Агриппина, выпрямив спину, молча смотрела на открывшуюся перед ней великолепную перспективу.

День выдался жаркий и безветренный. Весна отступала перед летом.

С Палатинского холма можно было оценить и прочувствовать атмосферу всего Рима. По легенде, именно здесь была та самая пещера, где волчица вскормила тех самых близнецов. Этот холм был старше Рима, император Август воздвиг на его плоском гребне несколько дворцов. Они должны были возвеличить его и пойти на благо города, который он строил и перестраивал на протяжении всех пятидесяти лет своего правления.

* * *

У Агриппины зачесалась щека. Чесалась сильно, но она усилием воли сумела заставить себя не думать об этом. Не думать о том, что Барбо в который уже раз ударил ее по лицу и вот теперь она должна как-то скрыть последствия. Опыт подсказывал, что просто прикосновением пальцев не поможешь утаить то, что спрятано за пудрой и румянами. Одно она знала точно: сегодня тот самый день, когда надо держать себя в руках.

Агриппина надела темно-синюю столу[7]. Волосы собрала и украсила шпильками с драгоценными камнями, глаза подвела сурьмой, а щеки напудрила золотистой пудрой. Результат радовал – все, мужчины и женщины, увидев ее, не могли отвести глаз.

Тщеславие свойственно глупым незамужним девицам. Агриппина это понимала, но все равно получала удовольствие от всеобщего восторженного внимания и одновременно с благоговейным трепетом наблюдала, как разворачивается у стен императорского дворца грандиозное действо.

Ей пришлось оправдываться перед братом из-за отсутствия Барбо. При одной только мысли об этом хотелось скрежетать зубами. Агриппина ненавидела оправдываться и тем более просить прощения. И дело было не в том, что Барбо не знал, что такое долг или ответственность, – знал, но, когда его накрывало мрачное настроение, не мог заставить себя встать с постели, тут и землетрясение бы не помогло. И вот теперь Агриппина должна была лгать, изворачиваться и выражать сожаление от имени мужа. В этом было мало чести.

Взглянув на брата и его маленькую Клавдиллу, Агриппина заметила, что округлившийся живот беременной жены служит для исцеления Гая куда лучше, чем все испытанные им средства, вместе взятые. Если образно представить, что Гай когда-то был сломлен или разрушен, как дом, то эта решительная молодая женщина определенно шаг за шагом восстанавливала его по кусочкам или по кирпичику. Даже когда он призывал сестер спать рядом с ним, это не до конца, но помогало ему справиться с тревожностью – он реже просыпался среди ночи, не кричал во сне и не заматывался в пропитанные потом простыни.

Внизу, отдавая почести матери и братьям императора, шли строем знаменосцы-сигниферы двадцати восьми легионов. Вот это демонстрация настоящей мощи! Гай призвал их из далеких Сирии и Галлии. Старые, как Рим, законы запрещали легионам приближаться к Вечному городу. За мир и порядок здесь отвечали преторианцы, но легионеры прислали своих сигниферов и четверых главных центурионов.

Каждый сигнифер нес сигнум, знамя, вдохновлявшее легионеров на бой и на смерть. Агриппина легко могла разглядеть изображения быков, солнца и вышитые на полотнищах цифры. Она не знала, будут ли сигнумы захоронены в этот день или вернутся в легионы. Любой, глядя на них, видел целые нации, видел империю, мир, который прибыл в Рим по одному только желанию ее брата.

Калигула без устали планировал все это несколько месяцев. По его приказу открыли и подготовили мавзолей Августа, освежили и пересадили сады. Преторианцы денно и нощно патрулировали Марсово поле, где обычно любили прогуливаться и наслаждаться видами влюбленные парочки. Август во времена своего правления очень удачно выбрал это место у излучины Тибра.

Агриппина искренне удивлялась тому, каких высот смог достичь ее брат: он не просто созрел, он вжился в роль, которую ему уготовила судьба.

Сейчас Гай стоял рядом с братом их отца Клавдием и его молодой женой Мессалиной и объяснял им аспекты шествия. Агриппина украдкой и не без удовольствия за ним наблюдала.

Мессалина, что свойственно многим женщинам, зыркала вокруг, оценивая богатство и уровень власти. Агриппина сразу ее невзлюбила, просто по наитию, и даже гадала: как скоро мягкосердечный дядя пожалеет об этом скоропалительном браке?

А Гай?.. Она считала, что брат прекрасно справляется со своей ролью. Именно Гай вернул с острова прах обоих братьев и матери. Они были потомками Августа, и он призвал лучших каменщиков Рима вытесать новые надгробья и вырезать надписи на гранитных плитах мавзолея. Гай был в начале пути, и к чему бы ни привело его властвование, начиналось оно с исправления ошибок прошлого и возвращения утраченного достоинства семьи.

