Агриппина наблюдала за тем, как сын придвинул к себе железный стул и на нетвердых ножках пошел через комнату. Глядя на Луция, подумала о том, как он прекрасно держит равновесие.

Это у него от отца. Чтобы поощрить сына, Агриппина захлопала в ладоши и получила в ответ беззубую улыбку. Раньше она и предположить не могла, что ее сердце может согреть одна-единственная улыбка ребенка. А сейчас улыбка Луция была для нее словно теплое солнце после долгой зимы. Никогда раньше она ничего подобного не испытывала. Ни с родителями, ни с братьями. И с Гнеем тоже.

Агриппина зацепилась за последнюю мысль.

Странно. При его жизни она мысленно чаще называла его Барбо. Тогда он, словно буря, постоянно нес с собой шум и разрушения. А после смерти эти воспоминания начали постепенно блекнуть, остались только те, где не было ни шума, ни ярости. Для нее он снова стал Гнеем. Она уже не раз или два, а, наверное, сотни раз ловила себя на том, что оборачивается, чтобы что-то ему сказать, и в последний момент вспоминает, что его больше нет. Она больше никогда не увидит, как он смеется, не услышит, как срывается на рык, когда что-то или кто-то выводит его из себя. В доме без него стало слишком тихо, даже притом что их сын топал по комнатам и совал в рот все подряд, пробуя на вкус, а когда у него это отнимали, кричал и закатывал истерики. И все же по сравнению с мужем-ураганом сын Агриппины был легким ветерком в ясный весенний день. И вот теперь она обнаружила, что какая-то ее часть скучает по этой буре по имени Барбо, но не смогла бы объяснить себе почему.

Сын сам, ни на что не опираясь, вышел из комнаты и, словно завороженный открывшимся ему новым миром, потопал дальше. Свои первые шаги он сделал всего пару недель назад, в дни похорон Гнея.

Агриппина нахмурилась. Сначала похороны Тиберия, затем похороны ее матери и братьев, а после – похороны мужа. За эти мрачные дни она насмотрелась такого, что хватит до конца жизни! Но хотя бы последнее событие, когда тело мужа поместили в усыпальнице его семьи, прошло тихо.

Зеленые тогда прислали венок. Агриппина его разорвала и в таком виде вернула команде. Они поначалу пытались из-за всего произошедшего на поле возбудить дело в суде. А потом, узнав, кем был Гней, и, что более важно, кем был ее брат, заткнулись и наверняка обмочились от страха. Да, это было настоящим чудом: все претензии Зеленых растаяли, словно соль в воде или снег под жарким солнцем.

Кто-то громко постучал во внешние ворота. Открыть должен был один из рабов.

Агриппина соблюдала траур: распустив волосы, носила черные одежды и не красила лицо. Не принимать гостей тоже было своего рода освобождением. Она поймала себя на том, что вполголоса благодарит за это Гнея, словно он стоит рядом и может ее услышать.

Да, она тосковала по нему даже больше, чем могла себе представить. Возможно, дело было в том, что между ними осталось слишком много недосказанного… Или в том, что Гней выступал в роли защитника жены. Он был человеком долга и потому всегда ставил ее жизнь превыше своей. Никто другой не мог защитить Агриппину от ее брата.

Гай после смерти Клавдиллы и неродившегося сына изменился настолько, что Агриппина даже содрогнулась, когда подумала об этом. Как только ее мысли потянулись к Риму, она тут же остановила их. Это можно было сравнить с наблюдением за притаившимся пауком, готовым сорваться с места.

Вообразив это, Агриппина почесала руку. Как же ее все раздражало! Гай! Для нее он все еще оставался тем милым Калигулой, которого она знала раньше.

Громкие глухие удары раздались снова.

Агриппина покачала головой – неужели в этом доме все спят и ничего не слышат? Она не может пойти к внешним дверям в таком виде, это должен сделать кто-то другой. Если бы Гней был здесь… При нем прислуга сразу бы забегала… Но Гнея не было.

Агриппина, будучи в трауре, могла целый месяц провести вдали от императора и не ночевать в его личных покоях. Эта свобода жить и спать в своем доме была для нее как глоток свежего воздуха. Даже Гай понимал, что вдова имеет право на скорбь по умершему мужу.

