Домиция Лепида вошла на форум. Она искала взглядом мальчика, которого волею судьбы растила. Увидела, что тот болтает с каким-то незнакомцем, и вздохнула с облегчением.

В свои четыре года Луций был крепышом с широкими плечами и мускулистыми ногами. Она давала ему чашку и отправляла собирать милостыню, и он отлично справлялся. Было в нем что-то подкупающее, он одним своим видом располагал к себе и в итоге приносил больше, чем любой в их доме. Да что там, бывали дни, когда они остались бы голодными, если бы не этот бойкий четырехлетний мальчишка, который со своей чашкой выпрашивал у прохожих «монетку на еду».

Попрошайничал он на форуме. Из дома Луций выходил на рассвете, по пути встречал старых шлюх, которые в этот час возвращались домой, и с каждой здоровался по имени. А эти женщины считали его очаровательным и даже делились монетой из своего заработка – «для удачного начала». Домиция их не понимала. Она вообще считала, что некоторые слишком балуют мальчиков, а вот ее они раздражали.

Смысла собирать милостыню на их улице не было. Там ни у кого не было денег, лишних уж точно. А вот форум кишел богатыми купцами и прихожанами храмов. Мимо проходили консулы и жрецы, погруженные в свои мысли или молитвы. И когда они видели загорелого мальчишку, с черными взъерошенными волосами и плутоватой физиономией, монеты сыпались с них, как листья с деревьев по осени.

Когда Луций в первый день принес Домиции свою добычу, она готова была поверить в то, что он украл все эти монеты. А потом она пришила к его тунике с изнанки карман и наказала ссыпать туда монетки из чашки, чтобы воры его не приметили. Семья стала зависеть от того, что он приносил, и Домиция каждый день волновалась, что ребенка изобьют и ограбят. Зарабатывал он больше, чем она, и, уж конечно, больше, чем другие. Сама она чинила и штопала простыни и покрывала, но таких, как она, было много, а за работу платили мало. Домиция по полгода не видела мяса, не говоря уже о маслах и духах, которые когда-то так любила.

Она прикусила губу и решительно отогнала прочь эти мысли.

Когда-то она позволяла себе духи, которые стоили больше всех денег, что она теперь видела за год. Да, в те времена ее не интересовала цена ароматических масел, которыми она пользовалась. Их везли через полмира, чтобы она смазала ими шею и запястья. А теперь от нее пахло потом и дымом… в хороший день. Чистота стоит денег.

– Луций! – позвала она.

Мальчишка оглянулся, и лицо его озарила улыбка. У Домиции что-то сжалось в груди. Она вздохнула. Луций – не ее сын. Она не допускала мысли, что привяжется к нему… а вот надо же…

– Тетя! – крикнул Луций и помахал ей.

Ребенок подбежал и протянул к ней ручки, чтобы она его подняла. Домиция покачала головой. Он был слишком крупным для своего возраста, и, когда она носила его на руках, даже недолго, у нее начинали болеть бедренные суставы.

Но он сделал такое опечаленное лицо, что она сдалась и все-таки взяла его на руки.

– Куда пойдем? – спросил Луций.

Домиция, высвободив ладонь, вытерла пот со лба.

– Зависит от того, заполнил ли ты чашку.

Луций снова улыбнулся, и сердце Домиции растаяло.

– Заполнил, – шепнул он ей на ухо. – Много медяков… А один дядька даже серебряный сестерций подал!

Луций похлопал себя по бедру, звякнул пришитый под туникой кошелек.

– Все припрятал. Ну, театр или скачки?

Это был отличный улов, и Домиция Лепида улыбнулась с нескрываемым удовольствием.

– Можешь сам выбрать.

Наличие жильцов в доме было преимуществом.

