Итал наблюдал за тем, как жена играет со своим сыном.

Агриппина сидела, широко расставив ноги, на каменном полу напротив Луция. Итал в который раз напомнил себе, что мальчик не его сын и не их. Агриппина была против официального усыновления Луция. В первые недели брака они яростно из-за этого спорили, пока Итал не заметил, что ей нравится, когда он злится. Как будто она знала, как реагировать на мужской гнев, и поэтому намеренно его вызывала, предпочитая знакомое старое новому и непознанному. Тогда ему стало интересно, как она жила замужем за Барбо, но она не желала о нем говорить. И судить о той ее жизни он мог лишь по обрывкам историй, которые она рассказывала Луцию о его отце.

Дом их стоял на Квиринале и был огражден от улицы высокой каменной стеной. Выкованные из железа и бронзы ворота в сад были крепкими и надежными, как если бы вели в императорскую казну. Более того, если кто-то подавал голос с улицы, ему сразу отвечали стражники. Это было абсолютно безопасное место, не дом, а настоящая крепость. Но именно потому, что он был похож на крепость, Агриппина всегда находила какой-нибудь повод уйти, иногда чтобы просто постоять на улице. Она слишком долго была пленницей.

О годах, проведенных на Понце, она тоже не желала говорить. Итал раз десять спрашивал, как так получилось, что он оставил ее в лишенной света, высеченной в скале камере, а вернувшись, обнаружил, что она сидит за столом у внешней двери тюрьмы и платье на ней чистое, а волосы причесаны, это он хорошо запомнил. У нее было четыре года на то, чтобы завоевать доверие тюремщика, но Италу все равно хотелось узнать, как это произошло.

И конечно, Агриппина уже не была той юной особой, которую он доставил на остров. Это стало ясно с первых дней брака. Случалось, она смотрела сквозь него, как будто бы его не существовало, или ее мысли были так далеко, что его присутствие не имело никакого значения.

Церемония бракосочетания состоялась в храме Юноны на Капитолийском холме. Служба была короткой. Итал постарался, чтобы обмен клятвами прошел быстро, и все не мог поверить, что теперь она его жена и не исчезнет в одночасье, как утренний иней.

В тот вечер он в своей спальне развязал ее свадебный пояс и впервые увидел ее обнаженной. А когда потянулся погасить лампу, она вдруг схватила его за руку.

– Не надо… я не могу… – дрожащим голосом сказала она, и это было ее первым после возвращения в Рим проявлением слабости. – Я не могу без света, Итал. Пусть до утра горит хотя бы одна лампа. Если ты не против.

– Конечно, пусть горит! – ответил он.

Правда, было немного странно заниматься любовью при зажженной лампе, которая золотистым светом заливала их тела. Воспоминания о той первой ночи остались с ним навсегда. Он был нежен и нетороплив, ожидая, когда она застонет и тихо вскрикнет, как когда-то вскрикивала его первая жена, но так ничего и не услышал. Однако на следующий день Агриппина казалась вполне счастливой и все время тихо напевала, пока знакомилась с обстановкой в доме и мыла голову Луцию.

Итал наблюдал за тем, как Агриппина, со сдавленным возгласом, словно ей трудно, переворачивает одну за другой цветные плитки. На них, прицельно прищурившись, ей указывал Луций.

Мальчик не помнил, какой была его мать до изгнания, и вообще ревел, когда его забирали от тети и ее жильцов. Итал тогда был вынужден отшлепать мальчишку, чтобы он прекратил вопить и вырываться. Опыт малоприятный, все равно что выбивать пыль из ковра. Луций оказался на удивление сильным мальцом да еще постоянно извивался, им стоило немалых трудов протащить его через город. Цели они достигли, но волю мальчишки не сломили. Было такое впечатление, что он решил перестать сопротивляться и пошел с ними, только чтобы посмотреть, что они будут делать дальше. Итал чувствовал, что малец изучает его, будто прикидывает, как лучше оказать сопротивление в следующий раз. Центурион улыбнулся в ответ. Храбрый мальчишка! Сын Барбо… но не его.

