неудобном положении, смог нанести точный удар. Итал был крепким и сильным, за время службы легионером и в преторианской гвардии его тысячу раз били и кулаками, и ногами. Голова его мотнулась в сторону, перед глазами вспыхнули искры, но он быстро очухался и начал быстро колоть тень мечом. Стон наемника стал похож на скулеж.

За спиной Итала наконец появились слуги.

Итал вдруг почувствовал приятный аромат и сам этому удивился. Воздух здесь был насыщен запахом земли и трав, которые выращивала Агриппина.

Внезапно раздался скрип и грохот – кто-то наткнулся и перевернул стол или несколько столиков. Значит, был еще третий разбойник.

Наемник, болтавшийся на стене, ослабил хватку и, упав на землю, громко застонал. Итал нанес колющий удар и всем своим весом навалился коленом на тело противника, оказалось, на грудную клетку. Хрустнули ребра.

Третий наемник дрался, как одержимый, но должен был понимать, что ему не уйти. Он тоже был в черном, и его меч вымазан в саже. Разглядеть, где он и в какой руке держит меч, было нереально. Итал крикнул ему сдаться. Но это означало жестокие пытки, а потом и казнь, поэтому наемник продолжал сопротивляться, даже когда со всех сторон подступили слуги и начали тыкать в него ножами и пинать. Один с замаха ударил его тяжелым молотком.

– Хватит! – скомандовал Итал. – С ним покончено. Хватит, я сказал! Зачем пинать того, кто уже сдох? Все назад!

Боги, как же он ненавидел темноту! Все происходило, словно в склепе. Он даже сейчас не смог бы ни опознать никого из наемников, ни разглядеть лица слуг, которые продолжали пинать тело, уже испустившее дух.

– Мы не знаем, сколько их было, так что приказ такой: разделиться на пары и обыскать весь дом, двор, сад и конюшни. Обнаружите кого-то – свистите или кричите, мы сразу прибежим на место. Ну? Что, оглохли? Вперед!

Слуги выбежали из комнаты. Итал остался наедине с убитыми наемниками.

Выдохнув, он припомнил, где Агриппина хранила кремень и трут с кресалом. Крыши в этой комнате не было, с неба тускло светили звезды, но Итал и за это был благодарен богам. Оставаться наедине с мертвецами, которые в темноте могли сойти за тени живых людей, малоприятно. Итал почувствовал, что у него начинают подрагивать руки. Он схватил кресало с кремнем и, как ему показалось, целую вечность высекал искру, пока не появился крошечный язычок пламени.

Боги! Воистину без света нет жизни!

Итал поднес добытое пламя к паре фитилей и к стоявшей на полке чаше с маслом. Сразу вернулись жизнь и надежда, а все страхи ушли. Теперь у него появилась возможность разглядеть лица мертвецов. Как и клинки, они были вымазаны в смешанной со старым ламповым маслом сажей. Это позволяло оставаться ночью невидимыми, и он ненавидел их за страх, который они в нем пробудили. Этот страх превратил его в не знающего жалости варвара.

Теперь Итал мог разглядеть и свои собственные раны. Длинные, неглубокие и неровные порезы тянулись по обеим рукам. Итал, разминая пальцы, пожал плечами – были времена, когда он не обращал внимания на подобные царапины.

Эти три наемника были агрессивны и при этом отлично обучены, но они потерпели поражение, и другого шанса у них не будет. Он привлечет преторианцев или обучит новых стражников, которые будут еженощно охранять поместье. Он готов был спустить кожу с того, кто посмел подвергнуть опасности жизнь Агриппины и Луция…

– Итал?

Это была Агриппина.

Он встал. Боги. Как же он хотел заключить ее в объятия! Она казалась такой уязвимой в своем подхваченном поясом ночном платье. И какое же счастье видеть ее рядом целой и невредимой!

Глядя на нее, Итал поверил, что теперь все будет хорошо.

– Луций в безопасности? – спросил он.

Это было единственное, что имело значение.

Агриппина кивнула, и тогда Итал шагнул к ней, чтобы обнять… А она уперлась ладонью ему в грудь, заставив остановиться. Теперь, когда он зажег лампы, стало светло, и он увидел, что ее трясет от злости. Агриппина смотрела на него так, будто он был одним из тех, кто среди ночи вторгся в ее дом.

Итал растерянно заморгал. И в этот момент на него навалилась усталость и начали болеть резаные раны. Все, чего он хотел, – сесть, перекусить и лечь спать. А его жена уставилась на него, как на заклятого врага, и он не мог понять, в чем перед ней провинился и что сделал не так.