С наступлением послеполуденной жары город становился сонным и душным. Дождей не было уже несколько недель, воздух обжигал, земля высохла. Август за свое долгое правление построил в Риме более сотни общественных бань, и теперь каждое утро в них было полно людей. Образовался даже вторичный рынок входных жетонов, устроен он был так: бедные приходили в самые ранние часы, а затем продавали свои жетоны более состоятельным горожанам, которые приходили после восхода солнца. Для императора Гая Юлия Цезаря эти шумные, бурлящие, переполненные бани символизировали его любимый город.

Он окинул взглядом каменные скамьи сената. На форуме за стенами сената кипела жизнь: шла бойкая торговля, кто-то спешил на работу, кто-то возвращался домой, кто-то расставлял свой товар. Для Гая долетавшие с форума звуки были фоном для государственных дел, а люди на форуме – жужжащими пчелами и снующими туда-сюда муравьями.

Насколько те люди отличались от сидевших перед ним на каменных скамьях? Одежды сенаторов, конечно же, были лучше одежд плебеев. Сенаторы были знакомы с сочинениями Вергилия и Гомера. Некоторые даже были способны командовать легионом в полевых условиях. Или их отцы когда-то командовали. Разницы почти никакой.

Но в этот день они слушали Гая Цезаря. Порой он задавался вопросом: они когда-нибудь задумывались о том, каким великолепным фарсом все это было на самом деле?

В эпоху Республики сенат был источником всех законов. А сто лет назад тезка Гая Юлий Цезарь присвоил себе власть издавать законы. Он был императором – полководцем. Диктатором, с правом совершать богослужения. Однако он не называл себя императором. В те времена римляне еще боялись возвращения царей.

Даже Август отказался от формального титула, хотя принцепс – по сути тот же император. Если нет никого выше – это и есть императорское правление.

А вот Тиберия мало заботили правила этой игры. Он был императором, какой бы титул, обращаясь к нему, ни использовали все остальные.

Этот сенат был нужен Гаю, чтобы управлять регионами и бюрократией империи. С помощью сенаторов он мог командовать в битвах, строить новые дороги, новые мосты и новые города.

Гай улыбнулся своим маленьким пчелкам, а они все как один смотрели на него и ждали, что он скажет. Некоторые еще называли Рим республикой, но звучало это вяло и неубедительно. Он был императором.

Если сенат выступит против него, он им всем кровь пустит.

Гай вздохнул и промокнул платком лоб. Платок и этот жест должны были напомнить сенаторам о Тиберии. С помощью таких мелочей он ими и правил.

Он облокотился на трибуну, на гладко отполированное тысячей рук дерево. Когда-то эта трибуна была частью карфагенского боевого корабля. С этой трибуны выступал Катон Старший и каждую речь завершал восклицанием: «Carthago delenda est!» Карфаген должен быть разрушен. И он был разрушен.

Гай и его предки заключили для Империи мир, здесь миллионы людей трудились и добывали славу Вечному городу. А за границами цивилизации другие племена жили как варвары, раскрашивали лица и тела в синие и красные цвета и приносили младенцев в жертву своим языческим богам. Это для них было сродни священному долгу…

Калигула снова улыбнулся, заметив, как некоторые сенаторы заерзали и осмелились переглянуться. Он намеренно заставлял их ждать, стоял с абсолютно непроницаемым лицом и наблюдал за тем, как держатся представители разных фракций, сильных и слабых. Люди, когда вынуждены молчать, очень хорошо раскрываются. Иногда ведут себя прямо как дети. Да, сенаторам определенно не помешает поработать над самодисциплиной.

– Вы оказали мне честь, вознеся молитвы за мое здоровье, – начал Гай мягким голосом. – И я благодарен вам всем. Не думаю, что в наше время где-либо в мире можно сыскать собрание столь мудрых мужей. Или столь же глупых.

В ответ сенаторы тихо зароптали, а Гай улыбнулся, широко, так, чтобы они увидели его зубы.