Итал нахмурился. Усыновление было распространено в Риме во всех слоях общества. Детям давали новые имена и воспитывали как родных. Он не понимал, почему Агриппина не хочет, чтобы Луций взял его имя. Он просил, она упорствовала, и это было похоже на незаживающую рану.

Сойдя с крыльца, Итал громко кашлянул. Луций удивленно оглянулся, но Итал был уверен, что Агриппина знала, что он уже какое-то время наблюдал за ними. Она вообще все подмечала.

В первые дни их совместной жизни она тщательно обследовала весь дом, сравнивая владения Итала с тем, чем когда-то владела сама. Итал никогда не оценивал свое родовое гнездо глазами другого человека. Ему всегда казалось, что дом идеально расположен – удален от улицы, чтобы не глотать пыль, и вообще похож на тихую безопасную гавань. Но он не был уверен, что Агриппина согласна с ним в такой оценке.

– Я с докладом, – вместо приветствия сказал Итал.

Император Клавдий устраивал церемонию посвящения нового жреца храма Юпитера. Предыдущий покончил с собой, так, во всяком случае, говорили. Итал подозревал, что сделал он это на тот же манер, что и последняя жена Калигулы. Иногда позор так велик, что мешает удерживать нож в руке. Этим двоим, как слышал Итал, потребовалась помощь. Клавдий, может, и не был новым Калигулой, но больно жалить этот ученый старик еще мог.

Агриппина подняла глаза, и Италу показалось, что она его не узнала, таким холодным и пустым был ее взгляд. Но потом она улыбнулась, и все неприятные ощущения Итала улетучились.

Она была изящнее и более грациозной, чем его первая жена, и, конечно, во сто крат красивее. Мужчины на улице оборачивались ей вслед, а она словно бы этого не замечала. Итал знал, что Барбо взял ее в жены совсем юной, и тогда она, возможно, была худышкой. Женщина, которой она стала, была так прекрасна, что Италу иногда казалось, что он не имеет права обладать ею. Его приятели из преторианской гвардии быстро усвоили, что отпускать непристойные шуточки, да и вообще обсуждать это, лучше не стоит. Итал плохо реагировал на любые остроты в свой адрес и тем более в адрес жены.

– Я собираюсь на Палатин, пойду сама, – сказала Агриппина, а когда Итал в ответ неодобрительно зацокал языком, нахмурилась: – Я тебе говорила, что пойду. Сегодня иды – пятнадцатый день. Дядя Клавдий обещал к идам вынести решение по поводу наследства Луция. Разве я должна сделать вид, что меня это не беспокоит?

– Ты не сможешь увидеться с императором, – спокойно напомнил ей Итал. – У него сейчас столько дел, что он почти не спит. В лучшем случае прождешь весь день в какой-нибудь пустой комнате, а потом один из его секретарей принесет тебе постановление императора… если оно вообще попало к нему на стол. Я могу в свое дежурство узнать, как обстоят дела с твоей петицией, а когда узнаю, передам тебе с посыльным. Все легко и просто.

– Вот так, значит? Я что, твоя пленница, Итал? Я знаю, каково это, и поверь, если кто-то захочет посадить меня под замок, я сразу это почую.

– Только не надо драматизировать, – грубовато сказал Итал, а когда увидел, какие у нее стали глаза, покраснел и примирительно поднял раскрытые ладони. – Ты здесь не пленница, Агриппина, и ты прекрасно это знаешь. Все, что мое, – твое. Ты распоряжаешься моими слугами.

– Твоими слугами?

– Нашими, – поправился Итал, но было уже поздно.

Агриппина грациозно встала, словно струйка дыма в безветренный день. Итал мог любоваться ею до бесконечности.

Луций остался сидеть со своими цветными плитками и молча наблюдал за матерью и отчимом. Итал, взглянув на него, почему-то подумал о том, что этот мальчик никогда не плачет. Да, бывает, он злится, но никогда не хнычет и не скулит, как другие дети.

– Твои слуги прислуживают тебе годами, – сказала Агриппина. – Они прислуживали твоей первой жене в этом самом доме. Если между нами возникнут разногласия, как думаешь, на чью сторону они встанут? На твою или на мою?

