Новый император ехал через город. Толпы римлян встречали его появление ликующими криками.

Клавдия сопровождали преторианцы – все шесть тысяч часами маршировали по улицам в обоих направлениях, а толпы все увеличивались, и крики не смолкали. Если кто-то и заметил про себя, что точно так же преторианцы могли конвоировать своего пленника, то не стал говорить этого вслух.

На Клавдии был золотой лавровый венок – корона императора. Когда-то Юлий Цезарь получил лавровый венок в награду за личное мужество и воинскую доблесть. Позже был изготовлен такой же венок из золота, и он уже символизировал благосклонность богов.

Клавдий улыбался и приветствовал римлян поднятой рукой, а они бросали на дорогу зеленые ветки лавра и скандировали его имя. После долгого пребывания во мраке проявляемая радость была неподдельной. За годы правления Калигулы злоба и ужас, словно олифа, залили город, не давая римлянам свободно дышать. По доносам шпионов целые семьи приговаривали к сожжению на костре, их выволакивали из домов, бичевали, а толпы тем временем в поисках еды грабили их жилища. Никто не мог чувствовать себя в безопасности: ни легионеры, ни обитатели трущоб, ни достойные жены и невинные дочери из знатных семейств.

Толпы горожан собирались в Большом цирке и были свидетелями того, как сажали на кол и распинали сенаторов. Страх нарастал с каждым месяцем, даже само количество казней внушало ужас. Правление безумца лишало всех воздуха, как давление перед бурей, разрасталось, как гнойник, который может лопнуть в любой момент. Жизнь при Калигуле стала невыносимой. Ступени Гемониевой лестницы всегда были в пятнах крови – едва темнели старые, как появлялись свежие.

Император Клавдий стал для Рима ножом, который вскрыл этот гнойник и вернул людям надежду. Преторианцы провозгласили его императором, а слухи о том, что они были причастны к убийству Калигулы, так и остались слухами.

Вторая жена Калигулы, узнав о его гибели, вскрыла себе вены. Преторианцы нашли ее с ножом в руке. Но это была просто очередная трагедия, которую город должен был пережить и оставить в прошлом.

Первым своим указом Клавдий помиловал весь полк за совершенные некогда преступления, а за какие именно, в этом указе не уточнялось. Амнистия в переводе с греческого означает – прощение, забвение. И сейчас наступал новый день нового года.

Люди бросали работу и все свои дела, чтобы выйти в город и присутствовать при историческом событии, подобное которому, возможно, в их жизни уже никогда не случится.

Некоторые пришли в центр Рима накануне вечером, чтобы занять места до того, как через толпу невозможно будет пробраться. Были среди них и женщины, и дети. В толпе продавали еду и напитки. Настроение у всех было приподнятое. Горожане словно опьянели от радости, повсюду слышался беззаботный смех. Люди улыбались, а когда лошадь одного преторианца вдруг чего-то испугалась и шарахнулась в сторону, только он один и оставался серьезным, а все вокруг ухмылялись и давали ему советы, как усмирить кобылу.

Грандиозная процессия двигалась по Риму с востока на запад, минуя как самые бедные кварталы, так и богатые дома на холмах. Закончилось шествие на Палатине.

Клавдий спешился и стал ожидать прибытия молодой жены.

Мессалина, расслабленно откинувшись на спинку мягкого сиденья, ехала в карете на некотором расстоянии от императора. С ней была дочь Октавия, а карету со всех сторон окружали суровые преторианцы и любого, кто осмеливался ступить на дорогу, отшвыривали обратно в толпу. В конце концов, она была женой императора. Более того, по виду ее округлого живота было ясно, что она носит ребенка, а повитухи говорили, будет мальчик.

В тот день Мессалина нарядилась в вышитое золотыми нитями платье, а шею ее украшало ожерелье из голубых драгоценных камней. Утром Клавдий, помогая ей застегнуть ожерелье, сопел и приговаривал, что оно когда-то принадлежало самой Клеопатре.

