Улица тянулась вдоль восточной стены города недалеко от казарм преторианцев. Таких улиц в этой части Рима было множество, все с небольшими тротуарами и выложены обожженным кирпичом и черепицей. Дома здесь были узкими, высотой в три-четыре этажа, и в каждом ютилось с дюжину семей. За чистотой никто особо не следил – вдоль примитивного желоба из битой черепицы тут и там возвышались кучи мусора.

С появлением преторианцев на улице сразу все стихло.

Дело было ранним вечером, с рынка привезли несколько каплунов и теперь ощипывали и потрошили их прямо на порогах домов. Кто-то работал за плату, а те, кто жил в бедных районах, работали за мясо. Здесь же попадались бродячие собаки, их пинал всякий, кто спешил пройти по улице. Сейчас они вертелись возле женщин, которые ощипывали птиц, и ждали, когда можно будет слизать с земли те жалкие остатки, что побрезгуют забрать люди.

Но по мере того как слух о появлении преторианцев распространялся от дома к дому, жизнь на улице словно замирала. В бедном районе такая новость не сулила его обитателям ничего хорошего.

Брусчатку между тротуарами давно растащили, и пешим солдатам приходилось идти по густой грязи. Летом грязь высыхала, но зимой она могла утянуть с ноги сандалию.

Говорили, что здесь поселились девки легионеров и их незаконнорожденные дети. Отсюда можно было расслышать даже крики на плацу.

Преторианцам была поставлена задача: найти в этом лабиринте один конкретный дом. Солнце уже клонилось к закату, дом они еще не нашли и потому пребывали в дурном настроении. Ребенок, которого они должны были доставить, начал хныкать, как только въехали в город, а спустя час этот мелкий паршивец орал и ревел так, будто его злодейски похитили.

Все трое преторианцев ехали с каменными лицами. Всем троим не нравилась эта миссия, но приказ есть приказ. На Палатин они должны были вернуться с подписанной бумагой, которая подтверждала бы, что ребенок передан в свой новый дом. Каждый хотел в точности выполнить приказ, ведь в случае неудачи сразу могла последовать расплата – смерть или унижение тех, кого они любили.

Здания не были пронумерованы или хоть как-то названы. По ночам они заслоняли луну и звезды, и на улице становилось темно, хоть глаз выколи, но бедняки хорошо знали, где живут, и номера на домах им были ни к чему.

Офицер преторианцев предположил, что можно продолжить поиски, называя тех, кого они ищут, по имени. Он считал, что выбрал правильную улицу, но до конца не был в этом уверен.

Долины между Эсквилином, Виминалом и Квириналом – это самые настоящие трущобы. Он миновал сотню таких узких переулков, что верхом по ним точно было не проехать. Однако в этом мрачном месте жили люди, и он видел, что они за ним наблюдают. И даже притом что за его спиной ехали два преторианца, он все равно, чтобы сохранять уверенность в себе, то и дело прикасался к рукояти меча. В Риме случались беспорядки, и эти улицы видели не только нищету, но и насилие.

Бедняки жили в тени холмов. Наименее удачливые снимали комнаты на верхних этажах и были вынуждены каждое утро и каждый вечер таскать по узким лестницам воду и еду. Готовили они на углях прямо под крышей из досок и черепицы и, как следствие, каждый год страдали от пожаров. Целые улицы сгорали дотла, люди зажаривались в углях, словно дичь.

Офицер сглотнул подкатившую к горлу тошноту. Он хотел сделать то, зачем сюда приехал, и поскорее убраться подальше. Это был не его Рим. Люди здесь жили, как животные, и достоинства у них было не больше, чем у диких тварей.

Свернув за угол, он увидел вдалеке извивающиеся, словно лента, дома, и выругался себе под нос.

Как в таком месте найти нужную семью?

– Один спешился и начал стучать в двери, – скомандовал он.

Подчиненные застонали. Офицер самодовольно улыбнулся. Вот оно, преимущество командира, он может быть выше этого.

Преторианец передал мальчишку товарищу и спрыгнул с лошади. Сапоги по щиколотку увязли в грязи. Он выругался. И словно в ответ на его ругань мальчишка принялся реветь еще громче, чем прежде, а когда переводил дыхание, ухал, как сова.