Реми всегда выступал в одном из театров, хотя обычно в составе хора, а не в роли героя. Он иногда добывал непроданные жетоны либо поджидал своих знакомых у входа на улице и тайком проводил внутрь. Второй жилец, Симеон, был парикмахером в команде колесничих. Он подстригал самих колесничих, а после стриг гривы и хвосты лошадям. Ни тот ни другой не зарабатывали столько, чтобы съехать из комнат под самой крышей, зато в их работе были свои плюсы. Почти каждый вечер Домиция водила маленького племянника либо в театр, либо на скачки – Луцию нравилось все. Рев толпы. Было в этом что-то такое, что неизменно вызывало у него восторг.

– Пожалуй, скачки, – серьезно обдумав предложение тети, ответил он.

У Домиции начало побаливать бедро. Этот мальчишка очень быстро набирал вес, что неудивительно, учитывая, сколько ячневой каши и тертых овощей он съедал за день. У этого четырехлетнего сорванца были хорошие зубы и крепкие мускулы. Она частенько видела, как он копирует упражнения, которые подглядел у колесничих.

– Так, ладно, давай-ка дальше ты пойдешь сам, – сказала Домиция.

Луций чмокнул тетю в щеку, соскользнул на землю и торжествующе присвистнул. Домиция просто не могла не улыбнуться. Боги не дали ей своих детей, но Луций вернул в ее жизнь смех, когда она уже стала забывать, как это – смеяться. Ноющая боль в желудке от голода или гнилой зуб, который надо вырвать, но на это нет денег, – такой была ее реальность до появления Луция. К тому же приближалось время, когда зрение ослабнет настолько, что она больше не сможет штопать и чинить белье, и это очень сильно ее пугало. А Луций умел развеять все ее тревоги, заставляя на какое-то время забыть о преследовавших ее страхах.

– До темноты ты должен будешь поучить буквы, – сказала Домиция.

Луций в ответ закивал по-совиному. Они оба знали, что после накала царящих на скачках страстей об этом будет забыто.

Домиция не могла позволить себе масло для ее старых потрескавшихся ламп. С заходом солнца в доме становилось темно, и Луций просто не мог выводить на дощечке буквы маленьким стилосом. Однако, когда Домиция вспоминала, что надо проверить, как он выполняет задания по письму, всегда обнаруживала, что он делает успехи. Луций был умным мальчиком, и ему нравилось радовать тетю. А она порой задавалась вопросом: помнит ли он мать или отца?

Пока они быстрым шагом огибали Палатинский холм, Домиция то и дело поглядывала наверх на правительственные здания и невольно хмурилась, а маленький Луций, которого она вела за руку, не мог этого не заметить.

Когда мимо загромыхал отряд преторианцев, Домиция, чтобы они не затоптали мальчишку, прижала его к стене.

– Тебе нехорошо, тетя? – спросил Луций.

– Конечно, мне хорошо. Просто подумала об императоре и обо всем, что он нам сделал.

В ее голосе прозвучали горькие нотки, и Луций, уловив их, склонил голову набок.

– Ты говорила, что это он послал меня жить к тебе, тетя. Это ведь хорошо?

Домиция посмотрела на мальчишку и увидела, что его улыбка исчезла.

– Конечно, хорошо, Луций! Иногда я думаю, что это единственное хорошее, что он сделал. Если бы Калигула не отправил тебя ко мне, я могла бы вообще тебя никогда не узнать. А вот теперь знаю. Это настоящее благословение богов.

Луцию было приятно это услышать.

Преторианцы прогрохотали туда, куда их тем вечером призывал долг. Домиция снова взяла Луция за руку и пошла сквозь толпу.

Скачки начинались при свете дня. Когда она с Луцием на руках подходила к Большому цирку, половина людей в толпе, казалось, устремлялась к главным воротам. Толпа становилась все плотнее, Домицию то и дело кто-то толкал то в один бок, то в другой. Один раз кто-то ущипнул ее за зад, но, когда она обернулась, чтобы ударить по руке посмевшего это сделать наглеца, он уже исчез в толпе. И она держала Луция мертвой хваткой, даже когда он начинал спотыкаться.