Из-за поворота медленно вывезли три золотые урны с прахом.

Толпа начала петь гимн, который Агриппина помнила с самого детства. Гимн Юноне и матерям. Песнопение, словно подхваченное ветром, поднималось вверх. У Агриппины защипало глаза.

Но нет, она не даст волю слезам. Все это либо имеет огромное значение, либо не имеет вообще никакого. Ни в чем нельзя быть до конца уверенной.

Агриппина даже не пыталась скрыть охватившее ее волнение, потому что ее главной эмоцией была гордость за брата, который смог все это организовать за такое короткое время.

Она услышала, как Гай тихо сказал Клавдилле:

– Вот они.

Да, конечно, процессия шла в точности по его плану.

Глаза брата заблестели от слез, он всегда легко плакал.

Гай жестом приказал подать вина, и слуга наполнил кубки. Агриппина заметила, что только один старый Клавдий отказался. Стоять на солнце ему было тяжело, и он то и дело с тоской оглядывался на погруженные в полумрак комнаты, которые был вынужден покинуть ради этой церемонии.

Агриппина наблюдала за процессией. Все было просто идеально. И вдруг ее осенило: последние похороны закончились хаосом и последовавшим за ним насилием. В этом, как ей тогда казалось, не было никакого умысла. Но теперь она гораздо лучше узнала брата и могла предположить, что Гай тогда мог позволить начаться беспорядкам. Ей даже могла прийти мысль, что все устроили купленные им подстрекатели. Так конец Тиберия он связал с кровью и смертями, но никак не с честью и достоинством. Если все так, она явно недооценила таланты брата, его способность на тонкие и во всех смыслах изощренные ходы.

Да, этот день был особенным и даже мог подарить радость всем римлянам.

По приказу брата еще на рассвете всем и каждому в Риме раздавали хлеб и вино, чтобы горожане чувствовали себя сытыми и довольными жизнью до конца дня. Более того, Гай от своего имени передал офицерам кошели с серебряными монетами, чтобы преторианцы раздали деньги по своему усмотрению. Этот жест ассоциируется с триумфом, именно в триумф разбрасывают монеты ликующей толпе.

А сегодняшний день… Он прославлял жизнь, ведь именно в этот день прах внучки Августа и двух ее сыновей должен был найти покой в фамильной усыпальнице.

Германик, отец Агриппины, уже упокоился в этом священном месте.

Она невольно вздрогнула, когда поняла, что все, кто стоит рядом с ней на этой террасе, если их не сошлют на какой-нибудь далекий остров или просто не убьют, найдут упокоение именно здесь, в этой усыпальнице. Клавдий, без сомнения, присоединится к своему брату. А Гай, Друзилла, да и она сама будут лежать рядом с родителями и, возможно, с их отпрысками или даже рядом со своими детьми.

От этих мыслей Агриппине стало не по себе, но, с другой стороны, она понимала, что думать о смерти в такой день вполне естественно.

Она заметила, что жена брата снова пустила слезу. Отец Клавдиллы тоже хлюпал носом. Ну, он-то, по крайней мере, упокоится в другой гробнице.

Никто из этих людей не знал ни ее мать, ни ее старших братьев!

Агриппина поймала себя на том, что безучастно и даже холодно смотрит на сенатора с дочерью. Но, когда Гай мельком посмотрел на нее, тут же промокнула сухие глаза. Для нее заказанная Гаем золотая урна никак не была связана с женщиной, которую она помнила. Точно так же она, даже если бы хотела, не могла понять, как связаны с золотыми урнами смышленый Нерон и любивший спорт и лошадей Друз.

Ее мать обвинили в участии в заговоре против Тиберия, и расплата была чудовищной. Агриппина похолодела внутри, вспомнив тот день из своей юности.

Публичные избиения под вой набежавшего люда. Преторианцы, сопровождавшие ее мать в изгнание, вынуждены были защищать несчастную от толпы. Тогда женщина, в честь которой назвали Агриппину, потеряла глаз.

Больше она не видела мать ни разу в жизни. Тиберий забыл Агриппину Старшую или же позволил о ней забыть. Она покинула этот мир, а ее прах поместили в какой-то дешевый горшок. И ни одно из ее драгоценных украшений также не пережило опалы. Это все еще выводило Агриппину из себя, потому что она хорошо помнила ту бирюзовую брошь, которую всегда хотела получить в наследство от матери.

Как и в случае с захороненными на Понце костями Нерона, Гай был одержим идеей вернуть эту урну домой.

Агриппина слышала, что в Иудее был культ, последователи которого с необычайным почтением относились к гробницам и останкам усопших, уверовав, будто там сохраняется какая-то частица их близких. Возможно, брат был одним из этих последователей Христа. Но она не могла понять, во всяком случае до конца не могла понять природу такого рода любви.