Потрясенная такой грандиозной переменой в своей судьбе, Мессалина то и дело, сама того не сознавая, прикасалась к ожерелью.

Всего месяц назад они с мужем жили в постоянном страхе перед Калигулой. Каждое утро, просыпаясь, Мессалина чувствовала, как у нее челюсти сводит от боли, и все потому, что она во сне скрипела зубами. Казалось, это никогда не закончится, она не видела выхода, а потом вдруг чудесным образом во тьме появился просвет, пусть он и был окрашен кровью.

Ворота за каретой закрылись. Ликующие вопли толпы наконец стихли. Один из преторианцев помог Мессалине выйти из кареты. Дюжий офицер ласково ей кивнул, а она подошла к мужу и заключила его в объятия. Клавдий почувствовал себя неловко, оттого что его целуют на глазах у преторианцев, и даже покраснел, но, несмотря на смущение, был рад видеть, что жена и дочь счастливы.

Октавии было всего три года. Ее одели в миниатюрную белую столу с золотым орнаментом на подоле, а волосы заплели в двойную косу и уложили на затылке. Малышке все было в диковинку, она вертела головой и, улыбаясь, кивала солдатам.

– У меня столько п-планов, – тихо, так, чтобы только Мессалина могла его услышать, сказал Клавдий.

В этот раз она даже не заметила, что муж заикается.

Мессалина взяла дочь за руку и позволила мужу взять свою. Клавдий повел их в большой зал императорского дворца.

В обычные дни император созывал в этот зал легатов, сенаторов или консулов. На всем в этом зале лежала тень Калигулы. Казалось, даже его запах еще не выветрился. Мессалина, войдя в зал, содрогнулась и принялась мысленно повторять, словно заклинание: он умер, его больше нет, он умер, его больше нет.

Теперь ее муж – император, вся ответственность за Рим и семью легла на его плечи.

В день его восшествия на престол – а затем ежегодно в эту дату – граждане получали право подавать петиции лично императору. Очередь выстроилась вдоль стен зала.

Мессалина чувствовала на себе взгляды всех этих людей. Кто-то из них наверняка натерпелся от правления предыдущего императора, но большинство были родственниками сенаторов или тех, кто служил на Палатине.

Со стороны могло показаться, что эта процедура – возможность добиться справедливости для бедных и бесправных римлян, пострадавших от произвола. Но на деле все было устроено куда сложнее. Чтобы получить место в этой очереди, надо было не только попросить об услуге, но и пообещать отблагодарить. Все эти люди сами были привилегированным классом и входили в те самые десять тысяч, что правят Римом вне зависимости от того, кто император.

И все же, подумала Мессалина, они явились сюда с петициями. И только Клавдий мог их удовлетворить либо отклонить.

Она наблюдала за тем, как ее муж усаживается на железный, инкрустированный золотом трон. Слуги тем временем уводили из зала Октавию. Малышку надо было накормить и уложить спать. Она так намаялась за время шествия, что начала зевать и даже не стала капризничать. Мессалина заметила, что Клавдию, чтобы устроиться на троне, пришлось немного подтянуться. Он напомнил ей худощавого подростка, которому впервые позволили сесть за стол вместе со взрослыми. Мессалина нахмурилась. Решила – надо переделать трон так, чтобы Клавдий, сидя на нем, чувствовал себя во всех смыслах равным тем, кто восседал здесь до него.

Мессалина заняла место рядом с мужем и немного постояла, желая насладиться этим необыкновенным моментом. Возможно, ей хотелось, чтобы все в зале еще раз своими глазами увидели, что она беременна.