На протяжении всего этого месяца к ней в поместье ежедневно присылали различные дары и фрукты. В итоге, по ощущениям Агриппины, это превратилось в некий акт агрессии. Каждая корзина с дарами служила напоминанием о том, что брат рядом и ждет, когда она к нему вернется.

Все это время Гаю повсюду мерещились заговорщики. Он подвергал пыткам ни в чем не повинных граждан, пока те не соглашались с самыми жуткими обвинениями, лишь бы положить конец чудовищным истязаниям.

Агриппина была уверена в том, что брат обезумел и опасен, как замерший перед нанесением смертельного удара скорпион.

Она порой думала… хотя даже мысли об этом причиняли боль… Думала, что Клавдилла могла бы излечить Гая, пусть не до конца, но все же могла бы залечить его раны, унять ярость, послужить для него чем-то вроде целебного бальзама. Или его сын, если бы выжил при родах, смог бы пробудить в отце желание стать лучше. Именно рождение ребенка, как ничто другое, заставляет отца смотреть вперед, а не оглядываться на прошлое. И все это обрушилось… Эта нить оборвалась в один день и даже в один час.

Агриппина не могла бы сказать, что вернее: судьба затащила ее брата в новую, подобную кровавой мясорубке борозду или боги вернули на ту, которая была ему ими уготована.

Молодая жена Гая и его нерожденный сын были лишь проблесками вероятного будущего. Возможно, то, чему она была свидетельницей сейчас, то, чему был свидетелем Рим, и было Гаем, таким, каков он есть, и другим он просто не смог бы стать. Мысль не из приятных.

Послышались громкие шаги.

– Я в трауре, – раздраженно возвысила голос Агриппина. – Кто бы там ни желал меня видеть, пусть подождет еще день.

– Госпожа, я не мог его остановить, – сказал знакомый голос.

Агриппина, вздрогнув, обернулась.

Слуга раболепно поклонился, а мужчина рядом с ним стоял спокойно, не думал кланяться и вообще был похож на каменную глыбу.

– Госпожа, приношу извинения. Прости, что вторгся подобным образом.

– Центурион Итал, – сказала Агриппина, и внутри у нее все сжалось при мысли о том, что может означать его появление.

А он – Агриппина даже немного растерялась от такой реакции – покраснел и кивнул.

– Я бы никогда не явился без прямого приказа. Император повелел вернуть тебя. Время траура закончилось. Император желает, чтобы ты была рядом и прислуживала ему.

– Оставь нас, – сказала Агриппина домашнему рабу. – Найди моего сына и удостоверься в том, что он съел печеное яблоко.

Раб был счастлив покинуть комнату, где присутствовал преторианец в доспехах.

Итал снял шлем и зажал его под мышкой. Агриппина снова обратила внимание на его необычный медно-красный цвет волос. Ей даже захотелось к ним прикоснуться, и она сама удивилась такому желанию. Возможно, оно возникло потому, что Итал был добр к ней во время ее первого визита в императорский квартал Рима, или потому, что он сопровождал ее на Понце.

У Агриппины даже холодок пробежал по спине, когда она вспомнила о том острове. Выражение лица Итала тоже чуть изменилось, как будто он подумал о том же, что и она.

– Госпожа, похоже, судьба сводит нас в трудные времена. Или же во времена, когда мы должны сделать трудный выбор. Весть о гибели твоего мужа… Когда я об этом услышал… Это было очень тяжело… Я всегда им восхищался, всегда ставил на него на скачках… кажется, я уже говорил тебе об этом…

Агриппина слушала центуриона, а сама лихорадочно думала о своем. Если брат решил призвать ее обратно, это может обернуться для нее реальной опасностью. Она видела, как ужас расползался по Риму, подобно летней заразе. Сенаторы и всадники не были защищены от внезапных обвинений. Гай брал их жен в свою постель, и они не смели выказать недовольство. Тот, кто возмущался, исчезал в застенках. Настали времена, когда даже легкомысленная Друзилла ходила с затравленным выражением лица и почти перестала улыбаться. Гай стал совершенно необузданным, и правда была в том, что сестра его по-настоящему боялась.

Жить без Гнея, с его разрушительно-огромным чувством долга и чести, оказалось намного сложнее, чем ожидала Агриппина. Она вдруг вспомнила свою мать Агриппину Старшую, которую, отправляя в ссылку, подвергли оскорблениям и побоям, и один преторианец даже выбил ей глаз.

