Молодая женщина ела, и слезы текли по ее щекам. Ее муж, сенатор Алций, знал, в каком она состоянии, знал и о том, что она безмолвно плачет, но делал вид, что ничего не замечает.

Приглашение на ужин пришло от самого императора, отказ был равносилен смертному приговору, и потому, когда на Рим опустились сумерки, они, бледные от страха, явились во дворец.

А вот Калигула был расслаблен и даже весел, пируя на кушетке напротив сенатора с его женой. Лежа на животе, он болтал ногами, как отдыхающий на траве ребенок, и упирался подбородком то на одну согнутую в локте руку, то на другую. Он разгорячился от вина и даже настроился выпить больше, чем обычно, а при перемене блюд с довольным видом облизывал губы влажным розовым языком.

Рабы подавали яства, гости едва к ним прикасались, а им уже подносили следующие, и казалось, этот поток еды никогда не закончится. Император же был не прочь затеять беседу со своими напряженными гостями. Медные чаши наполнили вином – теплым, как кровь летним вечером, и такого насыщенного красного цвета, что дно утратило очертания.

Молодая жена сенатора все лила слезы и, казалось, ничего уже перед собой не видела.

– Думаю, не помешает еще немного света, – мягким голосом сказал император.

Рабы засновали у низких столиков: приносили масло и зажигали фитили. Алций неотрывно следил за ними, лишь бы только не видеть слез жены. Слуги налили масло в огромную бронзовую чашу, диаметром больше роста взрослого мужчины, и поднесли фитиль. Послышался треск, поднялась струйка дыма, и наконец появилось чистое пламя. Свет, становясь все ярче, разлился по комнате и даже начал спускаться на город к подножию холма.

– Ну вот, так-то лучше, – сказал император. – Теперь я могу разглядеть тебя и, конечно, твою прекрасную жену.

Сенатор не мог набраться смелости взглянуть на супругу. Если Калигула задумал после ужина отвести ее в свои покои, Алций был беспомощен. Когда он брал в жены эту молодую женщину, подразумевалось, что он принимает на себя обязательства защищать ее. Но император был выше любых обещаний или клятв, и поэтому сейчас любое действие сенатора только ухудшило бы положение. Стоило ему взглянуть на жену, Гай Цезарь сразу бы увидел, как он за нее боится.

Алций мысленно умолял жену перестать плакать. Если ее слезы вызовут гнев императора, то ни он, ни она не покинут дворец этим вечером или на следующее утро. Сенатор объяснил все это жене еще по пути на Палатин. Не помогло. Слезы, смешавшись с подводкой, двумя черными ручейками стекали по ее щекам. Алцию оставалось делать вид, будто он ничего не замечает.

– Сенатор, ты просто обязан попробовать этих моллюсков, – сказал император. – Их доставили с побережья сегодня утром. Уверяю, ничего свежее ты в жизни не пробовал. Ну же, отведай.

Раб выложил на тарелку сенатора целую гору белого и оранжевого мяса. Жена Алция расширенными от страха глазами уставилась на моллюсков.

– Пусть твой муж попробует первым, дорогая, – сказал Калигула. – У Алция ведь сорок лодок, так? Целая рыбацкая флотилия, способная поставлять улов на все рыбные рынки Рима. Говорят, Алций – опытный морской волк, знает все морские обычаи и легко определяет качество улова.

– Эти моллюски великолепны, – признал, склонив голову, сенатор.

Он сделал глоток вина и ощутил металлический привкус на ободке чаши. Вино горчило, но он не подал виду, что ему не понравилось, – только не за столом императора. Вообще Алций любил моллюсков, но добывать их следовало в определенный сезон и подавать очень свежими. Чтобы перебить горький вкус, он оторвал от великолепной грозди несколько виноградин и быстро закинул их в рот, каждая была холодной и хрустела, как яблоко.

– Сорок лодок… – задумчиво повторил Калигула. – С каждой, пока город спит, забрасывают в темные воды сети, лодки лавируют, рыбаки вытягивают рыб и кальмаров, а потом продают улов. Уверен – это тяжелый труд. И честный. Я бы сказал, жизненно необходимый для города, согласен?