– Мы – муж и жена… – начал Итал.

Он готов был поклясться, что первая жена никогда его так не злила, во всяком случае, он такого не помнил. А эта не просто злила, она умела бить по больному. Что она за человек? Итал начал подозревать, что никогда не знал ее по-настоящему. Возможно, ее красота ослепляла его, как полуденное летнее солнце.

– Слуги всегда будут подчиняться тебе, – продолжала Агриппина, – потому что привыкли и потому что так велит закон. Закон на твоей стороне, Итал, ты мой муж и господин. Если ты решишь со мной развестись, я снова окажусь на улице и, возможно, вынуждена буду поселиться на верхнем этаже у Домиции Лепиды.

Луций встал и потянул мать за рукав, как будто хотел остановить назревающую ссору.

– С чего бы… – Итал ошарашенно посмотрел на Агриппину. – Почему ты планируешь со мной развестись? Женщина, мы и месяца не женаты!

Агриппина протянула к нему руку и легонько похлопала по плечу. Странный жест и знакомый, но почему знакомый, Итал не смог вспомнить. Однако начал успокаиваться.

– Я не планирую развод, Итал. Ты мой муж, и я счастлива в этом доме. Но поместье Агенобарбов принадлежит мне. Если я смогу его вернуть, смогу отблагодарить Домицию Лепиду, как она того заслуживает, за то, что присматривала за Луцием. Я смогу… Суть в том, что с этим наследством я смогу делать все, что захочу! И Луций будет в большей безопасности. Я буду свободна.

– Ты и сейчас свободна, – напомнил Итал, которого начинало раздражать упрямство жены.

– Свободна по твоей прихоти.

– По прихоти твоего обожаемого мужа, – поправил ее Итал и попытался улыбнуться.

А она так насмешливо на него посмотрела, что он почувствовал, что снова начинает закипать от злости.

– Хорошо, Агриппина. Ступай к своему дяде. Надеюсь, он вынесет решение в твою пользу. Это правда, поверь. Возможно, когда ты почувствуешь себя свободной, ты сможешь понять… сможешь доверять тем, кто по-настоящему тебя любит.

Он направился к воротам, которые открылись, как только он к ним приблизился, и вышел на тихую улицу.

Агриппина с задумчивым выражением проводила его взглядом и посмотрела на сына:

– Хочешь пойти со мной на Палатин?

Луций кивнул и как будто с опаской спросил:

– А Домиция там будет?

Голос у него был детский, но в нем чувствовалась воля, которая постепенно становилась сильнее. Луций не забыл сестру отца, не забыл и Реми с Симеоном, кем бы ни были эти мужчины. Он каждый день о них спрашивал, и Агриппине порой хотелось ударить его за это по губам.

– Кто знает? – легко отозвалась Агриппина. – А вот твой двоюродный дед, возможно, будет. Я хочу повидаться с императором Клавдием. У него есть то, что принадлежит мне.

Она просто не могла спокойно сидеть в доме на Квиринале в день, когда Клавдий обещал объявить о своем решении по поводу ее наследства. А Итал… он хотел тихой спокойной жизни, что неудивительно после всего, что он повидал на своем веку. Агриппина нахмурилась, припомнив, что муж отказывался говорить о смерти императора, предпочитая оставить это в прошлом. Она пыталась выяснить что-нибудь у мужчин и женщин, которые были в ту ночь на Палатине, но безуспешно.

Агриппина снова посмотрела на сына:

– Почему ты босиком, Луций? Ну-ка, беги за сандалиями! Ты что, собрался вот так идти по острым камням?

Мальчик убежал, довольный, что мать ему улыбнулась.

Ожидая его, она вспоминала о своих несчастных загубленных братьях и сестрах. Нерон и Друз умерли. Гая убили. Друзиллу и Ливиллу забрала лихорадка. Из всех шестерых детей ее родителей осталась только она одна. Раздумывая об этом, Агриппина вдруг почувствовала себя ужасно одинокой. Тогда она шепотом стала возносить молитвы за них или обращаться к ним – этого она сама не понимала, но надеялась, что они ее слышат. Если бы она могла взять их всех с собой на Палатин, они бы придали ей сил и, конечно, выступили бы на ее стороне.