Агриппина взглянула на центуриона и, памятуя о том кровавом времени, придвинулась к нему поближе. За годы замужества она значительно расширила свои знания о мужчинах. Например, она всегда чувствовала, когда кто-нибудь из них находил ее привлекательной. В такие моменты что-то в их взгляде менялось, и они были не в состоянии это скрыть.

Возможно, этого центуриона можно было как-то поощрить и таким образом привязать к себе. Одни только боги знают, что ждет ее в будущем, но вполне может наступить время, когда ей понадобится мужчина, готовый обнажить меч и встать на ее защиту. Теперь, оставшись без Гнея, она могла полагаться только на свой ум.

– Я рада, что именно ты… за мной пришел, – сказала она. – Ты вызвался сам выполнить это поручение?

Кожа центуриона была смуглой от загара, но Агриппина все равно заметила, что он покраснел.

Это хорошо, подумала она.

– Да, госпожа, – ответил Итал. – Я вспомнил, как ты была добра к своему дяде. Не то чтобы…

Он осекся. В Риме царила напряженная атмосфера, теперь каждый мужчина и каждая женщина, прежде чем открыть рот, тщательно обдумывали свои слова.

Агриппина прикоснулась к голому плечу Итала, и этот жест словно подарил ему свободу говорить.

– Сейчас все не всегда так, госпожа. Твой дядя подвергается насмешкам… и унижениям.

Центурион умолк и поджал губы. Агриппина понимала – источником беспокойства является ее брат.

Жестокость всегда была частью натуры Гая. Даже в детстве. Агриппина не забыла, как брат мучил своего голубого щенка, заставлял его танцевать, хотя тот так жалостливо скулил. И вот теперь он измывался над дядей Клавдием. Агриппина подумала, что это как со щенком: дядя был совершенно безобидным, но Гай все равно его мучил.

– Итал, я сделаю все, что смогу, обещаю. Но ты должен понимать: я не всегда могу повлиять на брата. Во всяком случае, не тогда, когда он зол или просто в дурном настроении.

– Я ни о чем не прошу, моя госпожа, клянусь. Моя задача – сопроводить тебя к императору. Госпожа всегда благотворно на него влияет. А мы все… городу нужен мир.

Рыжеволосый Итал изо всех сил старался говорить с должным почтением, как преданный императору преторианец. Агриппина чуть глаза не закатила. Сама она умела говорить так, будто Гай стоит у нее за плечом и все слышит, и при этом ни словом, ни интонацией никогда себя не выдавала. Было бы неплохо, если бы этот центурион тоже такому научился.

– Распоряжусь, чтобы приготовили карету. Знаешь, мой сын очень любит лошадей. Это у него от отца. Думаю…

К удивлению Агриппины, Итал позволил себе ее перебить:

– Госпожа, имя твоего сына не упоминается в отданном мне приказе.

– И что с того? Я и без приказов возьму его с собой.

И снова Агриппина заметила, как он напрягся, будто старательно подбирал слова, которые не стоили бы ему должности или жизни.

– Я бы… Госпожа, я бы не стал этого делать. Сейчас такое время… В Риме может быть опасно.

Итал не упомянул о том, что ее сын будет под охраной преторианцев. Очевидно, его беспокойство было вызвано не толпами горожан и не каким-либо видом уличного насилия. Агриппина похолодела. Единственная угроза, которой не смог бы противостоять офицер преторианцев, могла исходить только от самого императора.

О боги, насколько все плохо?

Агриппина сглотнула и расправила плечи. Она умела сохранять достоинство, когда вокруг бушевала буря. Этому ее научил Гней.

– Хорошо, Итал, – тихим доверительным голосом сказала Агриппина. – Спасибо тебе.

Она снова протянула руку и пробежалась кончиками пальцев по его плечу. Жест невинный, но для центуриона это было как прикосновение раскаленным железом. Агриппина видела это по его глазам.

– Оставлю Луция дома, побудет с нянькой до моего возвращения. Можешь подождать час, пока я переоденусь? Если брат говорит, что мой траур окончен, не хочу его расстраивать, появившись во дворце в черном.

– Конечно, госпожа.

Агриппина заметила, как Итал слегка поморщился на ее последней фразе, и снова нервно сглотнула.