– Я интересовался, в каком состоянии казна Рима. Я знаю, какие суммы поступают от наших сборщиков налогов. Учитываются все записки и все жетоны, каждый ягненок и каждый бушель зерна. Мы взимаем десятину с каждого купленного или проданного корабля, с каждого возведенного дома, а взамен даем людям ровные сухие дороги, чтобы они могли добираться до рынков. Мы платим вигилам, чтобы они раскрывали убийства и тушили пожары, пока огонь не распространился по всему городу. Мы платим двадцати восьми легионам, чтобы они завоевывали новые земли и защищали те, что уже принадлежат нам. Список огромен! Мы из казны платим писцам, чтобы они переписывали труды греческих и римских авторов, от трагедий Эсхила до дискуссий в этом самом сенате. Для того чтобы пергаментные страницы одного-единственного великого произведения стали тонкими и гладкими, как щека младенца, забивают тысячу ягнят. Мы делаем это для людей, чтобы они знали наши законы, чтобы в их жизни появилось нечто большее, чем тупое стремление набить живот. Можно продолжать до захода солнца! Мы строим для них храмы, чтобы они поклонялись богам и не потеряли себя в животной злобе или бесплодных рассуждениях греков. Мы посылаем в далекие земли сундуки с серебром для наших губернаторов и префектов. Все охраняется, все записывается и подсчитывается, каждый мужчина и каждая женщина, которые работают на нас, вне зависимости от того, бывали они в Риме или нет. То, что мы создали, – настоящее чудо! Такое не создать за одну жизнь, даже если это жизнь божественного Августа. Это – работа поколений… и поэтому я сегодня обращаюсь к вам с этой трибуны.

Гай выдержал паузу, чтобы ритм дыхания совпадал с ритмом речи. У него слегка кружилась голова, и он знал, что пауза заставит сенаторов выпрямить спины и расправить плечи.

Он кивнул сенатору Силану, который сидел в первом ряду и заметно нервничал. А как не волноваться, если у тебя дочь должна родить со дня на день? Гай со временем начал проникаться симпатией к Силану – тот был благоразумным и гибким. Если у него и были твердые убеждения или категоричное мнение по каким-то вопросам, он держал их при себе. И правильно делал.

– Город растет, – продолжал Гай. – Дома растут ввысь, и растет количество людей, желающих снять в этих домах комнаты. Я думаю, каждый из вас сумел извлечь из этого выгоду! Те дома с садами, которые вы приобрели за бесценок поколение назад, теперь стоят в два-три раза дороже, не так ли? Полагаю, на богатства, которые сосредоточены в одном этом зале, можно финансировать империю в течение десяти лет. Согласны? У нас в достатке золота и талантов, чтобы заставить реки протекать по Риму. Но город – без воды. Люди идут с пустыми ведрами к городским фонтанам или по жаре волокут для своих семей воду из Тибра. Вы все видели подобные картины. Городу нужна вода. Вода – это жизнь! – Гай постучал ногтем по трибуне. – Вы будете голосовать, так у нас принято… Но я не думаю, что вы станете противиться моей воле. Тиберий был стар, и, возможно, его устраивало то, в каком состоянии он унаследовал город. Но я молод, и я недоволен. Я принял решение и добьюсь своего. Я намерен провести в город три новых акведука – растянувшиеся на тысячи миль арки принесут воду в самое сердце Рима. И тогда у нас появятся новые фонтаны и общественные бани. Август построил сотни бань, мы построим не меньше и даже больше. Акведуки посреди жаркого лета подарят людям чистую прохладную воду. Возродятся гончарные мастерские, кожевенники получат свою долю, кузнецы смогут заливать свои печи. Солоноватое мерзкое пойло сменит чистая вкусная вода.

– Какова общая сумма затрат? Она подсчитана? – выкрикнул кто-то из сенаторов.

Остальные одобрительно забубнили, но не открывая рта и с опущенными головами, так что Гай не мог увидеть, кто осмелился подать голос.

– Имперская казна в состоянии поддержать программу строительства… и это будет сделано, если наша цель – стать таким городом, каким ему должно быть. Миллионы кирпичей для строительства будут изготавливаться в наших гончарных мастерских и печах обжига. Полученные из казны деньги рабочие будут тратить здесь, в этом городе. Деньги вернутся и снова пойдут на уплату труда рабочих. И так во всем! Потребуется новая большая клоака, к которой подведут полудюжины клоак поменьше, чтобы выводить из города нечистоты из отхожих мест. Вы все имели удовольствие вдыхать… летнюю жару. Эта вонь не из приятных. Итак, у нас есть тяжеловозы и железные лопаты… черепица и свинцовые трубы. Мы наймем сотни рабочих для рытья большого туннеля, и опять – они потратят выплаченные им деньги на шлюх и вино прямо здесь, там, где мы их поселим. Я буду творить чудеса… Больше того, я…

Гай осекся. Он не мог поверить своим глазам – один из сенаторов встал и ожидал, когда его выслушают. И Гай знал, какова его репутация.