Алций тихо рыгнул в кулак.

– Для меня честь служить городу, мой император.

– И помимо лодок у тебя есть свой рыбный рынок, верно, сенатор? Ты сдаешь в аренду места для лодок на пристанях. Да что там, ты контролируешь солеварни, торговцев рыбой, перевозчиков… В общем, все – от самого моря до этого вот блюда! Эти моллюски вполне могут быть с одной из твоих лодок, Алций. Рим – ненасытная утроба, которую надо наполнять каждый ниспосланный богами день. Мне интересно, сколько ты имеешь в месяц с моих горожан? За свою рыбу и свои труды?

У сенатора покраснели щеки, он икнул. В желудке заурчало, он начал гадать, когда же ему наконец будет позволено выйти из-за стола. Еду подавали в таких количествах, что он устал пробовать. И это плохо сказалось на его самочувствии – в животе словно извивались живые угри.

– Мой господин, сейчас я не могу назвать точную сумму. Все налоги я плачу исправно, без задержек. И конечно, я могу предоставить все отчеты, если только ты дашь мне немного времени на их подготовку.

Калигула от него отмахнулся:

– В этом нет нужды, я тебе доверяю. Сенатор Алций – человек чести. Я поспрашивал о тебе. Все твои люди восхищаются тобой. Ты мне веришь, сенатор?

– Надеюсь… Мой господин, я…

– И ты – хороший человек, верно, Алций? Я бы не хотел делить ужин с мерзавцем и прохвостом.

– Да, я… с благословения богов…

Пожилой сенатор почувствовал, как острая боль все быстрее распространяется у него в животе. Он посмотрел на тарелку с моллюсками – и внезапно его объял страх. У него перехватило горло, он начал задыхаться, а Калигула смотрел на него и широко улыбался.

– Хороший человек, благородный муж… мог бы пожертвовать своей чудесной флотилией. Ты так не считаешь? Ну же, отвечай быстрее, сенатор. Ты отдашь мне свои лодки?

Сенатор Алций кивнул, рука его потянулась к шее, он пытался сделать вдох. Звуки, которые он издавал, были похожи на тонкий свист, но становились все громче.

Жена повернулась к сенатору и открыла рот с пережеванной едой.

– Если моллюски пришлись тебе не по вкусу, можешь запить их вином вот из этого кувшина, – предложил Калигула.

Он наблюдал за сенатором, а тот уже начал багроветь.

Алций с выпученными глазами дрожащей рукой стал наливать в свою чашу вино из указанного Калигулой кувшина.

Но противоядия от яда, которым был отравлен сенатор, не существовало, во всяком случае Калигула о таком не слышал. В том кувшине было красное вино с Сицилии, правда очень хорошее.

Калигула наблюдал за тем, как железная воля сенатора давала ему силы глотать, хотя дышать он уже не мог. Надежда, подобно раскаленному углю, долго тлеет. Триумф воли над плотью по-своему великолепное зрелище.

– Когда я был еще маленьким мальчиком, мой отец командовал легионами в Германии. У него было три сына и три дочери. Но он не мог уделять нам достаточно времени. Думаю, Алций, тебе это знакомо, у тебя ведь подрастают сыновья. В общем, мы росли без присмотра. Настоящая вольница!

Сенатор повалился на подушки. Чаша с глухим звоном выпала из его руки. Жена как будто ничего не услышала, она смотрела прямо перед собой бессмысленным взором.

– О, наставники, конечно, порой пытались вдолбить в наши головы какие-то знания, но летом мы плавали или учились ездить верхом на лошадях легиона. Итак, нас было шестеро: Нерон, Друз и я, а потом – Агриппина, Друзилла и Ливилла, но Ливилла была совсем маленькой.

Император умолк и провел указательным пальцем под глазом, будто смахнул слезу.

Сенатор дернулся, изогнулся дугой, его лицо чудовищно распухло. Вокруг суетились рабы – один подобрал упавшую чашу, второй вытирал пролитое на стол вино.