Ее кресло было меньше и смотрелось не так богато, как императорский трон. Калигула никогда не позволял своим женам или любовницам сидеть по правую руку от себя. Кресло для Мессалины изготовили в ювелирной мастерской на Квиринальском холме. Оно было дубовое, с мягкой тканевой обивкой и украшено золотыми и нефритовыми листьями. Почему бы и нет? Она жена императора! Бедного Клавдия еще недавно чуть ли не пинками гоняли по этому залу, а сейчас в его власти была судьба всех и каждого из собравшихся здесь. Колесо фортуны вращается, люди возносятся и низвергаются вне зависимости от того, заслужили они это или нет. О том, чтобы оказаться на самом верху, Мессалина могла только мечтать.

Теперь она выслушивала бесконечные поздравления и личные клятвы. Отмечала про себя тех, кто жестоко обращался с ее мужем. Например, среди них был главный жрец храма Юпитера. Когда он преклонил колено, слишком уж побледнел и при этом блестел от пота. Мессалина широко ему улыбнулась, показав зубы. Пусть он и все выродки вроде него живут в ожидании часа, когда упадет топор. И час, когда свершится справедливость, после долгого ожидания будет еще слаще.

Мессалина поймала себя на том, что сложила руки на животе, как маленькая девочка в предвкушении подарков.

Этот день начался в темноте, но, когда солнце взошло, толпы людей приветствовали ее радостными криками и размахивали руками, выражая свою любовь. Это было что-то невообразимое. Она до сих пор с трудом сознавала, что все это происходит с ней в реальности. Ее муж – император! Она десятки раз мысленно повторяла эти слова и неизменно поражалась заложенному в них смыслу.

Клавдий уже подарил ей дочь. Если ему удалось зачать сына в ее утробе, она станет матерью рода правителей всего мира. Тьма ушла, пришел рассвет. Она свободна.

У Мессалины даже слегка закружилась голова, как будто она выпила чашу вина. Принесение клятв начало ее утомлять, и внимание рассеялось. В Риме были тысячи служивых и чиновников: вигилы и преторианцы, главы торговых гильдий, командующие легионами легаты, администраторы мостов, акведуков и общественных бань. И все явились сюда в своих лучших униформах и тогах. Для того чтобы все они оказались в Риме в один определенный день, потребовалась уйма времени на подготовку и множество согласований, но все получилось идеально.

Они выходили вперед по трое или четверо, герольды громко оглашали их имена, должности и звания. Затем они давали клятву верности императору и его наследникам, а также под страхом смерти и несмываемого позора клялись исполнять свой долг и обязанности, почитать богов и поддерживать город во всех его устремлениях. И после этого уступали место следующей группе.

Время шло, Клавдий начал ерзать и вздыхать. Угол падения света менялся по мере движения солнца к закату, и Мессалина поймала себя на том, что наблюдает, как солнечные лучи движутся по мозаичному полу. Не то чтобы они двигались так быстро, что она могла это заметить, но все же… Мессалина размышляла о богах, которые наблюдают за всем, что они делают, и посылают им свет и жизнь. Еще через какое-то время у нее заболела спина и мочевой пузырь начал подавать неприятные сигналы. Ни одна беременная женщина не в состоянии так долго просидеть в кресле. Неужели мужчины этого не понимают? Сколько еще, по их мнению, она должна все это терпеть? В конце концов, ее мужу пятьдесят один год. Ей всего двадцать, но у нее такое чувство, что они уже целую вечность сидят в этом зале.

Просители, естественно, ждали еще дольше, и у них не было ни права, ни возможности сидеть. Они терпеливо и безмолвно слушали, как приносят клятву, и этот долгий день переставал быть для них монотонным, только когда кто-нибудь в очереди терял сознание и его утаскивали из зала. Мессалине стало интересно: этим бедолагам позволят вернуться на свое место в очереди или момент слабости будет стоить им единственного шанса подать свое прошение? Она склонялась ко второму варианту.

Поток ее мыслей внезапно прервался, как будто на голову вылили чашу ледяной воды.

Клятвы были принесены. Наконец начали вызывать просителей. Очередь пришла в движение, мужчины и женщины на негнущихся от долгого стояния ногах приближались к императору.

Мессалина подалась вперед. Она узнала женщину, которая была третьей в этой очереди. Перед ней стояли двое мужчин в простых одеждах, их Мессалина не знала.