Прокул был одним из консулов, которые аннулировали завещание Тиберия. Очевидно, связь с этим событием и была причиной того, что у него хватило смелости встать.

Гай несколько раздраженно махнул рукой в его сторону:

– Тебе есть что добавить, консул Прокул? Я еще не закончил.

Консул покраснел, видимо, до него начало доходить, что он совершает ошибку.

– Мой император, я… я лишь хотел спросить, – запинаясь, начал Прокул. – По какому маршруту будут проведены предложенные тобой акведуки? Я согласен с тем, что они нужны Риму. Уверен, твой план гениален. Я подумал о районе трущоб у восточных стен города. Сегодня утром я видел там рабочих, они отмечали какой-то маршрут с помощью бечевок и свинцовых грузил. Однако на том участке нет места, где можно было бы провести в город акведук. Улицы там лишь немногим шире переулков и притом петляют.

Гай пронзил консула долгим немигающим взглядом, и тот опустился на скамью, как будто ему полоснули ножом под коленями.

– Вода, вода, вода… – тихо сказал Гай.

Сенаторы в первых рядах подались вперед, и он мрачно им улыбнулся.

– Без воды нет жизни, и поэтому я, если понадобится, сравняю эти районы с землей. Я проложу через них дорогу для воды, потому что без воды нам не обойтись.

Со своего места начал медленно подниматься еще один сенатор.

Гай махнул в его сторону рукой:

– Да, я могу представить, как взвоют обитатели этих районов. Возможно, мы выделим им соответствующие их доходам средства для строительства новых домов или найдем еще какое-нибудь решение. Пусть ненавидят, лишь бы боялись! Когда они увидят построенные нами новые бани или когда найдут работу в тех местах, которых раньше не существовало, они станут прославлять мое имя. Или не станут, поскольку некоторых пожирает ненависть. Я все равно буду для них отцом. Я буду для них господином, учителем, пастырем. Хотя… – Гай усмехнулся, – если овца убегает, то именно любящий пастух ломает ей ноги. Это пастух состригает шерсть с овцы и перерезает ей горло.

Он окинул холодным взглядом сенат и увидел, что все как один сидят с округлившимися глазами. А тот, который решил было встать и взять слово, передумал и медленно сел.

Гай не собирался на этом заканчивать, но ему помешал громкий топот – кто-то бежал к зданию сената. Прервать собрание в полном составе можно было только в крайнем случае, если происходило нечто действительно важное для Рима. Гай переглянулся с Силаном…

В сенат вошел Невий Макрон. Гай тяжело сглотнул: если вести принес префект преторианцев, значит война или угроза семье императора.

Невий замешкался в дверях, и Гай взмахом руки подозвал его к себе. Тот подчинился. Гай наклонился, чтобы лучше расслышать шепот префекта, и при этом старательно сохранял невозмутимое выражение лица. Сенаторы не спускали с него глаз, а он в этот момент действительно был их пастырем.

– Понятно, – сказал, выслушав Макрона, Гай. Он не был стоиком, но еще на Капри научился искусству превращать лицо в лишенную эмоций маску. – Мои благородные сенаторы… Я должен уйти. Вам придется высказать свое мнение и проголосовать в мое отсутствие. Завтра ознакомлюсь с результатами.

Сенаторы начали ерзать и переглядываться.

Гай понял, что его слов недостаточно, и добавил:

– Моя жена Клавдилла… рожает. Сенатор Силан? Желаешь пойти со мной?

Гай умел контролировать себя, но тут не смог – на его лице появилась широкая улыбка. Сотни мужчин, которые видели его в этот момент, тоже улыбались, потому что уже познали радость отцовства. Больше того, он услышал ободряющие возгласы, что немало его удивило.

Отец Клавдиллы с достоинством поднялся со своего места. Гай заметил, как двое, или трое, или даже четверо сенаторов успели похлопать его по спине, пока он проходил мимо. По отношению к императору они бы такое себе не позволили. Странно, но, когда Гай об этом подумал, ему стало немного грустно. Вообще, он терпеть не мог, когда кто-то к нему прикасался, но в этот день, возможно, был бы не против такого способа выразить дружескую поддержку.