Офицер поморщился, он не мог расслышать, о чем говорил его подчиненный с высунувшимся из-за двери испуганным жильцом. Горожанин указал пальцем вдоль улицы, солдат кивнул и повел их маленький отряд в указанном направлении.

Пройдя какое-то расстояние, солдат остановил пробегавшего мимо подростка. Пацан в ответ на заданный вопрос указал пальцем в том же направлении, что и нервный жилец.

Спустя час они наконец нашли нужный дом на параллельно идущей улице. Сумерки к этому времени уже сгущались, и офицер начал подумывать о том, смогут ли они вообще выбраться из этих трущоб.

Если бы малец не был племянником императора, если бы не надо было предъявлять чиновникам на Палатине подписанную бумагу, он мог бы просто подкинуть этого крикуна на порог любого дома, и дело с концом. Императору точно было плевать на то, что с ним дальше случится. И все же мальчишка был тем, кем был. В эти кровавые времена, чтобы выжить, надо было в точности следовать приказам, не позволять себе ничего лишнего и уж конечно ничего не упускать.

В этот раз дверь, в которую громко стучал солдат, открыла женщина лет пятидесяти, довольно крупного телосложения. Лампа освещала ее лицо. В железной жаровне, согревая дом, горел невысокий огонь. Щеки у женщины раскраснелись, рукава платья были закатаны – несмотря на возраст, со здоровьем у нее точно проблем не было.

Женщина, нахмурившись, посмотрела на преторианцев и остановила взгляд на мальчишке.

– Ты Домиция Лепида? – спросил гвардеец.

Она, кисло улыбнувшись, кивнула в ответ.

– Я думал, мы никогда тебя тут не найдем, – сказал он.

– Понимаю, дорогуша, сама здесь недавно. Это был дом моего слуги, пока твой император не забрал все, чем владела моя семья, да будет благословенно его имя.

Преторианец с прищуром посмотрел на Лепиду. Времена были такие, что даже намек на злую иронию мог привести к непоправимым для шутника последствиям. Да, резкая перемена статуса семьи наверняка стала для нее ударом, но судьба может подкинуть кое-что гораздо неприятнее обычной бедности. И он не раз был тому свидетелем.

Из-за спины Лепиды послышался чей-то голос.

– Не сейчас, Реми, – бросила она через плечо. – Это преторианцы. Они привезли мальчика Барбо.

– Ты можешь поставить свою печать? – спросил центурион. – Я должен вернуться с бумагой, подтверждающей, что передал тебе мальчишку.

Лепида снова хмуро взглянула на преторианца, а может, на мальчишку, который вдруг перестал реветь и теперь смотрел на нее во все глаза и качал головой взад-вперед.

– Не знаю я, где эта печать… – сказала Лепида и крикнула в полумрак дома: – Реми! Где кольцо с печатью для скрепления документов? Принеси его мне.

Помолчав, она предложила:

– Войти не желаете?

Даже если бы центурион рискнул оставить лошадей на улице, этот дом вряд ли бы вместил трех преторианцев в доспехах.

– Долг не позволяет, дорогуша, – покачал головой офицер. – Если хочешь, можешь прямо сейчас забрать мальчишку, а я подожду, пока найдется печать. Или могу за тебя написать твое имя.

Последнюю фразу преторианец произнес с гордостью обученного грамоте человека.

Лепида снова посмотрела через плечо. Кем бы ни был этот Реми, она начинала терять терпение.

– Ладно, напиши: Домиция Лепида, а я поставлю рядом крест…

В дверном проеме появилось еще одно лицо. Преторианец нахмурился. Это был мужчина, но лицо у него было раскрашено, как у женщины, – губы ярко-красные, глаза с жирной черной подводкой. Да еще длинные волосы с блестящими заколками.

Лепида посмотрела на одного, потом на другого и сказала:

– Реми снимает здесь комнату. Ты не обращай на него внимания, он актер. – И, догадавшись, каким видит ее жильца преторианец, пожала плечами: – Ты же знаешь, какие они.

– Танцор, – с упреком в голосе поправил ее Реми. – Да, порой я выхожу на сцену как актер, но вообще я танцор.

– Понятно, – сказал преторианец, чувствуя себя неуютно в присутствии накрашенного, как женщина, мужчины.