– Вот и ты, – сказала Агриппина, когда Луций выбежал из дома, резко перед ней остановился и специально, чтобы ее рассмешить, принял нелепую позу.

Луций был сильным и здоровым мальчиком, и он был последним в роду, который восходил к самому Юлию Цезарю.

Подумав об этом, Агриппина обернулась, как будто могла увидеть Палатин сквозь высокую каменную стену. Там жена ее дяди должна была со дня на день родить зачатое от императора дитя. Охраняли ее денно и нощно, как самое дорогое в мире сокровище. Если она родит сына, он унаследует весь мир… а Луций останется ни с чем.

– Мы не можем этого допустить, – сказала Агриппина.

Луций вопросительно посмотрел на мать. Она порой разговаривала сама с собой, и он успел к этому привыкнуть.

– Что мы не можем допустить? – переспросил он.

Агриппина растерянно заморгала:

– Я сказала это вслух? Ну да, мы, конечно, не можем допустить, чтобы эти маленькие ножки поранились об острые камни.

Луций фыркнул и топнул по каменным плитам. Агриппина махнула рукой слуге, стоявшему у ворот, чтобы он начал открывать. Итал специально для этой работы нанял здоровенного фракийца. Он же должен был сопровождать мать с сыном на Палатин, охранять от воров или похотливых наглецов.

Когда они вышли на улицу, Агриппина мысленно помолилась богам, чтобы ее прошение было удовлетворено.

В темном узилище на Понце молитвы всегда дарили ей утешение. Кроме того, именно ее шепот привлек внимание тюремщика, который оказался очень набожным. День за днем она преклоняла вместе с ним колени, учила наизусть старинные песнопения и молитвы о милости и прощении. Прежде чем он начал ей доверять, она беседовала с ним не один месяц. Он был достойным человеком, простым легионером, которого как будто забыли на этом посту в тюрьме с одной лишь узницей. И конечно, он все эти годы был лишен женского общества.

Через год он принес лампу, о которой она так мечтала, и взял с нее слово, что, если вдруг кто явится в тюрьму, она сразу все спрячет. На второй год он окончательно убедил себя в том, что эта искренне верующая женщина не представляет для него угрозы. Она прекрасно помнила тот звук – щелчок замка, когда тюремщик открыл ее камеру. И порой ей казалось, что вся ее жизнь разделилась надвое: на то, что было до того щелчка, и то, что было после. Легионер позволил ей свободно бродить по тюремным коридорам, при условии что она никогда не выйдет за порог.

Иногда она вспоминала своего тюремщика. Он никогда не просил, чтобы она его приласкала, и никогда не был груб или жесток. Но она сама преподнесла себя ему, как дар за его доброту. Такие мужчины встречаются редко, это она знала по своему опыту. И она хорошо помнила, как исказилось лицо легионера, когда Итал приставил кинжал к его горлу. Он боялся, что она скажет, что возлегла с ним. Но какое это имело значение по сравнению с тем, что он выпустил ее из клетки?

И вот что странно – ей до сих пор снилась та черная дыра, и во сне она все еще боялась, что никогда не выберется.

Агриппина знала, что за проведенные в тюрьме годы мало изменилась внешне. И все же она больше не была такой, как до изгнания. В ту бесконечную ночь внутри нее словно что-то треснуло, и она рассыпалась мелкими осколками на полу камеры. Иногда ей казалось, что один из осколков застрял в груди под ребрами. И тогда она гадала, сможет ли собрать их воедино, или часть ее навсегда останется на Понце, затерянная во тьме?

* * *

Агриппина шла вместе с сыном по крытой галерее, которую помнила еще по прошлой своей жизни. В то ее посещение Палатина Тиберий был императором, а ее брат Гай – его наследником. Гай был молод, он многое перенес, но у него был шанс, была надежда на счастливую жизнь и любовь. Агриппина видела, как все эти надежды рухнули вместе со смертью его жены и неродившегося сына. Правление, которое так хорошо начиналось, превратилось если не в отраву, то в скисшее молоко.