В Германии легионеры бросали в глубокие ямы крыс, а следом – мелких злых собак и заключали пари: сколько крыс успеет передушить собака за определенный промежуток времени.

Теперь преторианцам отдали приказ доставить ее в город, в личные покои брата. У Агриппины кишки скрутило от страха. Кто она? Собака или крысы? И собаки, и крысы были окружены орущими солдатами, и у них не было шанса сбежать из ямы.

* * *

Агриппина поднималась по ступеням Палатина, подол ее столы скользил по гладкому камню. Она заметила, что в городе очень чисто. Таким его сделали сотни рабов, возможно, из-за страха вызвать неудовольствие императора. Улицы были выметены, даже кровь и потроха забитых животных соскребли и смыли без следа.

Обычную летнюю вонь сменил запах уксуса. Бани, канализация и деревянные чаны для мочи на углах улиц – все это делало Рим уникальным городом.

С того момента, как они добрались до городских стен, Агриппина увидела много нового, начиная с Аппиевых ворот, которые пробили, чтобы впустить в Рим гигантский акведук. Сам акведук еще не был построен – вдаль уходили груды из тысяч кирпичей, но печи для обжига и кузни уже вовсю работали. Масштаб акведука превосходил любые ожидания Агриппины, и задумал это все ее брат.

Она поделилась восторженными впечатлениями с Италом, и он впервые расслабился.

Хорошо, строительные работы – безопасная тема для разговоров.

Однажды, когда Агриппина была еще маленькой, она случайно разворошила пальцем ноги муравейник и увидела тысячи белых яиц. Охранявшие яйца муравьи словно с ума посходили. Агриппина стояла рядом и, будто зачарованная, наблюдала за тем, как они с невероятной скоростью закапывают яйца подальше от дневного света.

Теперь, когда Итал сопровождал ее по императорскому дворцу, она невольно вспомнила тот муравейник из детства.

Писцы сновали по коридорам и скребли пергамент в каждой комнате, мимо которой она проходила. По пути попадались и решительно вышагивающие сенаторы с семенящими за ними слугами, и еще сотни граждан и рабов, каждый спешил выполнить какое-то поручение. В нишах и на пересечении коридоров стояли на посту суровые преторианцы.

Жизнь во дворце кипела и бурлила. Агриппина даже приметила группу портных с рулонами ткани на плечах. Они куда-то спешили, но успевали чуть ли не на бегу отдавать распоряжения подмастерьям.

Во времена Тиберия Палатин для Агриппины всегда был сонным царством. Но это?! Здесь царила энергия муравейника. Агриппина пока еще не могла понять, будоражит ее эта атмосфера или пугает. А вот Гней был бы доволен. Он гордился своим городом и с удовольствием бы наблюдал за всеми этими людскими потоками, порадовался бы тому, каким оживленным стал Палатин.

Итал на ходу обменивался приветствиями с солдатами и следил за тем, чтобы перед ним и Агриппиной расступались все, кто рангом ниже сенаторов. Он задал такой темп, что, когда они приблизились к покоям императора, у Агриппины сбилось дыхание.

Войдя в залу, они резко остановились. Итал доложил о прибытии… И на этом все.

Император выйдет к ним, когда посчитает нужным, – может, в этот день, а может, и на следующий. Агриппине оставалось только гадать, как долго Гай заставит ее ждать.

Итал, как истинный преторианец, спокойно занял позицию неподалеку, сцепив руки за спиной.

При одном только взгляде на него у Агриппины заныли плечи. Сесть здесь было негде, но центурион стоял как вкопанный и, казалось, готов был так стоять до бесконечности.

– Я не против подождать одна, – произнесла Агриппина.

Итал моргнул и взглянул на своих солдат, которые слышали каждое сказанное слово.

– Госпожа, у меня приказ доставить тебя в императорские покои, так что одну тебя я здесь не оставлю. Это будет нарушением приказа.

– Что ж… – начала Агриппина.

Но вдруг двери открылись. В комнате за столом сидел ее брат.

– Ты подождешь? – вполголоса спросила она у Итала и сделала первый шаг, чувствуя на себе взгляд центуриона.

Пока двери за ней закрывались, она успела услышать ответ:

– Да, подожду.

И все это за одно только прикосновение к его руке.