Первый, поклонившись, поведал о том, как бесчестно с ним кто-то обошелся, и надеялся, что император поможет ему восстановить справедливость.

Мессалина не сводила глаз с просителей, даже когда у нее в животе начал брыкаться ребенок.

Юлия Агриппина, молодая вдова, племянница императора… Холодок пробежал по спине Мессалины… На данный момент она – мать единственного наследника. Мессалина невольно погладила живот кончиками пальцев и в тысячный раз мысленно вознесла молитву о том, чтобы это был сын. Боги так много ей дали – они вызволили ее из тьмы отчаяния и унижений. Она наставляла мужа во время правления Калигулы, который едва не уничтожил их обоих… и победила. Разве после всего она не может мечтать о сыне, который бы продолжил их род?

Первый проситель просто и без лишних эмоций изложил суть своего дела. Клавдий слушал внимательно – он интересовался подобными случаями и вынес решение на месте, не откладывая. Решение императора считалось окончательным и поддерживалось силой закона. Проситель со слезами радости на глазах уступил место следующему.

Второе дело оказалось сложнее – что-то о невыплате денег храму. Мессалина закатила глаза. Даже император не пожелал бы сделать нечто, что могло оскорбить богов. Она не удивилась, когда Клавдий пообещал разобраться и принять решение к началу следующего месяца – к календам. Проситель заметно приуныл, но все равно преклонил колено и поблагодарил императора за мудрое суждение.

Вперед вышла Агриппина. Мессалина смотрела на нее и сознавала, насколько та красива, до боли в глазах. Походка у нее была легкой, шаг пружинящий, как будто бесконечно долгое стояние в очереди просителей ей ничего не стоило. Кожа у нее была гладкой и чистой, темные волосы переплетены золотой нитью. Мессалина, притом что рабыни утром тщательно умасливали ее кожу, причесывали и укладывали волосы, почувствовала себя толстой уродиной, а округлый живот, который служил залогом прекрасного будущего, стал похож на задрапированную платьем дыню.

Агриппина начала произносить первые ритуальные слова просителя, но Клавдий ее перебил. Мессалина даже вздрогнула и резко посмотрела на него.

– Племянница! Рад видеть, что ты к нам вернулась, – сказал он.

Люди в зале встрепенулись. Те, кто знал, в чем дело, перешептывались с теми, кто не понимал, что происходит.

– Я боялся, что проведенное в изгнании время тяжело скажется на тебе. И я считаю, что с тобой поступили несправедливо, Агриппина. – Клавдий махнул одному из писцов, которые записывали каждое его слово: – П-пусть это суждение будет занесено в императорский архив. Я бы обязательно постарался это исправить, но я… это было не в м-моих силах. Как только смог, п-послал за тобой центуриона Итала, чтобы он вернул т-тебя домой.

Мессалина, прищурившись, наблюдала за Агриппиной. Та медленно, ни разу не покачнувшись, опустилась на одно колено и так же медленно, с идеально прямой спиной встала. Казалось, все мужчины в зале смотрят только на нее одну.

– И я безмерно тебе за это благодарна, дядя… о нет, император Клавдий!

Последние слова Агриппина произнесла с улыбкой, и многие в зале тоже заулыбались и как будто воспряли духом.

– Я и сам еще только начинаю привыкать ко всему этому, – отозвался Клавдий, и по залу прокатилась волна тихих смешков. – Думаю, для племянницы позволительно обращение «дядя».

Это было сказано легко, люди в зале расслабились, но Мессалина заметила, что Агриппина как будто нахмурилась.

Клавдий тоже это заметил и подался вперед:

– Итак, дорогая, твое прошение. Ты прождала вместе с остальными весь день, Агриппина. Это благородно. Но ты должна знать, что я согласился бы тебя принять.