– Друзилла была моей любимицей, Алций. Думаю, у тебя тоже среди сыновей есть любимец. Агриппина всегда была такой хитрой колючкой, а Друзилла меня просто обожала. Понимаешь, о чем я? Конечно, понимаешь. В тех лесах мы научились писать и читать, но лучше всего я усвоил уроки кузнеца легиона. Вот уж кто все знал о металлах. Ты бы видел, Алций, на что он был способен.

Калигула снова умолк и, чуть подавшись вперед, погладил мертвого сенатора по волосам. Он долго не сводил сияющего взгляда с жены Алция, которая не прекращала есть и пить, и только слезы выдавали ее потрясение.

Калигула кивнул и с улыбкой продолжил:

– Тот кузнец любил собирать лесные травы. Он заразил нас своим увлечением и щедро делился тем, что знал о травах и диких цветах. Он учил не только тому, как меняется цвет металла при охлаждении. Мы были невинными детьми, но уже многое узнали об аконите и мышьяке, об олеандре и наперстянке. Даже о сильнодействующем порошке из абрикосовых косточек. Удивительно, как из чего-то сладкого может получиться нечто настолько горькое!

Калигула лениво похлопал ее мужа по щеке. Реакции не последовало.

– Такой вкус сложно замаскировать, но я обнаружил, что некоторые дары моря отлично с этим справляются. Ты свидетельница того, что он по своей воле мне передал. У меня столько грандиозных планов! Но чтобы воплотить их в жизнь, без серьезного финансирования не обойтись. Благодаря невероятной щедрости твоего мужа я смогу достроить мой новый театр, ну или хотя бы облицую мрамором фасад. И я буду бесконечно тебе признателен, если ты предоставишь мне во дворец все бумаги касательно рынка и рыболовецких лодок. – Калигула, поморщившись от отвращения, посмотрел на мертвого сенатора. – Сдается мне, твой муж слишком много выпил.

Он поднял глаза на рабов, и тело Алция вынесли из комнаты.

Жена сенатора если и заметила, с какой осторожностью было убрано со стола блюдо с моллюсками, то не подала виду. Было слышно только, как шумно она жует. Руки у нее дрожали, а рабы по-прежнему подносили новые блюда. Она была молода и неплохо сложена. Калигула сначала хотел пригласить ее в свои личные покои, но ее неумолкающее жевание и бессмысленный взгляд отвратили его от этой мысли.

– А теперь, дорогая, я, пожалуй, отдохну. Мой день не знает ни начала ни конца, но, когда долг позволяет, я все же сплю. Не забудь завтра прислать мне печати владельца. Не хотелось бы посылать за твоими сыновьями.

– Благодарю тебя, мой господин, – сказала молодая женщина и, сойдя с кушетки, опустилась на колени.

Император махнул рукой и тут же о ней забыл.

Он направился к выходу, его личные преторианцы последовали за ним. Калигула смутно отметил для себя новые лица. Троих из последней команды он приговорил к смерти, их поместья были конфискованы и переданы в казну. Солдаты преторианской гвардии не должны богатеть! И даже всадники обязаны жить просто. Честность и стоицизм – таким должен быть их девиз. Сеян слишком долго им во всем потакал – увеличил численность до шести тысяч, построил новые казармы. Затраты были непостижимыми. Реки серебра утекли из казны на одно только строительство, и еще столько же было потрачено на мастеров, которые изготавливали и чинили доспехи и оружие. Десять тысяч человек получали жалованье только за то, чтобы преторианцы маршировали и упражнялись, хотя им не грозила встреча с врагом в реальной битве. Может, они и были элитой, но, видит Юпитер, они не так уж много сделали, чтобы заслужить эту честь.

Калигула направился в личные покои.

– Я тут подумал: неплохо бы провести проверку счетов преторианцев, – на ходу сказал он. – Полагаю, можно сократить кое-какие расходы. Сеян вам потакал, но он, в отличие от меня, ничего не смыслил в армейских делах. Завтра же пришлю в казармы следователей, они посмотрят, что и как можно урезать. Да…

На его плечо опустилась тяжелая рука. В первое мгновение Калигула даже не понял, что это было. Прикосновение к императору без его на то дозволения каралось смертью. Два года назад один преторианец схватил Калигулу за руку и оттащил в сторону, чтобы он не угодил под копыта несущейся по улице лошади. Преторианец почти наверняка спас ему жизнь, но его все равно посадили на кол. Гай припомнил, что тот с достоинством принял смерть.