На боковой улочке Домиция приметила утопленную в стене дверь, и это было настоящим спасением от многолюдной толпы. Она не мешкая нырнула в проем, как рыба выпрыгивает на берег. Людской поток продолжал двигаться к воротам Большого цирка. Домиция, глядя на толпу и не поднимая руки от бедра, постучала в дверь условным стуком.

Дверь открылась, и они с Луцием вошли внутрь. Домиция собралась что-то сказать или даже пошутить по поводу столпотворения снаружи, но то, что она увидела, заставило ее забыть о толпе.

– Реми! Что с тобой случилось? Что ты здесь делаешь? Где Симеон?

Актер, вздохнув, прикоснулся тонкими пальцами к распухшей губе.

– Выбривает какие-то узоры на боках лошадей Зеленых или делает что-то еще, что его заставляют. Не знаю. Но мне показалось, он был рад, что его об этом попросили. Вот, держи, у меня для вас два непроданных места. Если кто спросит, ты подруга сенатора Квинта Сура. Или родня.

– Поняла – Квинт Сура. Но что с тобой случилось? – Домиция указала на разбитое лицо Реми.

Луций стоял рядом и внимательно слушал. Домиция имела представление о том, чем в свободное время иногда за деньги занимается Реми. Театры были его естественной ареной, там было множество мужчин, и многие из них пьяные. Если Реми не нанимали между представлениями, его часто можно было найти на скачках.

Сейчас лицо его распухло с одной стороны, а губа была рассечена. Он определенно страдал, но страдания эти никак не были связаны с побоями. К побоям он привык. Нет, ему было больно, потому что его оскорбили.

– Ничего особенного, Домиция, просто не сошелся во мнениях с двумя молодыми господами. Они хотели больше, чем я бы мог предложить им по своей воле. Когда же я отказался, они все равно решили это получить, но уже бесплатно. Все это очень неприятно, дорогая. Мужчины могут быть довольно жестокими, согласна? Когда захотят. Это не в первый раз и, уверен, не в последний.

Домиция из сочувствия хотела погладить Реми по щеке, но он, поморщившись, отстранился, и слезы выступили у него на глазах.

– Я сам виноват. Мог бы и догадаться, чем все закончится. Правда, мог. Я слишком рискую! Ты тысячу раз мне это говорила. Они берут что хотят… а потом возвращаются домой к женам и детям, а я остаюсь ни с чем.

Реми готов был разрыдаться. Домиция взяла его за руку, чтобы как-то успокоить, а Луций смотрел то на нее, то на него и понимал, что они не хотят с ним делиться чем-то своим, взрослым. Одно он понял без всяких объяснений – Реми больно. Поняв это, он достал монеты, которые собрал за день, и попытался отдать их Реми. Но Домиция вовремя заметила его порыв и выхватила у него мешочек.

– Я за ним присмотрю, – сказала она.

Рука Реми повисла в воздухе. Тогда Домиция, вздохнув, выудила из мешочка серебряную монету.

– Вот, держи, – сказала она. – Купи в дом какой-нибудь еды. Но, Реми, не потрать все на солдатский уксус, который ты называешь вином.

– Не потрачу, – ответил он. – Да и губу от него будет сильно щипать.

Домиции было приятно видеть, что одна монета в руке заметно подняла ему настроение.

Она посмотрела в сторону пронумерованных арочных проходов к местам на трибунах. Публика шумно приветствовала участников первого заезда.

– Идем, Луций, – сказала Домиция.

Проходя мимо Реми, она похлопала его по плечу. На душе у нее было легко и покойно. Возможно, эта легкость была следствием того, что она с самого утра ничего не ела. А возможно, на ее настроение благотворно повлияла тяжесть мешочка с монетами, которые насобирал для них Луций. Но дело было не только в этом. С тех пор как император украл все, чем владела ее семья, в жизни Домиции было совсем немного благостных дней, и она усвоила для себя одно правило: послала судьба что-то хорошее – умей радоваться этому моменту.

– С дядей Реми все в порядке? – оглядываясь, спросил Луций. – Почему его побили?