– Это честь для меня, дядя. Я пережила такие темные времена и теперь с трудом могу доверять… Не стану об этом рассказывать. Не сейчас. Я всегда была верной и преданной. Ты знаешь, я потеряла мужа… По ложному обвинению у меня забрали сына и поместье Агенобарбов. По твоей милости меня вернули домой, и теперь я надеюсь, что справедливость восторжествует. За этим я и пришла сегодня сюда с прошением. Я надеюсь, что моему сыну вернут то, что он по праву унаследовал от отца.

Мессалина наклонилась к мужу так близко, чтобы можно было шептать ему на ухо. Клавдий был слишком доверчив, особенно когда дело касалось женщин. Его щедрость могла сослужить ему дурную службу. Надо было его защитить от себя самого. Мессалине не нравилось, что эта женщина сделала свой выход с прошением самым интересным, что случилось в этом зале за весь день. Клавдий – император! Только это имело значение.

Клавдий тоже наклонился ближе к жене, а она лихорадочно думала.

– Поместье Агенобарбов было огромным, – зашептала она. – Половина ферм теперь принадлежит новым хозяевам, и они законно выкуплены у государства. С этим будут проблемы. Может, тебе следует отложить решение этого вопроса.

Мессалина заметила, что муж расстроился, и наклонилась к нему еще ближе. Ее губы касались его уха, и она слегка погладила его по руке, как делала всегда, когда о чем-нибудь просила.

– Муж мой, ответь – ее сынок все еще наследник? Ты уверен, что готов вернуть племяннице богатство и власть до того, как у тебя родится собственный сын?

Клавдий поморщился и снова повернулся к Агриппине. Ему так не хотелось ее расстраивать.

– Я отложу решение по твоей петиции до ид – середины следующего месяца. За это время государственные скрибы смогут оценить то, что на данный момент осталось от поместья Агенобарбов.

Клавдий даже улыбнулся, обрадовавшись, что так быстро нашел решение, и взглянул на жену, ожидая ее одобрения. А Мессалина смотрела на него с опасением, что он, не посоветовавшись, примет еще какое-нибудь решение по этому делу.

Агриппина как будто слегка напряглась, глаза ее потемнели. Они с Мессалиной обменялись взглядами, и что-то враждебное промелькнуло между этими женщинами.

Клавдий моргнул и неуверенно добавил:

– Я сделаю все, что смогу.

Мессалина едва заметно улыбнулась. Агриппина смотрела на нее и прекрасно понимала, что произошло. Она снова преклонила колено и, не осмелившись снова заговорить, молча уступила место следующему просителю.

* * *

Агриппина шла через город. Она была в бешенстве от того, как дядя обошелся с ней на глазах всего римского нобилитета. Для мужчин, которыми управляют жены, придумано много обидных прозвищ. Агриппина через равные промежутки бормотала самые грубые, словно они с каждым вдохом и выдохом поднимались откуда-то изнутри.

– Куда дальше? – спросила она у того, кто шел с ней рядом, и указала на перепутье.

Но этот район, с его узкими улочками, и перепутьем-то сложно было назвать. Агриппина наступила на что-то настолько мерзкое и вонючее, что даже посмотреть на это побрезговала. Посмотрела бы, если бы у нее была возможность сразу сжечь обувь. Но у нее было одно-единственное платье и только пара сандалий.

Другие просители уходили с возвращенными землями и решенными в их пользу судебными разбирательствами, а она – ни с чем. И все потому, что эта ухмыляющаяся шлюха посмела отказать ей в наследстве Барбо, нашептав что-то на ухо своему муженьку. Что она собиралась этим доказать? Что держит в руках маленький член Клавдия?

После всех перенесенных мучений Агриппина хотела одного – справедливости. Хотела отдохнуть неделю, отоспаться в своем старом доме, а не браться за оружие, чтобы вступить в бой с какой-то тупой девчонкой!

Она готова была кричать от злости.

– Да… сейчас налево, – ответил Итал, задумчиво хмурясь.