Когда сестра вошла в комнату, Гай Юлий Цезарь встал из-за стола. Вдоль стен стояли солдаты, и Агриппина решила, что комната эта не относилась к личным покоям императора, а служила для официальных приемов. Впрочем, вполне возможно, император вообще никогда не оставался один. Здесь стояли кушетки и растения в огромных вазах, поэтому было свежо и пахло зеленью. Агриппина сразу почувствовала, что дышать здесь гораздо легче.

– Дай-ка на тебя посмотрю, – сказал император.

Агриппина подошла к брату и взяла протянутые к ней руки, хотя это и означало, что она не сможет контролировать дистанцию.

– Месяц твоего траура прошел, Агриппина. Правда, судя по тому, что я слышал, вряд ли тебе, для того чтобы оплакать мужа, потребовался бы целый месяц. И все же признаю – Гней был храбрым мужчиной. Немного грубоват, слишком любил вино, но что из того? Знаешь, Агри, я всегда считал, что он не очень тебе подходит. Ты слишком… Как бы лучше описать любимую сестру? Слишком умная? Безжалостная? Честно признаюсь – я удивлен, что он так долго продержался. Полагаю, тебе он был нужен, только чтобы зачать ребенка. Кстати, как Луций?

Слова лились сплошным потоком и кололи, словно маленькие шипы. Агриппине стало неспокойно. Она попыталась отнять руки, но брат держал крепко, даже костяшки пальцев побелели.

Гай смотрел на нее не моргая, и было в его темных глазах что-то пугающее.

Агриппина нервно сглотнула:

– Он… с ним все хорошо. Я лишь сожалею, что не смогла подарить ему сестру или брата.

– Неужели? А тебе не кажется, что желание рожать детей одного за другим похоже на провокацию? После смерти моей Клавдиллы, после того, как моему сыну отрезали ножки, а сам он был удушен этой мерзкой синей кишкой? Твоя сестра Друзилла остается бесплодной, и мне это кажется более уместным. Бедняжка, ее утроба пуста, как и ее голова. Но ты не такова! У тебя есть сын и наследник… И на сегодняшний день он – наследник Рима. Если я вот сейчас сломаю шею, ты станешь матерью императора еще до захода солнца. Думала когда-нибудь об этом?

Агриппина собиралась было ответить, но Гай ей этого не позволил.

– Конечно думала, – продолжал он. – Ты дочь своей матери, Агриппина, тебя даже назвали в ее честь! Естественно, ты об этом думаешь. А кто откажется немного помечтать? Наша мать была внучкой Августа. Он происходил от Великого Юлия, который не проиграл ни одной битвы. Это твое родословное древо, как и мое… Только на твоей ветви появился сын.

– Гай, ты снова женишься. Выбери себе молодую женщину из плодовитой семьи, и она родит тебе наследника. Только так ты обретешь покой. Я вместе с тобой скорблю по неродившемуся племяннику и по Клавдилле. Эта утрата разбила мне сердце. Но ты молод и силен, Гай. У тебя еще будет много детей. А мой сын никогда не станет наследником.

– Да, – сказал Гай, – наследником он не станет, Агриппина. Я лично об этом позабочусь.

С этими словами он отпустил сестру, и руки ее упали, как плети.

Император взмахнул ладонью, и раб наполнил для него чашу вином, разбавленным водой. Агриппина застыла на месте, а Гай, отпив глоток, разглядывал ее.

– Я не понимаю, – наконец сказала она. – Я месяц провела вдали от Рима. Я действительно скорбела по Гнею, хоть он и бессмысленно прожигал свою жизнь. Ты знаешь, каким он был. Иногда просто невыносимым. Но, думаю, я его любила…

– Это не имеет значения, – перебил ее Гай.

Агриппина умолкла и настороженно смотрела на брата. Заметила, что его слегка трясет, но не могла понять, какими эмоциями вызвана эта дрожь. Она слышала множество историй о том, что происходит в его личных покоях. Если хотя бы половина из них правда, значит она не может чувствовать себя здесь в безопасности. В этот момент Агриппина поняла, что ей, прежде чем явиться к брату, следовало навестить Друзиллу и понять, какая атмосфера царит во дворце и вообще в Риме. Сейчас перед ней стоял не тот Гай, которого она знала многие годы. Этот молодой человек с мертвыми глазами был гораздо опаснее Гая прежнего, и она впервые в его присутствии испытала приступ самого настоящего страха.