Домиция поджала губы:

– Не бери в голову. Он действительно порой слишком рискует. И доверяет… слишком часто. В этом мире много вероломных людей. Далеко не у всех доброе сердце.

– А у Реми доброе сердце?

– Да, Луций, – вздохнула Лепида, – доброе. Но мир не всегда заслуживает доброго отношения. Если будешь слишком добрым и доверчивым, найдутся те, кто придет и заберет все, что ты имеешь. Твой дом, твоих слуг, твою… невинность. Запомни это, мой мальчик.

Луций кивнул, стараясь сделать такое же серьезное лицо, как у тети, а она тем временем нашла нужную арку и вывела его на предвечерний свет. Там заметила два свободных места в первом ряду и протянула жетоны стоявшему в проходе молодому проверяющему. Он был бледен и как будто из-за чего-то нервничал. Домиция тоже занервничала, опасаясь, что Симеону и Реми достались поддельные жетоны, но, оглядевшись, она поняла, что приветственные возгласы стихли. Теперь по трибунам прокатывались волны приглушенных голосов, что свидетельствовало о плохих новостях.

– Что случилось? – спросила она.

Молодой человек, продолжая таращиться на нее круглыми то ли от страха, то ли от священного трепета глазами, ответил:

– Император Гай умер. Калигула умер.

Домиция схватила его за тунику и, заграбастав, притянула к себе. Взглянув на стоявшего рядом маленького мальчика, она снова посмотрела на молодого человека, в то время как тот пытался от нее вырваться. Но он, что с удовольствием отметила для себя Домиция, был слишком слаб. Либо она была слишком решительно настроена.

– И кто теперь император? – спросила Домиция.

– Не знаю я! Убери свои руки… от меня.

Но она его не отпускала, и он, перестав вырываться, сказал:

– Преторианцы объявят кого-то сегодня вечером. Тебе лучше знать, если ты знакома с сенатором Квинтом.

Домиция, услышав имя сенатора, моргнула и посмотрела в сторону ожидавших их с Луцием пустых мест. В первом ряду, насколько она могла видеть, было непривычно много свободных мест. Влиятельные римляне не явились на скачки, а она либо этого не заметила, либо не придала значения.

Сенат проводит экстренное заседание.

Домиция тихо выругалась и отпустила молодого человека. Он поспешно ретировался, опасаясь сказать что-то лишнее той, у которой были жетоны на сенаторские места.

– Идем, Луций, – сказала Домиция. – Боюсь, мы не можем тут оставаться.

– Но мы уже пришли! Хоть один заезд? – взмолился Луций.

Но Домиция была непоколебима.

Публика на трибунах, казалось, и думать забыла о состязании. Даже команды, которые выехали к первому заезду, медленно кружили у стартовых ворот, словно утратили настрой, который обычно предшествовал началу скачек.

Весть о смерти любого императора всегда была потрясением для Рима. Но весть о смерти Калигулы была чем-то бо́льшим.

Домиции хотелось дышать полной грудью, она была готова кричать и торжествующе размахивать руками. Но за четыре года правления Калигулы она научилась себя контролировать и не выражала своих чувств, во всяком случае когда ее могли услышать.

Но потом она представила нечто ужасное и подумала: вдруг эта новость о смерти императора – уловка? Калигула любил игры, любил расставлять ловушки и мог запросто распространить слухи о своей смерти, просто чтобы посмотреть – кто обрадуется такой новости.

Нет, сейчас ей надо было найти Реми, вернуться домой и все хорошенько обдумать.

– Ты что, не понял, Луций? Твой дядя умер, – сказала она.

И словно услышала себя со стороны. Слова эти прозвучали как-то странно. Домиция задумчиво посмотрела на мальчика, которого успела полюбить, как родного сына. Он не раз и не два бывал на гонках колесниц и в театрах. Он знал, где лучше всего просить милостыню на форуме, и знал по именам многих шлюх. У них год или больше не было достойной еды. При всем этом Луций был племянником Калигулы. Что это означает, Домиция пока не понимала, но, думая об этом, почувствовала, как внутри нее, пусть даже причиняя боль, расцветает надежда.