Чтобы пройти через первые посты, Агриппине было достаточно назвать свое имя, ведь для преторианцев она была женой уважаемого всеми центуриона. Но еще она была и племянницей императора. Этот статус придавал ей уверенности в себе, благодаря чему она шла все дальше по территории дворца. Секретари были вправе отказать сенатору, но они не могли быть уверены в том, что император лично не посылал за племянницей. Если Клавдий узнает, что Агриппина использует его имя для передвижения по дворцу, это вызовет его недовольство. Но пока он об этом не знает, она будет идти вперед к своей цели.

В эти иды она привела во дворец сына, чтобы он присутствовал при оглашении императорского постановления по ее петиции. Обещание императора должно быть записано и занесено в архив, и она хотела убедиться в этом, а значит, надо было получить доступ к личным писцам Клавдия.

Солнце ползло по небу над городом, а ей приходилось ждать и преодолевать один пост за другим. Медленно, шаг за шагом, с Луцием, который начинал терять терпение и к тому же проголодался, она проходила сквозь выстроенные вокруг ее дяди кольца защиты. Она не станет говорить Италу, что он был прав, когда предупреждал о том, чем это может закончиться, но со временем обязательно это оценит. Да и не было никакого способа уйти из дворца, не вызвав подозрений, которых она старалась избежать, придя сюда.

Агриппина уже начала сожалеть о том, что взяла с собой Луция. Она рассчитывала, что присутствие сына сыграет ей на руку, когда она будет торговаться с дядей за свое наследство, надеялась, что сын будет ее преимуществом. На деле Агриппина была вынуждена провести весь день с капризным и своевольным мальчишкой. Ей не раз пришлось за него извиняться да еще и просить еду у проходивших мимо рабов, потому что он постоянно ныл, что хочет есть.

И вот главный писец оставил ее ждать у дверей в зал, который охраняли два вооруженных преторианца в доспехах. Они поглядывали на Агриппину, думая, что она этого не видит, но она все замечала. А они, верные долгу, стояли как вкопанные и хранили молчание.

Агриппина, намеренно выбрав кресло, на которое падал свет из узкого окна, со вздохом села и даже расслабленно зевнула. День подходил к концу, а она знала, что в предвечернем солнце цвет ее карих глаз становится золотистым, – и добилась желаемого эффекта.

Стоявший ближе к ней преторианец не выдержал и заговорил:

– Твой муж – достойный центурион, госпожа. Если не составит труда, передай ему, что Герминий позаботился о твоей безопасности.

Он улыбнулся, и она тоже улыбнулась.

Агриппина понимала, что в ожидании ответа на свое прошение может провести здесь не один час. Писец, когда она попробовала на него надавить, только пожал плечами, как будто тут и говорить было не о чем. Луций носился по коридору за стенами этой комнаты, воображая себя возничим на скачках в Большом цирке.

Она встала с кресла у окна и слегка прикоснулась к плечу заговорившего с ней преторианца:

– Ты знаешь Итала, Герминий?

– Мы оба из Первой когорты, госпожа. Служим в разных центуриях, но…

Он понял, что Агриппина может не разбираться в том, как устроена преторианская гвардия, и усмехнулся:

– В общем, мы с Италом друзья.

Агриппина кивнула и подошла к нему на полшага ближе. Она уже не раз замечала, что, используя такой прием, может вынудить женщин и некоторых мужчин сдать позиции. Некоторые даже краснели, когда она так к ним приближалась. Но Герминию некуда было отступать – он стоял спиной к двери и молча смотрел на Агриппину.

– Итал рассказал мне о той ночи, о той ужасной ночи, – тихо произнесла она.

Герминий стрельнул глазами в сторону второго преторианца.

Агриппина все поняла и обратилась к этому второму:

– Ты не мог бы привести моего сына? Мой дядя, император Клавдий, может выйти к нам в любую минуту, и мне бы не хотелось, чтобы Луций заигрался и слишком далеко убежал.