– Ты помнишь Сеяна, Агриппина? – спросил Гай. – Я был там, на Гемониевой террасе, когда его задушили и сбросили с лестницы. Люди слетелись, как мотыльки на зажженные нами лампы. О, какие же это примитивные существа, Агриппина! Только тело Сеяна соскользнуло со ступеней, они сразу на него набросились. Они принесли с собой кухонные ножи и тыкали ими в тело Сеяна, пока оно не стало похоже на изодранные лохмотья. Жаль, что ты этого не видела. Этот человек думал, что сможет отнять Рим у Тиберия, думал, сможет проложить путь к власти, перегрызая одно горло за другим. Но Тиберий все видел! Он увидел… и перешел к действиям. Слишком поздно, чтобы спасти сына, но все же успел остановить Сеяна. И в конце концов, это он меня воспитал. Более того, он служит мне примером, как надо действовать, когда кто-то покушается на твою власть. Я смотрю на тебя, Агриппина, и явственно вижу, что он сделал с Сеяном.

– Гай! Я твоя семья! Я всегда тебя поддерживала, всегда любила.

– Правда? Но при этом твой сын жив и может наследовать империю, а мой – мертв. Муж, которого ты ненавидела, который бил тебя и внушал тебе страх, умер… А ты здесь, и все богатства Агенобарбов теперь твои. И больше нет мужа, который указывал бы тебе, что для тебя позволительно, а что – нет! Думаю, у тебя больше свободы, чем у самого императора.

– Гай, ты же это несерьезно. Я не сделала ничего, что могло бы хоть как-то, хоть в малейшей степени тебе повредить. Я отдавала тебе все, чего бы ты ни пожелал.

Сердце Агриппины бешено заколотилось и в какой-то момент как будто пропустило удар. Ее буквально душил страх, сжимал горло, пока она отчаянно пыталась подобрать нужные слова. Брат с головой погрузился в полный подозрений и страхов выдуманный мир, а она не могла перетянуть его на свою сторону.

Агриппина проклинала себя за то, что так долго не возвращалась в Рим и в результате утратила близость с братом и его доверие. Или Друзилла успела за это время внушить ему все эти мысли?

Гай отпил еще глоток разбавленного водой вина и опустил чашу. Он стоял совсем близко и смотрел ей в глаза, как смотрят любовники.

– Я ни в чем не могу быть уверен, – сказал он и, протянув руку, провел большим пальцем по ее губам. – Не будь ты моей, Агри, я бы отвел тебя к лестнице и лично бы присутствовал при твоем удушении. Император, Агриппина, должен предвосхищать любые угрозы его власти. Этому меня научил Тиберий, пусть даже он действовал слишком медленно, и это стоило жизни его сыну и нашим с тобой братьям. Но я здесь и хорошо усвоил преподанный стариком урок.

– Прошу, брат. Я для тебя не угроза. Ты же знаешь!

– Не лги мне, Агриппина, – сказал Гай. – Ты такая же безжалостная, как и я. И я люблю в тебе это и поэтому должен сделать то, что задумал.

Он кому-то кивнул. Агриппина услышала, как у нее за спиной открылась дверь, но не оглянулась, а все пыталась удержать на себе взгляд брата в надежде, что так сможет предотвратить то, что он для нее уготовил.

– Не делай этого, Гай. Я люблю тебя, люблю, как никого на свете. Молю…

– Агриппина, я не стану приговаривать тебя к смерти, опираясь на одни только подозрения. Я не могу быть до конца уверен. Но я знаю тебя и знаю, на что ты способна. И поэтому я конфискую все, что ты унаследовала от Гнея Агенобарба. Я уже послал в твое поместье аудиторов с моей печатью.

– Нет! – не сдержавшись, возвысила голос Агриппина.

Там был Луций. Агриппина похолодела от ужаса. Она испугалась, что упадет в обморок. Голова пошла кругом, но она пыталась собраться с мыслями.

– А как же мой сын? Твой племянник, Гай! Ты можешь не верить мне, но он невинный ребенок. Почему ты так поступаешь?

– Мне казалось, я все уже объяснил, Агриппина. Лишенный наследства твой сын… В общем, у тебя же есть родственники со стороны Агенобарба. Он будет жить у них. Или умрет от голода. Это не моя забота. Возможно, бедность научит его ценить деньги.