Домиция Лепида закатила глаза.

– Центурион, ты дашь пергамент или нет? Я забираю ребенка. Не думаю, что у меня есть выбор.

– Выбор есть всегда, – изрек преторианец и запустил руку под нагрудник. – Это только кажется, что его нет. Поверь, я видел людей, которые не просто оставляли ребенка на улице, а делали вещи во много раз хуже.

Он протянул Лепиде аккуратно вырезанный квадратный лист пергамента, на котором было написано имя мальчика: Луций Домиций Агенобарб.

Потом Лепида вместе с жильцом еще целую вечность искали стилос, измельчали в порошок и размачивали брусок чернил. Когда все было готово, Лепида очень внимательно наблюдала за тем, как преторианец старательно выводит букву за буквой. Под конец он даже вспотел, но в свою очередь тоже сосредоточенно наблюдал за тем, как Лепида ставит напротив своего имени крест.

Когда он передал ей мальчика, она прижала ребенка к себе, посмотрела центуриону в глаза и, понизив голос, спросила:

– Есть какие-нибудь новости о его матери?

Но преторианец знал – говорить о таком посреди улицы себе дороже.

Он покачал головой и убрал пергамент, который был единственным доказательством того, что мальчик жив.

– Уехала, – буркнул он. – Это все, что я знаю.

И уже когда поворачивался к Лепиде спиной, вложил ей в руку маленький сверток, как будто руку на прощание пожал, прежде чем оседлать лошадь.

Домиция Лепида не опустила взгляд на зажатый в кулаке сверток, пока преторианцы не скрылись из виду.

К этому моменту половина проживавших на улице семей выглядывали из окон, и поэтому она развернула сверток, только когда вернулась в дом. Любопытный Реми сразу подскочил к ней. Лепида показала ему золотое обручальное кольцо и браслет с драгоценными камнями. Актер потянулся к браслету, но Лепида ударила его по руке.

– Мне придется это продать, так что держись подальше. На вырученные деньги, если будем тратить с умом, какое-то время продержимся. А там уж как судьба распорядится.

Она посмотрела на мальчика, который стоял с вытаращенными темными глазами и оглядывался по сторонам, словно хотел что-то разглядеть в полумраке.

– Это твой новый дом, сынок, – сказала ему Лепида. – Не густо, да? Вот и я так же таращила глаза, когда обнаружила, что у меня в один день ничего не осталось.

У Луция снова задрожали губы, а Лепида легонько дала ему по попе, и он протопал несколько шажков. В какой-то степени это он и его мать Агриппина были повинны во всех тех бедах, что обрушились на ее семью. Было бы странно, если бы она вдруг взяла и полюбила его.

* * *

Осенний дождь окрашивал Понцу в унылый серый цвет. Все плавание из Остии галеру не преследовали ни гром, ни черные тучи, ни яркие молнии, только беспрестанно моросил дождик, который, когда они прибыли в гавань, вымочил всю команду до нитки. Служанок при Агриппине больше не было, и выглядела она, как самая обыкновенная пленница. Лишь грубоватая доброта Итала напоминала ей о том, какое высокое положение она занимала совсем недавно. Ей ничего не оставалось, кроме как смотреть на море и слушать, как шипит дождь.

В отсутствие императора ее, разумеется, никто не встречал. Ее лишили всего, разлучили с сыном и отправили на Понцу.

Сходни опустили на пристань. Итал взял ее под руку и помог спуститься по скользким доскам.

Ну хоть кто-то догадался подвести к пристани лошадь и мула. Агриппина подумала, что это мог быть тот самый мул, на котором она ехала по острову в прошлый раз. Ей казалось, что стоит протянуть руку – и она снова станет той, прежней Агриппиной, и весь мир снова станет таким, каким ему до́лжно быть. Но ничего подобного не могло произойти.

Итал подсадил Агриппину на мула и отпустил своих людей.

– Дальше я сам, – сказал он. – Она никуда не сбежит.

Мускулистые преторианцы были похожи на каменные глыбы, и лица у них тоже были словно вытесаны из камня. Они старательно не выдавали своих эмоций.

Интересно, сколько их было в ее первый визит на Понцу?

Возможно, ее участь служила для них наглядным примером того, как быстро любой может пасть во времена, когда Римом правит Калигула.