Преторианец сам вызвался сопровождать Агриппину через самые опасные районы города, и она была ему за это благодарна. Она не знала, что бы делала, если бы Итал, заметив, в каком она состоянии, не предложил ее проводить. На этих улицах было небезопасно появляться молодой женщине без спутника, а мускулистый широкоплечий преторианец в униформе одним своим видом отпугивал воров и разбойников. В этом Агриппина не сомневалась. Да, Итал был невысокого роста, но производил впечатление человека, которого не так-то легко сбить с ног.

– Спасибо тебе, – поблагодарила его Агриппина, стараясь не выдать голосом закипавшее в груди раздражение.

Никто не соизволил сказать ей, где сейчас ее сын. Секретари в зале просителей не стали выслушивать ее после встречи с императором. Они просто отмахнулись, и Агриппине начало казаться, что она падает в глубокую яму. После долгих лет в изгнании этот квартал превратился для нее в самый настоящий лабиринт. Она даже не знала, жива ли еще сестра ее покойного мужа и как ей вообще найти сына.

Агриппину трясло, когда она объясняла все это Италу и просила его снова прийти ей на помощь. И он, слава богам, ее не оставил.

Она посмотрела на преторианца и заметила, что он на ходу оценивает всех, кто попадается им на пути. А он почувствовал ее взгляд и улыбнулся. Агриппина отвернулась.

У нее что, зародилась к нему симпатия? Или это все потому, что он приплыл за ней на Понцу, чтобы освободить из темницы и вернуть в Рим? Да, он сдержал слово и забрал ее с острова.

Агриппина думала о том, в каком отчаянном, в каком бедственном положении оказалась. Теперь ее жизнь зависела от прихоти других людей. В этом и есть смысл обладания богатством. И она поняла это, только когда всего лишилась. Богатство – это независимость. Если ты богата, ты можешь распоряжаться своим временем, можешь сидеть дома в тишине, а можешь пойти прогуляться. У тебя есть выбор.

Богатство, которое окружало ее в детстве, богатства Агенобарба, за которого ее в тринадцать лет выдали замуж, – его земли и лошади… Все это и была свобода. А Итал… Он просто был рядом, она даже испытывала к нему некоторую привязанность, или это самый обычный страх подталкивал ее к центуриону.

В районе преторианских казарм у восточной стены Итал ускорил шаг, здесь жили бедняки. Инстинкт подсказывал ему, что будет лучше как можно быстрее провести госпожу по этим улочкам. Шли они торопливо, но Агриппина успела заметить, что один из обитателей трущоб, сидя прямо на тротуаре, продавал свиные окорочка с клеймом легиона, то есть шкуру с клеймом кто-то попытался срезать, но не совсем удачно.

Люди, завидев преторианца, расступались, но потом выкрикивали оскорбления им в спину. Чужаков здесь не привечали и порой даже применяли к ним насилие.

Вскоре Агриппина уже не понимала, где находится, и, более того, начала подозревать, что Итал заблудился либо решил ее похитить.

– Далеко еще? – спросила она.

– Вон та дорога, – оглянувшись, ответил Итал. – Когда появлялась возможность, я всегда туда заезжал. В общем, если помнишь, я тебе говорил, что приглядывал за пацаненком.

– И как он? Малыш здоров?

– Еще как здоров. Четыре годика, а уже крепыш, маленький боец. Да, настоящий сын колесничего. Он не из этих худосочных мальчишек, ты уж мне поверь. Нет, он станет боксером или наездником… может, даже легионером.

Когда они свернули за поворот, Итал заметил, что Агриппина хмурится. Узкие дома здесь казались вполне пригодными для жизни и даже уютными. Если бы не дохлая собака, которую переехала какая-то телега.

Да, это было не самое романтичное место в Риме, но Итал остановился, повернулся к Агриппине и посмотрел ей в глаза.