Калигула даже посмотрел вверх, как будто на него обвалился кусок потолка. А когда понял, что происходит, преторианцы уже обнажили мечи.

– Вы оскорбили бога! – взревел он. – Я ваш император!

От этого вопля все на мгновение оцепенели. Но один из них ударил его в живот кинжалом легионера, и широкий клинок вошел в плоть по самую рукоять.

Гай разинул рот от изумления:

– Герминий?.. Ты дал клятву! Как ты посмел! Итал! Убей его! Вы все! Быстро! Убейте этого сукиного сына! Я вас озолочу!

В ответ преторианцы достали кинжалы, в узком коридоре это прозвучало, как зловещее шипение.

Гай начал звать на помощь, но боль не давала кричать, а преторианцы не знали пощады. Они убивали его, как бешеного пса. Дюжина клинков один за другим вонзались в защищенное одной лишь тогой тело императора. Кровь брызнула на полированные плиты. Воздух заискрил у Гая перед глазами, и он понял, что слышит, как его кровь льется на камень.

Он упал на колени, а убийцы все как один отступили на шаг. Широкие алые клинки блестели в свете факелов.

Гай таращился на преторианцев, вокруг сгущалась тьма, кровь лилась из ран. Близилась его смерть. Гвардейцы были мастерами. Он хотел заговорить, но рот был полон крови, и отхаркиваться не помогало. Тогда он отклонился назад, опираясь на руку. Преторианцы не спускали с него глаз. Один шагнул к нему с кинжалом наготове.

Его остановил центурион.

– С ним покончено, – сказал Итал. – Дело сделано, ребята.

Рука Гая больше не могла удерживать его тело. Он лег на спину. Кровь с каждым вдохом и выдохом пузырилась во рту и стекала на пол. Он почувствовал, как его охватывает паника. Император умирал, а его преторианцы переглядывались, как маленькие дети. Глупцы! Боги узнают их имена и каждого покарают.

– И что теперь? – спросил один гвардеец.

Все посмотрели на Итала.

Гай тоже поднял глаза на центуриона, которому доверял. Он не мог поверить в то, что это происходит на самом деле. Ему всего двадцать восемь лет, и он – император. Кто они такие, как смеют отрицать Аполлона и Зевса, богов во плоти, что правят Римом? Богохульники. Всех сожгут на костре. Гай хотел сказать им все это, но кровь в горле не давала произнести ни слова, ни звука.

Итал наклонился над ним и приподнял веко большим пальцем. Глаза императора еще двигались, Калигула изо всех сил сопротивлялся смерти. В горле у него булькало, в глазах потемнело. Кровь в жилах замедлилась и остановилась.

– Он умер, – тихо сказал Итал и зло посмотрел на Герминия. – Я не хотел выступать сегодня! Мы не готовы.

– Ты его слышал, – огрызнулся Герминий. – Он собирался послать в полк своих сборщиков налогов, будь они прокляты. Никто не смеет выступать против преторианцев! Никто.

Итал видел – Герминий все еще в ярости и готов к действиям. Преторианец стоял с кинжалом в руке и тяжело дышал.

Никто не двинулся с места. Все молчали.

– Убери кинжал, – рявкнул Итал, принимая командование на себя. – Вытри и вложи в ножны. Дело сделано. Хоть мы и не планировали это на сегодняшний вечер, но все знали, что час близок. Согласен? А теперь успокойся и подумай. На данный момент, кроме нас, об этом никто не знает, но, когда ситуация изменится, новость разлетится по городу.

– Кто наследник? – мрачно спросил Герминий.

Итал вперился в преторианца взглядом и пристально смотрел, пока стражник не понял, что так и не сделал того, что ему сказали.

И только когда он обтер и вложил в ножны клинок, Итал ответил:

– Есть один ребенок в трущобах, но он пока еще слишком мал.