Дорога постепенно уходила вверх, дождь усиливался. Лошадь и мул шли, низко опустив головы. Агриппина почувствовала, что стала дышать чаще, – она так долго держала себя в руках, и вот теперь на нее накатила паника.

За всю дорогу из Рима до Остии и за весь морской путь она ни разу не закричала и не пыталась сопротивляться преторианцам, даже когда вдалеке показался остров. Она почти ничего не говорила, замкнулась в себе. А теперь, когда они с Италом остались вдвоем, между ними появился третий, и это был страх.

– Итал, – позвала Агриппина.

Он словно ждал, когда она заговорит, и мгновенно ответил:

– Не проси. Я не могу тебя отпустить. Если не сделаю все в точности, как приказано, император лично отрубит мне голову. Моя жена сбежала с плотником, но ее нетрудно найти. Дети у меня еще совсем маленькие. Я не стану рисковать их жизнью.

Агриппина ничего на это не сказала, а он поморщился, проклиная себя за то, что упомянул о детях.

Итал знал, что ее сына передали родственникам со стороны мужа, которые жили в римских трущобах. Он был почти уверен в том, что мальчик будет жив, пока у императора не появится наследник. Но он никогда бы не высказал это предположение вслух, и уж точно не в присутствии этой необыкновенной женщины.

Словно в трансе он наблюдал за Агриппиной. Никогда в жизни ни с одной женщиной он не испытывал ничего подобного. И жена тоже не вызывала у него таких эмоций. Возможно, именно поэтому она забрала детей и ушла от него. Италу казалось, что, если бы у него была возможность просто видеть Агриппину в течение дня, этого хватило бы, чтобы он почувствовал себя на вершине блаженства. Ее грация, ее глаза, ее лицо не оставляли места примитивному желанию обладать. То, как она двигалась… Итал даже себе самому не смог бы это объяснить. Он просто хотел быть рядом с ней. И он все еще не мог поверить, что ему предстоит оставить ее в той черной пещере, а потом навсегда покинуть остров.

– Я поговорю с солдатами, которые там охраняют, Агриппина, – сказал Итал.

Стоило лишь произнести ее имя – и сердце затрепетало.

Но он ведь не пятнадцатилетний юнец, который дрожит от возбуждения, глядя на свою первую любовь. Он взрослый, опытный мужчина! Да, он мог бы посмеяться над собой, если бы ситуация, в которой они оказались, не была такой жуткой и безысходной.

– Скажу им, чтобы хорошо с тобой обращались, и оставлю денег на приличную еду.

– Спасибо, – отозвалась Агриппина и прикрыла глаза. – А я буду молиться, чтобы хватило сил выстоять, и о том, чтобы меня вытащили из этой черной дыры. Я смогу, если буду знать, что это не навсегда. Я выдержу, Итал. Это все, что мне остается. Ждать и держаться.

Дорога показалась ей намного короче, чем в прошлый раз.

Итал подал спутнице руку, помогая спешиться, и она случайно прижалась бедром к его бедру. Он понял, что снова покраснел, и, откашлявшись, заговорил грубо, почти как со своими солдатами.

– Кольцо и браслет я отдал одному надежному другу. Он передаст их людям, к которым отвезут Луция.

– Как он? С ним все хорошо? – мгновенно спросила Агриппина.

Она отчаянно хотела услышать что-нибудь о сыне.

– Он в безопасности, у своей тетки. За ним присмотрят, обещаю… А теперь соберись с силами. Готова?

Итал сделал глубокий вдох и громко крикнул:

– Узница доставлена!

Послышались шаги, и на пороге тюрьмы появился легионер.

– Хороший же ты выбрал денек, – сказал он, с неприязнью глядя на затянутое грозовыми тучами небо.

Увидев, как облегает мокрая стола фигуру Агриппины, легионер лишился дара речи.

Итал нахмурился, подошел ближе и, похлопав его по плечу, спросил:

– Какой легион?

– Шестой Железный.

– Ясно. Я центурион Гай Итал Пассиен, Первая когорта преторианцев. Эта женщина – сестра императора. Понимаешь, что это значит? Обращаться с ней следует подобающим образом. В противном случае будешь держать ответ передо мной… а потом перед ним. Еще раз – это понятно?