Говорят – надежда способна убить. И это правда.

* * *

Итал сошел с галеры на пристань Понцы и посмотрел на ведущий вверх склон холма.

Весть о смерти императора распространялась из города по провинциям, герольды разносили ее по всем регионам империи. Послание двадцати восьми легионам было простым и кратким: «Император Гай умер. Будьте стойкими». Эти слова означали одно – того, кто был главным в их жизни, больше нет и не будет еще какое-то время. Ни один генерал и шага бы не сделал без дальнейших приказов. Тот из них, кто участвовал в боевых действиях, получив эту весть, отступал в лагерь, из которого выдвинулся накануне, и укреплял свои позиции. Все переговоры приостановились, торговые сделки отложили, выставленных на продажу рабов, так и не продав, отправляли обратно в караваны, где они содержались.

И конечно, в этот короткий период безвластья кое-кто приобретал огромные богатства. Некоторые были умны настолько, что даже во времена великих потрясений видели свой шанс разбогатеть. Такие люди угадывают цену на масло или пшеницу и заключают сделки до того, как опустится топор. Они рискуют целыми состояниями, но, идя на этот риск, зарабатывают еще больше.

А префект Шестого Железного легиона на Понце? Сможет ли он извлечь выгоду из новости, с которой прибыл на его остров преторианец? Итал понимал – совсем не обязательно, что он сообщит эту новость первым. Но такой шанс все же был.

Он мчался на запад от Рима, меняя лошадей в тавернах легиона, и сумел еще до рассвета добраться до порта Остии. Дальше было непросто, ведь у него не было официального разрешения отправлять галеру с командой в открытое море. Чтобы преодолеть это препятствие, ему потребовался весь авторитет, который он заработал, будучи центурионом Первой когорты преторианской гвардии. Конечно, новость к этому времени уже должна была достичь островов!

Итал был близок к тому, чтобы врезать капитану галеры, но подобные действия могли только навредить. В общем, капитан успел дать согласие на выход в море до того, как Итал, будучи на взводе, вырубил бы его ударом кулака.

За весь следующий день в море они не сказали друг другу ни слова. Итал обосновался на носу галеры и отказался есть помои, которые раздавали гребцам.

Наконец – Понца. Как же долго он мечтал снова ступить на этот остров!

Итал стоял у пристани, еще слегка покачиваясь после плавания, и скреб подбородок. Конечно, не мешало бы побриться и помыться, но такой возможности у него не было.

Легат Шестого Железного легиона увидел приближение галеры и сразу заметил, что на мачте нет императорского флага, но все равно выехал из казарм в сопровождении старших офицеров.

Итал догадывался, что служба на острове однообразна и скучна. Сейчас он их немного расшевелит.

Легат подъехал к пристани. Итал отсалютовал. Некоторые преторианцы считали, что принадлежность к личной гвардии императора ставит их выше других военных, но на Понце лучше было об этом забыть.

– Центурион Гай Итал Пассиен. Первая когорта преторианской гвардии. Прибыл сообщить о смерти императора.

Итал глубоко вздохнул, молясь о том, чтобы Герминий с гвардейцами смог добиться одобрения выбранной ими кандидатуры, и произнес:

– Да здравствует император Клавдий!

Глаза легата расширились, но он смог спокойно принять новость – на выручку пришла служебная рутина, – повторил последние слова Итала и четко отсалютовал. То же сделали его офицеры.

– Вольно, центурион, – сказал легат. – Император был молод. Как он умер?

Итал подумал о том, что этим вопросом будут задаваться во всех землях, от Сирии до Галлии.

Ответ мог быть только один.

– Наемные убийцы. Когда я покидал Рим, они еще не были пойманы. Уверен, император Клавдий найдет виновных.

– Понятно. Что, преторианцы не смогли исполнить свой главный и единственный долг?

– Легат? – переспросил Итал, хотя прекрасно понимал, что тот имел в виду.