Гай сошел с трибуны, медленно, с достоинством направился к выходу и, только оказавшись за стенами сената, где царила суета и звучали громкие голоса, перешел на бег.

Он станет отцом!

Макрон с небольшим отрядом преторианцев бежали рядом, подстраиваясь под его шаг. Императора нельзя оставлять одного там, где можно столкнуться с разного рода умалишенными или рабами, поэтому они выстроились вокруг него и отца его жены в фалангу и на бегу, словно острием копья, криками разгоняли толпы на форуме.

– Макрон! – словно спохватившись, позвал Гай, и префект возник возле его плеча. – Пошли кого-нибудь за моими сестрами. За Агриппиной и Друзиллой.

Префект кивнул двум преторианцам.

Гай краем глаза видел, как они, ускорив шаг, сменили направление движения.

Друзилла наверняка в подаренном им доме. Агриппина… Гай пожалел, что пошел навстречу ее просьбе. В такой день она тоже должна быть рядом! Если пропустит рождение его ребенка, на себе познает, каким может быть его недовольство.

Добежали до Палатина. Дорога стала круто уходить вверх. Гаю было двадцать пять, он был худой и жилистый. Преторианцы легко за ним поспевали, ему даже казалось, что этот забег их вроде как вдохновляет. Да, это «из ряда вон», но Гай видел, что они улыбаются. Вот она, жизнь! Гай постарался запомнить этот момент, как порой закреплял в памяти окружавшие его картины, запахи или звуки.

Солнечный день в Риме… И его ребенок вот-вот появится на свет.

* * *

Гай трусцой добежал до внешних комнат. Дежурившая у двери помощница повитухи была совсем юной и так разволновалась, увидев императора, что даже начала заикаться, когда приветствовала его.

Он остановился перевести дыхание. Пот струйками стекал по вискам и шее. Из-за двери доносились громкие стоны. Он тяжело сглотнул.

– Мне войти? Или нет? – требовательно спросил Гай.

В кои-то веки его власть стала препятствием в достижении цели. Девушка стояла с округлившимися от страха глазами и не могла вымолвить ни слова.

Гай, потеряв терпение, решительно вошел в родильную комнату. Там у низкой кровати стояли и сидели шесть женщин с красными от крови отрезами материи в руках. Все повернулись к императору, как будто в комнату вошел волк, но ни одна не произнесла ни слова. Гай, поняв, что его присутствие нежелательно, нахмурился.

В комнате пахло кровью и мочой. Гай посмотрел на жену. Щеки у нее раскраснелись, ноги были широко расставлены. Она стонала и то и дело вскрикивала, а возле нее энергично помогала руками пожилая повитуха. Для такого светлого момента, как рождение ребенка, все это действо казалось слишком грубым и даже жестоким.

Гай подошел ближе, взял Клавдиллу за руку и прижал ее ладонь к своей щеке. Она, казалось, ничего не почувствовала.

– Что с ней? Что не так? – спросил он.

Ему никто не ответил. Тогда Гай положил руку на плечо повитухи. Борьба за появление ребенка была в самом разгаре, но повитуха не могла проигнорировать прикосновение самого императора. Она тяжело сглотнула и убрала от роженицы перемазанные в масле и крови руки. Их алый цвет был таким ярким, что Гай, не выдержав, отвел взгляд.

– Ребенок… он повернут, мой господин. Ногами вперед, как теленок.

Гай наклонился, чтобы увидеть, что происходит. И это было ошибкой. Он с трудом мог разобрать, что именно увидел. Разве только две крохотных ножки: одна – ступня, а другая, вся в крови, показалась до колена. И ножки двигались!

Он в ужасе открыл рот, но отвести взгляд не смог.

– И что? – наконец спросил он. – Телята так рождаются каждый день! Вытаскивай его! Почему ты просто не потащишь его за ноги?

– Господин… – начала повитуха. Она вся побледнела, только Гай не мог понять – от изнеможения или от страха. – Для головки слишком мало места. Если потяну за ноги, головка останется внутри, и ребенок умрет, не родившись. Ребенок должен выходить головкой. Первая часть – самая крупная, потом все остальное. Иначе задохнется.