Легионер, сморгнув, посмотрел на струи дождя и кивнул раз-другой. Итал не стал на него давить, он уже и без того превысил свои полномочия. Если когда-нибудь выяснится, что он использовал власть императора подобным образом… Он подверг себя опасности, то есть сделал именно то, чего делать не собирался и о чем прямо сказал Агриппине.

Она же стояла с опущенной головой, но Итал чувствовал, что она впитывает каждое сказанное им слово.

Вспомнив о данном ей обещании, он отцепил от пояса небольшой кошель с монетами и передал его легионеру. Тот в знак благодарности приподнял кошель в руке.

И поделом, с тоской подумал Итал. В этом кошельке было его жалованье за три месяца и все скопленные к этому дню сбережения. И все же он расстался с ним так, будто это ему ничего не стоило, будто он еще не раз сможет передать такой кошелек этому легионеру.

– Ну вот, госпожа. Теперь я должен уйти. Мне… сожалею, что все так закончилось, – сказал он, а сам глазами молил Агриппину сохранять достоинство.

Легионер взял ее за руку, Итал с удовлетворением отметил, что без лишней грубости. Он надеялся, что его предупреждение накрепко засело в голове тюремщика, и одновременно гадал, как далеко зайдет в своем мщении, если его надежды не оправдаются. Сам удивился, когда понял, на что в действительности способен. Если легионер будет груб с этой женщиной, Итал вырежет у него сердце.

Агриппина в ответ склонила голову. Она не оглянулась, когда стражник повел ее во внешнюю, освещенную часть тюрьмы, а потом все дальше и дальше в полумрак.

Итал еще немного постоял. Фыркнув, он громко выругался, привязал лошадь с мулом мордами друг к другу и пошел следом за легионером и Агриппиной.

Стражник-легионер, заслышав его шаги, обернулся. Он еще не успел далеко увести узницу и теперь не мог понять, с чего бы этот здоровяк-преторианец решил пойти за ним следом. Замерев на месте, он взялся за рукоять меча.

Итал, чтобы его успокоить, поднял раскрытые ладони:

– Подумал, мой долг – сопроводить ее до камеры. Я должен буду подробно обо всем рассказать императору.

Легионер неохотно кивнул и махнул Агриппине, чтобы она шла дальше. Он был не рад тому, что преторианец вторгся в его владения. С каждым шагом становилось все темнее. Итал видел, что Агриппине стало сложнее бороться со страхом.

– Почему уводишь ее так далеко от входа? – спросил он.

Легионер пожал плечами:

– Так у нас заведено. Первый узник отправляется в первую камеру. Первая камера – в самом конце. Сейчас здесь никого нет. После Гемелла все камеры пустуют.

– Но мы могли бы подобрать сестре императора камеру получше, тебе так не кажется? – предложил Итал и усмехнулся, как бы приглашая легионера к дружеской беседе.

Стражник тупо посмотрел на него и сказал:

– Нет, так это здесь не делается. Порядок есть порядок.

Италу хотелось врезать ему так, чтобы он растянулся на полу, но он не мог оставить Агриппину на милость мужчины, которого унизил бы у нее на глазах.

Это была хитро расставленная ловушка.

Итал заставил себя улыбнуться:

– Что ж, справедливо.

Агриппина наблюдала за ними на протяжении этого короткого диалога, под конец отвернулась и, вся словно одеревеневшая от страха, пошла дальше в темноту.

Итал не произнес ни слова, пока она не оказалась в камере, где провел последние годы жизни несчастный Гемелл.

Как только легионер запер дверь, Агриппина подошла к решетке. Тюремщик, конечно, никуда не уходил, стоял и, прищурившись, наблюдал за тем, что происходит.

– Сделаю все, что смогу, – сказал Итал и заставил себя повернуться к Агриппине спиной, пока не наговорил лишнего, что вызвало бы подозрения стражника и о чем тот мог бы донести.

Агриппина смотрела, как они уходят, унося с собой лампу и ее надежды.

Выйдя из тюрьмы, Итал взял поводья мула и оседлал лошадь. Цокнув языком, тронулся в путь. Дождь стихал, между тучами проглядывало голубое небо. Итал вдохнул воздух полной грудью и, стараясь не думать об Агриппине, направился к пристани.