– Они личная охрана императора. Император убит. Что тут неясно?

Итал стоял с непроницаемым лицом. То, что офицеры из другого легиона получают удовольствие, присутствуя при неявном унижении преторианца, – это нормально. И новость о том, что преторианцы не смогли исполнить свой долг, еще не раз порадует офицеров в каждом легионе империи. Для того, кто помнил кровь Калигулы на своих руках, все это было сущей ерундой. Но Итал, чтобы доставить удовольствие легату, натянуто улыбнулся, показывая, что ему крайне неприятно это слышать.

– Все предельно ясно. Уверен, Клавдий разберется в деталях.

– Я тоже в этом не сомневаюсь. Ты говоришь – Клавдий? То есть его дядя Клавдий?

Логичное уточнение. Легат, хоть и нес службу вдали от Рима, дураком не был. Итал снова мысленно помолился о том, чтобы сенат поддержал кандидатуру преторианцев. Но, учитывая, что убийство Калигулы было делом их рук, сенаторы вполне могли ее отклонить. По поводу сената Итал пребывал в безвестности и хорошо понимал, что прямо в этот день Рим мог оказаться в эпицентре гражданской войны.

– Да, Клавдий. Брат Германика, который командовал шестью легионами.

– Я знал Германика, центурион. Он был благородным римлянином и превосходным полководцем. И все же его брат Клавдий… он не полководец, а скорее ученый, согласен?

Легат пытался его поддеть, а Итал был не в настроении для такого рода диалога. Понца был островом легата, и следовало проявить к нему уважение. Он легко мог осложнить Италу задачу, но, возможно, пришло время дать ему отпор.

– Нет, не могу согласиться. У меня приказ императора. Или ты желаешь помешать мне его исполнить?

– Дай взглянуть, – протянул руку легат.

Итал пристально на него посмотрел:

– Учитывая обстоятельства, приказ не был написан, император отдал его на словах. Я прибыл освободить узницу… племянницу императора. Я верну ее в Рим, там ее место.

– Понятно. Но у тебя нет доказательств того, что подобный приказ был отдан. Это ты хочешь сказать?

Итал на полшага приблизился к легату. Он был ниже ростом, но шире в плечах, и внезапное насилие было для него привычным делом. Однако легат не дрогнул.

– Приказ отдан лично императором, – сказал Итал. – Даю тебе слово центуриона преторианской гвардии. Доказательства мне не нужны.

Легат, задумавшись, прикусил нижнюю губу. Итал ждал. В такое время ни один офицер легиона не захотел бы посылать за подтверждением приказа императора. Итал был центурионом личной гвардии императора, и, хотя власть на Понце принадлежала Шестому Железному, легат вынужден был признать тесную связь между императором и преторианцами. Или взять центуриона под арест и так поставить на кон свою карьеру. Итал прекрасно это понимал, он сам все поставил на кон.

– Хорошо, – наконец сказал легат. – У меня есть лошади и мул для узницы.

Итал принял это с достоинством. Никогда не дерись в бою, который уже выиграл, любил повторять его старый тренер. Легат, конечно, был недоволен исходом разговора и даже мог затаить злобу, но легионы всегда завидовали преторианцам. Все они мечтали нести службу в Риме, где все было самое лучшее, а не на каком-то маленьком острове в глухой провинции.

Легат приказал двум легионерам сопровождать преторианца. Итал не стал заводить с ними разговор, молча медленно ехал от пристани на лошади и вел за собой мула. Возможно, это был тот самый мул, который доставил Агриппину в тюрьму. Итал невольно улыбнулся, подумав о том, что скоро ее увидит, и все же ему было тревожно… Четыре года во мраке – это большой срок. Он еще не забыл, как Гемелл, выйдя из узницы, смотрел на звезды. Итала даже передернуло.

Наконец он спешился возле тюрьмы с высеченными в скале камерами и передал поводья легионерам, как будто для этого их к нему и приставили. Они зло на него посмотрели, но ни слова не сказали, просто не осмелились, возможно, из-за его ранга или из-за того, что он был преторианцем. Италу было на это плевать.