Одна ножка дернулась. Гай содрогнулся от этого проявления жизни еще не появившегося на свет младенца. Клавдилла открыла глаза и увидела, что муж рядом. Она протянула к нему руку, а он почувствовал себя беспомощным и совершенно не понимал, как себя вести. Потом заметил стоявшего в дверях Силана. Один вид сенатора с выпученными глазами вызвал у него приступ раздражения.

Гай быстро подошел к двери и сказал:

– Не сейчас, сенатор. Позову, если понадобишься. Лучше иди и посмотри, где там мои сестры.

Он был уверен в том, что его сестры знают, как и что делать в этой ситуации. Агриппина точно не растеряется.

– Гай, – позвала его жена. – Что с ребенком? Все хорошо?

Он посмотрел на повитуху, а та в ответ беспомощно развела руками.

– Можешь перевернуть ребенка? – отрывисто спросил Гай.

Он ничего в этом не понимал! Всего какой-то час назад сенат внимал каждому его слову, но здесь, в этой комнате он был абсолютно потерян и не мог отдавать приказы.

– Господин, твоя жена хрупкого телосложения, – ответила повитуха. – Я пыталась, и не один раз, но даже с маслом не могу завести внутрь нее руку.

Гай услышал в ее голосе нотки безысходности, и внутри у него все похолодело. Нет, он не мог допустить сюда смерть. Он не смог бы это объяснить, но был абсолютно в этом уверен. Он зашел слишком далеко, слишком много пережил, чтобы в один день потерять все, что любил.

– Сделай что-нибудь! – срываясь на визг, взмолилась Клавдилла.

Она снова закрыла глаза и с необыкновенной для ее состояния силой сжала его пальцы. Повитуха, что удивило Гая, встала и жестом пригласила его пройти вместе с ней в дальний конец комнаты. Там она подняла руки, а он даже не смог на них посмотреть.

– Мой господин, она не может стать шире. Если я разрежу ее, чтобы головка ребенка могла выйти наружу, она почти наверняка не выживет. Кровотечение только начало останавливаться. Я еще могу спасти ребенка, но уверенности у меня нет.

– Ты предлагаешь мне выбор? – изумился Гай. – Нет! Спаси обоих или не спасешься сама.

– Господин, прошу, пощади. Я могу спасти твою жену, но для этого придется вытаскивать ребенка по частям. Тебе не надо все это видеть! Через год все забудется. Выберешь другое – потеряешь жену. Она истощена, у нее просто не хватит сил.

Он молчал, тяжело дышал, вращал глазами и не мог осознать, что с ним происходит. А потом кто-то постучал в дверь. Гай резко обернулся и увидел вошедшую в комнату Друзиллу, это принесло ему облегчение. В коридоре маячил Силан. Гай безуспешно пытался увидеть за его спиной Агриппину.

Друзилла быстро поняла, что обстановка в комнате, куда ее пригласили, никак не связана с радостью, а наоборот, трагична. Лицо ее исказилось от ужаса.

– Они хотят, чтобы я сделал выбор, Друзилла, – махнув рукой, сказал Гай и постарался все как-то объяснить сестре. Вышло плохо, но под конец он увидел, как сильно она побледнела.

– О боги, Гай, мне так жаль. Как бы я хотела, чтобы ты мог выбрать… Чтобы твой выбор был лучшим из возможных. Что ты решил?

Гай снова подошел к жене, а Друзилла принялась гладить его по спине.

Бледная, как свечной воск, Клавдилла смотрела то на мужа, то на его сестру.

– Гай? Почему они не могут вынуть его из меня? Прошу, у меня уже нет сил. Я просто хочу спать.

– Затолкни ребенка обратно, – обращаясь к повитухе, прорычал Гай. – Смажь руку маслом и убери его обратно. Сделай так, чтобы я это увидел.

Повитуха, если и хотела, не могла высказать свое мнение. Кто станет перечить императору? Она поджала губы и по локоть опустила руку в горшок с оливковым маслом.

Крошечные ножки задергались от ее прикосновения, а потом обмякли. Повитуха начала их перекручивать и подталкивать. Она снова и снова пыталась протолкнуть ребенка обратно в утробу и в итоге не смогла удержаться и начала всхлипывать.