– Пока ты не вошла в тот дом… Агриппина, я поклялся себе, что если выпадет шанс, то спрошу… – Голос у Итала срывался, ему как будто не хватало воздуха, Агриппина даже стала за него волноваться. – Я человек состоятельный. Владею фамильными землями, и у меня жалованье центуриона с учетом выслуги лет. Я свободен, и если ты согласишься, я буду счастлив взять тебя в жены и усыновить твоего ребенка. Это будет большой честью для меня. Если ты… захочешь… если согласишься…

Итал в жизни не чувствовал себя таким уязвимым и таким напуганным. А она стояла и смотрела на него, склонив голову набок, как будто обдумывая его предложение.

Сейчас она посмеется над ним – и разобьет ему сердце.

Зачем этой необыкновенной женщине такой старый чурбан, как он? Он почти в два раза старше ее. Она может выбрать в мужья сына какого-нибудь сенатора.

– Ты хочешь взять меня в жены? – уточнила Агриппина. – Ты уверен?

У него уже не осталось слов, и он просто кивнул.

– Тогда я принимаю твое предложение, – сказала она. – Мой ответ – да. Но ты должен знать, я не из тех женщин, кого легко любить.

– Да, ты не такая, – возликовал Итал. – Клянусь, я знаю, ты не такая, как все.

И он неожиданно для Агриппины и для себя самого крепко ее обнял и поцеловал. Она почувствовала, какие сильные у него руки. С ним она была в безопасности. Страх нищеты, страх остаться одной отпустил. Она словно отступила на шаг от ямы беспросветного отчаяния, на краю которой стояла еще совсем недавно. Когда у тебя ничего не осталось, шаг назад – это уже что-то.

Итал, продолжая широко улыбаться богине, которая только что согласилась стать его женой, громко постучал кулаком в дверь дома, напротив которого они стояли.

Агриппина вдруг поняла, что покраснела.

Да, она испытала легкое возбуждение, когда он прижал ее к себе. Когда Барбо желал, чтобы она была с ним как жена, ей ничего не стоило пойти ему навстречу. Она была уверена, что сможет выдержать еще один брак. И главное – если она выйдет замуж, жена дяди перестанет видеть в ней угрозу. Возможно, в этом и заключалась разница между безопасностью и желанием бежать.

Дверь открылась. Агриппина обернулась и увидела странного молодого мужчину с подведенными, как у Клеопатры, глазами.

– Ну? – спросил он у преторианца, который улыбался и никак не мог придать лицу серьезное выражение. – Опять ты? Я же говорил: с мальчишкой все в порядке, он под присмотром, так что…

Он увидел стоявшую рядом с центурионом женщину и как будто о чем-то задумался.

– Я его мать, – сказала Агриппина.

Боги, она столько раз шептала эти слова, когда засыпала в погруженной во мрак камере на Понце. Боги, как же невыносимо долго ждала она этого момента!

– Где он? Он здесь?

Мужчина обернулся и позвал:

– Домиция! Луций! Здесь мать мальчика.

Он снова посмотрел на необыкновенной красоты женщину, которая стояла на пороге дома, нервно сжимая и разжимая кулаки.

– Ну, тогда заходи. Здесь тесновато, зато чисто… почти везде.

Агриппина прошла мимо него в дом еще до того, как он закончил последнюю фразу. Реми уступил дорогу преторианцу, дверь закрылась, отгородив их от улицы и всего города. Агриппина увидела бегущего к ней мальчика. Он остановился в двух шагах от нее. Они молча смотрели друг на друга, как будто заново узнавая, а потом Агриппина подхватила сына на руки, прижала к себе и залилась слезами радости.

В комнату вошла пожилая женщина с перепачканными в саже руками. Глядя на то, как Агриппина обнимает сына, она вытерла лоб, оставив на нем черные полосы. Агриппина не могла увидеть, как второй рукой Домиция непроизвольно потянулась к мальчику, который внезапно перестал ей принадлежать. А вот Реми увидел и даже почувствовал боль, которую старалась скрыть Лепида. Появление матери мальчика, без сомнения, должно было привнести перемены в их жизнь и перечеркнуть то, что было до этого.