На пороге тюрьмы появился тот же стражник, который сопровождал Агриппину до ее камеры. Он был подтянут, в чистой одежде, но в его темных глазах сквозила тревога.

Итал решительно направился к солдату. Тот заметил, что легионеры напряжены и даже как будто чего-то боятся. Почувствовав исходящую от преторианца угрозу, солдат поднял раскрытые ладони.

– Что происходит? – спросил он и отступил на шаг, заслоняя собой вход в тюрьму.

Итал мог остановиться, а мог ударом кулака сбить солдата с ног. Он набычился и тяжело дышал через нос, но на деле бить никого не хотел. Вставший у него на пути солдат был худым, даже тощим. Итал знал, что, если понадобится, растопчет стражника, как стебельки летней пшеницы.

– Приказ из Рима, – сказал он. – Узница должна быть отпущена.

Солдат от изумления открыл рот и не произнес ни звука, но Итал услышал тихий вскрик. Он одной рукой оттолкнул солдата к дверному косяку, а сам ввалился внутрь.

Как только он вошел, сразу увидел Агриппину. Она сидела за маленьким столиком недалеко от двери. На столе стояла зажженная лампа и тарелка с какой-то едой. Италу показалось, что это куски мяса дикого кролика с травами.

Совершенно сбитый с толку, он растерянно заморгал, а она встала из-за стола.

– Я свободна? – тяжело дыша, спросила Агриппина.

Итал тряхнул головой, вспомнив, зачем прибыл на Понцу.

– Госпожа, твой брат Гай мертв. Твой дядя – император.

Голос у него подрагивал, он сам это слышал. Он тысячу раз представлял, как это будет, а теперь стоял на месте и ничего не мог понять. Почему она не в камере?

– Дядя Клавдий? – переспросила Агриппина и, когда Гай кивнул в ответ, тихо охнула и облокотилась на стол. – Значит, я вольна уйти отсюда?

– Да, даю слово!

Агриппина оттолкнулась от столика и направилась к двери.

Итал тоже, но, прежде чем она ступила за порог, снова прижал солдата к стене, только на этот раз еще и приставил к его горлу кинжал.

– Госпожа, если он посмел причинить тебе вред, скажи прямо сейчас.

Агриппина прикоснулась к его плечу. Италу показалось, что он сквозь тунику ощутил прохладу ее пальцев. Такое было, конечно, невозможно, а он даже не осмелился на нее взглянуть.

– Он был добр ко мне, Итал. Ты ведь видел мой маленький столик? Гельвий позволял мне иногда по вечерам здесь ужинать. Он хороший человек.

Итал посмотрел в глаза легионера и увидел в них только страх. Тогда он убрал кинжал в ножны и вышел за порог тюрьмы.

Он только что был готов убить солдата при исполнении. Это о многом говорило.

Итал стоял неподвижно, словно каменное изваяние, а Агриппина что-то вполголоса говорила тюремщику. Наверняка прощалась. Потом они быстро обнялись, и она пообещала прислать ему вина и еще что-то, Итал не расслышал, что именно. Бедняга покраснел, как мальчишка.

Потом Итал помог ей взобраться на мула и передал поводья.

– Агриппина, у пристани тебя ожидает галера, ты отправляешься домой.

Прошли годы с тех пор, как Итал в последний раз вслух произносил это имя. Он не забыл Гемелла и думал, что найдет ее в темной зловонной камере. А она выглядела почти так же, как в тот день, когда он доставил ее на Понцу. Ей было двадцать шесть лет, и ему казалось, что она стала еще прекрасней. Красота Агриппины обладала такой силой, что он, стиснув зубы, с трудом заставил себя отвести взгляд.

Агриппина, устраиваясь на муле, прикрыла глаза. Италу безумно хотелось обнять ее, а она как будто забыла о его существовании и просто вдыхала свежий вечерний воздух.

– Спасибо, что пришел за мной, – сказала бывшая узница, и они тронулись в путь.