– Гай, что бы сейчас сказала наша мать? Прошу, вспомни о ней. Это безумие.

– Я бы так это не назвал. Я всего лишь убираю приставленный к моему горлу кинжал. Упреждаю удар и думаю, что принял самое мудрое из всех возможных решение. Ты ни о чем не просишь для себя, сестра.

– Меня не волнует, что ты со мной сделаешь. Пока сын со мной, я готова жить в нищете, я покину Рим… все, что ты пожелаешь.

Гай как будто задумался, хотя, возможно, просто получал удовольствие от того, что сумел довести сестру до такого состояния. Все достоинство Агриппины исчезло. Она уже забыла, когда последний раз плакала, а теперь разрыдалась от страха перед братом.

– Нет, – наконец сказал Гай. – Ты отправишься в изгнание, но одна. Нашу мать сослали на Пандатарию, но я бы предпочел те камеры на Понце, где держали Гемелла. Мы ведь были там вместе, помнишь?

У Агриппины было такое чувство, будто кто-то сжал ее сердце в холодном, как лед, кулаке. Она вспомнила высеченные в скале, погруженные в непроглядный мрак камеры и затрясла головой, словно так могла отогнать от себя весь этот ужас.

– Прошу, не делай этого, – прошептала она.

Император снова подал кому-то знак. Сильные руки взяли Агриппину за плечи. Боковым зрением она увидела, что одним из тех, кто ее удерживал, был Итал.

Он знал? Судя по тому, насколько он был бледен, – нет.

Центурион не осмелился посмотреть на нее в ответ, но она чувствовала, какие горячие у него руки.

– Не думаю, что мы когда-нибудь еще встретимся, – сказал Гай. – Но я могу через несколько лет прислать к тебе Друзиллу. Ты, главное, жди и не теряй надежды, Агриппина. Надежда – она как горящий факел во тьме.

Он улыбнулся, как будто его позабавило такое сравнение.

Когда преторианцы повели Агриппину из комнаты, она старалась не упираться и шла, насколько это возможно в ее положении, спокойно. Она помнила, какому чудовищному избиению подверглась мать, когда ее брали под стражу, и прекрасно понимала, что сейчас ее судьба зависит от этих двоих мужчин.

Как только дверь за ними закрылась, Агриппина слегка привалилась к плечу Итала и спросила:

– Ты защитишь меня?

Он взглянул на второго. Тот явно был рангом ниже, и это было для нее настоящим подарком судьбы.

– Да, – сказал центурион. – Мне жаль. Я не знал… Не знал, когда приехал за тобой.

Она снова увидела, что он борется с собой, а сама никак не могла собраться с мыслями.

Когда они вышли на дорогу у Палатинского холма, второй преторианец сразу зашагал к карете, которую она прежде не видела. У этой не было крыши, чтобы защитить от дождя и ветра, а к скамьям были прикованы кандалы.

Агриппина старалась не думать о сыне. Ее муж унаследовал все богатство рода Агенобарбов. Теперь все его родственники по одному слову императора станут нищими. Деньги – это власть, и ее брат их украл. У Агриппины ничего не осталось, только одежда, которая была на ней в этот день… Агриппина вздрогнула, припомнив, что обручальное кольцо и браслет с драгоценными камнями все еще были при ней.

Она завела руки за спину, быстро сняла кольцо с браслетом, незаметно передала их центуриону и умоляюще на него посмотрела:

– Прошу. Это для моего сына.

– Я постараюсь, – тихо ответил Итал.

Больше он ничего не успел сказать. Второй преторианец вернулся, ее сопроводили к карете, усадили и заковали в кандалы.

Вокруг начала собираться толпа. Даже если бы эти люди начали тыкать в нее пальцами и насмехаться, у Агриппины не хватило бы смелости поднять на них глаза – ведь это римляне жестоко, до крови избили ее мать.

Крик рвался наружу, но она сумела совладать с собой. Она должна была оставаться спокойной, несмотря ни на что.

Преторианцы заняли свои места. Щелкнули поводья, и запряженные в карету старые лошади тронулись с места.

В воздухе пахло потом и еще чем-то едким. Карета ехала через город на запад, в сторону крупного порта Остия.