Она говорила так уверенно, будто и мысли не допускала, что стражник может ей отказать. И все же, чтобы он сдвинулся с места, Герминию пришлось жестом отпустить его с поста.

Тот кивнул и отправился за Луцием.

– Полагаю, его там не было, – сказала Агриппина.

Герминий шумно выдохнул, припоминая события той ночи.

– Нас было несколько человек, госпожа. Темная ночь… Надеюсь, больше никогда в жизни не увижу ничего подобного.

– Все в прошлом… – сказала Агриппина, а сама лихорадочно думала. – Итал говорил, ему потом долго снились кошмары.

– И мне, – к удивлению Агриппины, признался рослый и мускулистый преторианец. – Думаю, это все из-за того, что было много крови. Я чего только не повидал, госпожа, и знаю, каково это, когда кто-то пытается тебя убить. В ту ночь все было по-другому. Он был твоим братом, госпожа. Если скажешь, что мы все сделали правильно, я приму это.

Солнечный луч снова упал на лицо Агриппины. Она знала, что глаза ее могут отливать золотом, но при этом Герминий никогда не сможет прочитать ее мысли. А еще она слышала, как вопит Луций, недовольный тем, что его тащат обратно, и крики его по мере приближения становились все громче.

Агриппина догадалась о том, как все было.

– Итал нанес удар, – сказала она. – Как и все остальные, кто там был. Это надо было сделать.

Высокий мускулистый преторианец расслабился и даже как будто немного обмяк.

– Спасибо, госпожа. Твои слова как бальзам на душу.

После такого признания Агриппина посмотрела ему в глаза и так долго не отводила взгляд, что он нахмурился.

– С тобой все хорошо, госпожа?

И тут случилось явление Луция. Мальчишка раскраснелся и изо всех сил пытался вырваться от преторианца, который за шиворот тащил его из коридора обратно в комнату.

– Луций! – прикрикнула на сына Агриппина. – Сейчас же прекрати! Это я сказала ему привести тебя сюда. А теперь сядь вон на ту ступеньку – и ни слова, пока я тебе не разрешила. Понял? А то быстро схлопочешь, лучше меня не испытывай.

Ребенок сел, куда ему было сказано, и уставился в пол. Точно решил, что мать после такого ни слова от него не дождется.

Агриппина, все еще погруженная в свои мысли, коснулась руки преторианца. Но в этот момент двойные двери открылись, и стражники расступились. Агриппина заранее улыбнулась, но, когда оглянулась и увидела того же писца, что привел ее в эту комнату, улыбка слетела с ее лица. Во дворце было множество разных проходов, и, возможно, писец уже успел доложить императору о ней. В любом случае вид у него был недовольный.

– Боюсь, император не сможет принять тебя сегодня, – сказал писец и, к ужасу Агриппины, начал поворачиваться, чтобы выйти.

– Мне было обещано, что решение по моей петиции будет принято в середине этого месяца, – поспешила напомнить ему Агриппина. – Клавдий сказал, чтобы я пришла к нему именно сегодня!

Писец скривился, как будто глотнул уксуса, и снова повернулся к Агриппине:

– Обстоятельства изменились… Жена императора… у нее начались схватки. Это понятно? Большего я сказать не могу.

Он заметил, что новость потрясла Агриппину. Он каждый день имел дело с десятками мужчин и женщин, которые требовали или умоляли о том, чтобы император уделил им время. Его долг состоял в том, чтобы тушить просителей, как свечи, и не беспокоить того, кто правил империей. Однако сейчас перед ним стояла племянница Клавдия, сестра Калигулы… На ее чаше весов было на одну гирьку больше, чем у других.

Писец тяжело вздохнул:

– Возвращайся через два месяца. К этому сроку у меня будет для тебя ответ императора.

Для Агриппины это было самое настоящее поражение.

– Если я напишу дяде… – начала она.

Писец собрался что-то ответить, однако у него за спиной появилась молодая женщина. Платье у нее было в пятнах крови, она двумя руками несла большой кувшин – пустой, но явно тяжелый.

– Дайте пройти! – крикнула она.

Писец с Агриппиной расступились.