Центурион подумал об Агриппине в узилище, и выражение его лица изменилось. Он так долго мечтал об этом, а когда все свершилось, его словно оглушило.

– Кем бы ни был наследник, он не пожелает видеть нас в рядах своей стражи, – проворчал Герминий.

Преторианцы заморгали, до них начал доходить смысл его слов.

Они убили Калигулу, как бешеного пса, он им и был, но это не могло служить оправданием тому, что они сделали. Неважно, кто примет титул императора, наследник лично проследит за тем, чтобы их всех казнили. Кто станет после такого им доверять?

Итал видел, что преторианцев охватывает паника, и лихорадочно искал выход из создавшегося положения.

– У Калигулы не было сыновей. Ни родных, ни усыновленных. Его вторая жена не беременна?

Двое преторианцев кивнули, и центурион с облегчением перевел дух. Все, кто стоял с ним в коридоре императорского дворца на Палатине, были суровыми и привыкшими к насилию. Но он видел, как они, постепенно осознавая реальность, начинают отдаляться друг от друга. Если на них объявят охоту, им лучше покинуть Рим до того, как новости о смерти императора разлетятся по городу. Так они смогут дать своим семьям шанс на спасение.

– Остается только его дядя, – негромко сказал Итал.

Идея прижилась в головах преторианцев, они начали переглядываться.

Первым заговорил Герминий, голос его был исполнен презрения:

– Клавдий? Этот старый дурак? Да над этим заикой даже рабы насмехаются и передразнивают. Я сам видел, как его пинали, завязывали глаза и всячески унижали…

Герминий осекся и как будто о чем-то задумался.

– Да, – сказал Итал, – Клавдий не злопамятный, а если и затаил на кого-то обиду, у него точно есть причина отблагодарить тех, кто избавил его от племянника-мучителя и сделал императором. А значит, возможно, он сохранит нам жизни.

– Кто-нибудь знает, где он сейчас?

Два преторианца одновременно указали на дверь всего в нескольких шагах дальше по коридору.

– Совсем недавно видел его в библиотеке, – сказал один из них.

Итал с Герминием переглянулись.

– Думаешь, он слышал… все это? – Герминий указал большим пальцем на труп императора.

В любой момент какой-нибудь раб мог поднять тревогу. К счастью, в коридоре, кроме преторианцев, не было ни души, но так долго не могло продолжаться.

– Даже если слышал, что сделано, то сделано. Идем, надо убрать тело, пока на него никто не наткнулся.

Итал кивнул. Он и один из преторианцев взяли мертвого императора за руки и ноги и понесли по коридору. Итал стиснул зубы, даже в такой ситуации прикасаться к императору казалось ему чем-то неправильным. Другой преторианец открыл дверь, и они перенесли Калигулу на кушетку.

В комнате с высоким потолком витали запахи пергамента и старого папируса. Огромное окно выходило на город. Рядом с окном горела маленькая масляная лампа и стоял заваленный свитками стол.

Легкий ветер пошевелил занавески… Итал первым заметил какую-то странность в этой картинке. Он замер, как почуявшая дикого кабана гончая, и положил ладонь на рукоять меча. Остальные, стоявшие, как часовые, возле мертвого тела, сразу оставили свои позиции и, бесшумно ступая, двинулись через комнату.

Итал, подойдя к окну, отдернул тяжелую занавеску и обнаружил спрятавшегося за ней тщедушного дядю императора. Клавдий испуганно смотрел на преторианцев. Он никогда не был солдатом. Невысокий и щуплый, он уже начинал лысеть. Герминий говорил правду – при дворе над Клавдием постоянно насмехались, передразнивали и при любом удобном случае ставили в неловкое положение.

Заметив, что Клавдий дрожит, Итал посмотрел на него долгим взглядом, а потом отчетливо произнес:

– Император Гай Цезарь мертв. Калигула мертв. Да здравствует император.