Гай потерял счет времени и не мог бы сказать, когда именно рядом с ним появилась Агриппина. Он был так измотан, что не смог даже упрекнуть сестру за то, что ее не было рядом, когда он нуждался в ее совете. А Друзилла при всей своей мягкости не смогла не выказать свое неудовольствие, пока объясняла Агриппине, что происходит в родильной комнате.

Агриппина взяла Клавдиллу за руку и, поняв, насколько та обессилела, посмотрела на брата:

– Отпусти ребенка, Гай. У тебя еще будет другой. Отдай приказ.

Слезы ручьями потекли по его щекам.

Он кивнул и прошептал:

– Хорошо. Сделай это.

– Он мертв, мой господин, – срывающимся голосом сказала повитуха. – Он ничего не почувствует.

– Он? – эхом отозвался Гай. – Мальчик?

Повитуха кивнула, и глаза ее потемнели от печали. Она достала из сумки на поясе маленький нож и быстрыми безжалостными движениями расчленила младенца.

Агриппина отвернулась, чтобы не видеть весь этот ужас. Заметив, что брат продолжает смотреть на происходящее, попыталась взять его за подбородок и повернуть к себе.

Гай ударил ее по руке:

– Это мой сын.

А потом все услышали, как охнула повитуха.

Собравшись с духом, Агриппина посмотрела в сторону кушетки с роженицей. То, что она увидела, можно было бы сравнить со склепом, из которого ручьями вытекает свежая красная кровь.

– Нельзя было так долго это там оставлять, – сказала повитуха. – Что-то внутри разорвалось.

Клавдилла приподнялась на локтях, хотела увидеть, понять, что происходит. И вдруг обмякла, голова ее безвольно упала на подушку.

– Спаси ее! – прорычал Гай.

От этого его рыка все вздрогнули, а повитуха, пытаясь остановить кровотечение, прижимала простыни к телу Клавдиллы.

Никто в комнате не смел подать голос или даже пошевелиться. Тишину нарушали только тихие всхлипывания повитухи.

Клавдилла покинула этот мир. Лицо ее было все в поту и слезах, но таким спокойным, каким не может быть лицо живого человека.

– Простите, – всхлипывая, взмолилась повитуха. – Я ничего не могла поделать. Простите меня.

С этими словами она взяла чистые белые простыни и накрыла ими кровавое месиво в нижней половине кровати. Вид у нее был такой, будто она готова к тому, что ее прямо сейчас убьют, и она понимает за что.

Гай словно окаменел. Друзилла погладила его по спине. Обе сестры до смерти боялись того, каким будет его следующий шаг.

– Убирайтесь, – наконец сказал он. – Все убирайтесь. Я хочу побыть с женой.

Все женщины, испытывая облегчение, каждая по-своему, покинули родильную комнату. Помощницы повитухи должны были остаться, чтобы обмыть тело, но Агриппина вытолкала их в коридор. В этот момент их жизни висели на волоске, как, впрочем, и ее собственная. Она по глазам брата видела, как его накрывает волна безумия, и это было действительно страшно.

Оставшись в комнате один, Гай сел на кровать и убрал с лица Клавдиллы мокрую от пота прядь волос.

Кожа ее была теплой, щеки розовые. Казалось, она вот-вот откроет глаза и увидит мужчину, который ее любил.

– Я должен был тебя уберечь, – произнес Гай. – Я думал, что смогу уберечь вас обоих… И я знал, как сильно ты хочешь этого ребенка. Это был сын, Клавдилла! Ты знала? Не помню, чтобы тебе кто-то об этом сказал…

Гай нахмурился, как будто пытался собраться с мыслями, потом встал, быстро подошел к двери и распахнул ее перед скорбящими у порога людьми.

– Сенатор Силан, войди, – позвал он и заметил, что отец Клавдиллы побледнел и даже загар не мог этого скрыть.

Отступив в сторону, он позволил Силану подойти к кровати. Пропустив сенатора вперед, Гай зацепился взглядом за маленький острый нож, которым расчленили его нерожденного сына.

Силан наклонился и в последний раз поцеловал дочь… И замер, почувствовав, как к горлу прикоснулось лезвие того самого ножа.

– Хочу, чтобы ты передал ей мои слова, – прошептал ему на ухо Гай. – Скажи Клавдилле – это был сын. И еще… скажи ей… все хорошее, что было во мне… умерло вместе с ней.