– Какие новости? – поспешила спросить Агриппина.

Писец собрался сказать что-то резкое, но молодая женщина, уже убегая, ответила через плечо:

– Мальчик! У императора сын!

– Это не для посторонних ушей! – крикнул ей вслед писец и зло посмотрел на Агриппину. – Я буду благодарен, если ты не станешь повторять эти слова до того, как будет сделано официальное заявление.

Но Агриппина его почти не слышала. Она посмотрела на сына, потом огляделась по сторонам. Луций был наследником Рима и всего мира. Но в этот момент все ее надежды на его будущее обратились в пепел.

Раздался знакомый голос, и она посмотрела за плечо писца. Он шагнул к ней, как будто не мог допустить, чтобы она даже мельком заглянула в императорские покои. Но Агриппина все же увидела, что в комнате появился сам Клавдий, а за ним целая вереница секретарей с дощечками и свитками. Он продолжал раздавать приказы и самые разные распоряжения касательно дел Рима и всей империи. Но в походке его чувствовалась легкость, на губах мелькала улыбка – радость его была очевидна. У него родился сын, наконец-то у него появился наследник.

– Поздравляю, дядя! – крикнула Агриппина так громко, как только могла.

Клавдий остановился и огляделся по сторонам. Увидел племянницу и, просияв, направился в ее сторону. Главный писец почтительно отступил, замерев, как колонна, в присутствии императора.

– Агриппина! Быстро же новость разлетелась! У меня, сын, дорогая.

Она заметила, что дядя перестал заикаться. Радость сгладила его обычно запинающуюся речь. Клавдий сиял, а она широко раскрыла руки для объятий. Он крепко прижал ее к себе.

– Я так рада, дядя. Я ведь пришла только чтобы узнать, могу ли вернуть поместье покойного мужа… наследие Луция. А тут такая новость! Это просто прекрасно!

Клавдий закивал:

– Да, да, конечно.

И даже в этот момент Агриппина видела, что дядя обдумывает ответ. Но решение было принято в ее пользу.

Он повернулся к писцу. Агриппина задержала дыхание.

– Повелеваю вернуть поместье Агенобарба моей племяннице, – распорядился Клавдий. – Как жест доброй воли в этот знаменательный для империи день. Сын, Агриппина! Я боялся, что слишком стар, чтобы зачать от Мессалины еще одного ребенка. Я назову его Тиберий Клавдий Цезарь Германик. Он увидит империю будущего, границы которой я даже вообразить себе не могу. Я уйду, а он будет править еще очень и очень долго. Хотя, возможно, я смогу оставить ему империю более великую, чем она была прежде, кто знает? Возможно, он будет мне б-благодарен за мои д-деяния. – Клавдий снова начал заикаться и нахмурился.

Радость потускнела, речь снова стала сбивчивой – так суставы начинают ныть в скверную погоду.

– Благодарю тебя, император, – сказала Агриппина.

Клавдий наклонился поцеловать племянницу, и она коснулась его щеки. Он кивнул и быстро удалился, а его свита, продолжая писать на дощечках, засеменила следом.

После ухода императора Агриппина так посмотрела на главного писца, что он покраснел, правда не от удовольствия.

– Ну же, беги! – сказала она. – Ты слышал, какой вердикт вынес твой господин. Делай то, что приказал император. Мне нужны документы с печатями на все, что отобрал у меня мой брат Гай. Остальное я сделаю сама.

Писец рысью умчался из комнаты. У Агриппины словно камень с души свалился, она с облегчением улыбнулась. С документами, подтверждающими ее право на наследство, она могла пойти к любому ростовщику, а с деньгами могла нанять стражников, чтобы выселить всех, кто жил в ее старом доме. Если возникнут судебные дела, пусть разбирается императорская канцелярия. Приказ императора превыше всего.

Солнце зашло за горизонт, на город опускалась ночь. Агриппина тряхнула головой, как будто могла призвать солнце обратно и заставить его осветить весь мир. Она слишком долго жила в темноте, слишком долго была беспомощна. Но теперь этому пришел конец. Солнце взошло.