– Что? – неуверенно отозвался Клавдий. – Я слышал какие-то крики и вот н-нашел укрытие. Я… м-мой п-племянник…

С каждым словом он все больше заикался, но взгляд у него был цепкий. Он понял. Итал заметил, что Клавдий сжал кулаки, но понадеялся, что это злость на свое немощное тело и на то, что речь замедленная и не поспевает за мыслью.

– Император убит, – как можно мягче сказал Итал. – Убит во спасение всех нас.

Он не оглянулся на стоявших у него за спиной преторианцев. Они наверняка помнили, какая участь постигла тех, кто убил Юлия Цезаря около восьмидесяти лет назад. Ни один из них не умер естественной смертью. Ни один.

– Сенат это не примет, – сказал Герминий, который в их команде всегда был голосом предостережения.

Итал недобро на него зыркнул, но Герминий пожал плечами и повторил:

– Ну да, не примет.

– Они ненавидят Калигулу, – сказал один из преторианцев. – Он стольких пытал, выбивая признания, я уже со счета сбился. Десятки? Больше? Он грозился сделать своего проклятого коня консулом! То есть поставить выше всех них. Нет, они будут рады его смерти.

Герминий покачал головой и, как будто извиняясь, посмотрел на Клавдия, а тот переводил взгляд с одного на другого.

– Прости, доминус, – сказал Герминий. – По крови – ты наследник, но ты не солдат. Я считаю – сенат назначит кого-нибудь еще до рассвета, до того как новость облетит город. Может, одного из консулов, пока сами не разберутся с правом наследования.

Где-то недалеко от библиотеки послышались пронзительные крики. Всегда найдется раб, который увидит то, что должно быть скрыто, и растрезвонит об этом.

Герминий с Италом обеспокоенно переглянулись.

– Мы могли бы увести Клавдия… – Итал запнулся. – Императора Клавдия из дворца в казармы. Если все преторианцы признают его своим императором, сенаторы ничего не смогут этому противопоставить. Согласны?

– Ч-что? Имп… император?

Клавдий даже покраснел, а пока выдавливал из себя эти два слова, Итал вспомнил о том, что этот человек писал истории как на латыни, так и на греческом. Изъяснялся он, возможно, просто, но память у него была превосходная. Он действительно не был солдатом, зато принадлежал к роду Юлиев-Клавдиев и не был мстительным. По всему выходило, что этот тщедушный писец – их единственный шанс.

Итал посмотрел на Герминия. Остальные пришли к тому же выводу. Они не привыкли долго раздумывать. Преторианцы закивали. Решение было принято, а затем согласован план действий. Итал знал, что может положиться на любого из них. Они не подведут.

– Император, – один за другим сказал каждый, преклонив колено.

Клавдий оглядывался по сторонам, как будто испытывал благоговейный страх, но произнесенное слово имело силу. Италу даже показалось, что Клавдий стал выше ростом.

– Хорошо, доминус, давай уведем тебя с Палатина, – произнес Герминий.

Он отступил на шаг в сторону, давая Клавдию свободно пройти к выходу из библиотеки и одновременно открывая ему вид на распростертого на кушетке племянника с остекленевшими глазами.

Клавдий, как в трансе, с опущенной головой подошел к кушетке. Подойдя, аккуратно плюнул на покойного и отвернулся.

Преторианцы переглянулись, в них зародилась надежда.

У двери Герминий увидел, что Итал собрался идти в противоположную сторону, и положил руку ему на плечо:

– Ты не с нами?

Они совершили убийство и теперь двигались дальше, но после такого доверие было чем-то новым в их группе, хрупким и слабым, как новорожденный младенец.

– Я должен быть в другом месте… – Итал умолк, глянул на мужчину, которого они собирались возвысить до правителя мира, и преклонил колено. – Доминус, твоя племянница все еще в изгнании. Могу я вернуть ее домой?

– Д-да… ты… м-можешь, – ответил Клавдий и позволил себя увести.

Итал остался один в полумраке коридора. Он вдруг заметил, что пол у него под коленом перепачкан в крови. Отовсюду доносились громкие голоса и топот. Новость начала распространяться. До восхода солнца город узнает о том, что император мертв, но пока еще у центуриона было преимущество во времени. Он встал с колена и побежал.