Гай много и с чувством говорил о сыновнем долге и чести семьи, но ни то ни другое не могло вернуть к жизни тех, чей прах покоился в золотых урнах. С другой стороны, их матери и братьям действительно было отказано в достойных похоронах, так что в действиях брата был определенный смысл.

На то, чтобы детально все продумать и воплотить, Гай потратил огромное количество своего времени и талантов золота из казны. Брат хорошо знал, как работают сенат и имперские чиновники, и сумел заставить их действовать быстро и эффективно. Это тоже было своего рода демонстрацией его силы, напоминанием о том, что его пожелания для всех должны стоять на первом месте. Для всех. На первом.

Агриппина посмотрела вниз.

За урнами с прахом следовали две колонны жрецов и жриц. Богов представляли самые высокопоставленные священнослужители и сотни их прислужников.

Затем из-за поворота появился сенат в полном составе. Все сенаторы, в знак скорби о матери и старших братьях императора, шли со склоненными головами.

Когда они проходили мимо террасы, Агриппина мельком взглянула на отца Клавдиллы. Сенатор Силан стоял с прямой спиной и даже не подумал склонить голову.

Агриппина старалась не злиться и не раздражаться, но не могла с собой совладать, потому что источник ее нервозности был у нее перед глазами: практически все приглашенные стояли на террасе парами.

Друзилла, в темно-синем, подчеркивающем фигуру платье, явилась с новым мужем. Калигула удовлетворил ее прошение о разводе, и она, мечтая обзавестись детьми, с неподобающей ее статусу поспешностью снова вышла замуж.

Агриппина оценивающе посмотрела на избранника сестры. Внешне ничем не примечательный, зовут… нет, имя она не запомнила. В общем, не за что зацепиться. Но в его семье было не меньше дюжины братьев и сестер, и это единственное, что имело значение для Друзиллы.

Тонкий, но очень громкий писк отвлек Агриппину от малоприятных размышлений. Впрочем, она всегда и в любом состоянии реагировала на этот голос.

Агриппина оглянулась на прилегавшую к террасе комнату. Солнечный свет не проникал внутрь помещения, но она смогла разглядеть кормилицу, которая укачивала ее сына, прижимая его личико к полной груди. Агриппина заметила, что брат, услышав плач Луция, крепче сжал зубы. Тогда она махнула рукой кормилице, чтобы та побыстрее вышла на террасу, и приняла у нее плачущего малыша.

Сын посмотрел на мать, и плач прекратился. У него были такие чудесные светло-карие глаза… Агриппина любовалась сыном и в этот момент испытывала больше эмоций, чем за все долгое стояние на террасе дворца.

Она почувствовала на себе чей-то взгляд и, подняв голову, увидела улыбающихся Гая с Клавдиллой.

– Ах, сестра, жаль, что ты не можешь увидеть свое лицо, – сказал брат. – Как порадовалась бы мать, увидев нас вместе! Как гордились бы Друз и Нерон! Ты со своим сыном… и я… ожидаю появления дочери или сына.

Он погладил округлый живот Клавдиллы, и жена прильнула к нему.

– У нас будет сын, я уверена, – сказала она.

Агриппина почувствовала укол раздражения и подумала: «Как будто это ее личное достижение».

Молодая жена брата витала в облаках, а он готов был во всем ей потакать, вот сейчас – угощал медовым печеньем и сладостями с ароматом роз.

– Жаль только, что твой муж не смог приехать.

У Агриппины, которая продолжала покачивать сына, напряглась шея. Брат не мог знать подробностей ее жизни с Барбо, но он был умен, в этом она не сомневалась.

В то утро Агриппина нашла Барбо спящим на кушетке, он громко храпел и был мертвецки пьян. Чтобы привести мужа в чувство, она надавала ему пощечин, а потом даже воткнула булавку в руку, настолько это было для нее важно. Он зарычал, как раненый медведь, и начал изрыгать проклятия. Вскочил с кушетки, пнул стул, грубо вытолкал жену из спальни и захлопнул дверь у нее перед носом. Все лишь для того, чтобы снова завалиться на другую кровать.

Агриппина знала, что потом Барбо ничего из этого не вспомнит или притворится, будто не помнит. В любом случае ей предстояло на протяжении всего дня оправдываться перед братом и сожалеть о том, что ее муж настолько болен, что не смог присутствовать на похоронах их матери. Чтобы объяснить отсутствие мужа, Агриппине пришлось заявить, будто болезнь его так серьезна, что он буквально на пороге смерти. Да, только прямая угроза жизни могла оправдать Барбо, когда его присутствия на церемонии ожидал сам император.

Естественно, она говорила об этом еще накануне вечером, когда Барбо только начал пить. Он пьянел, а она умоляла его остановиться, говорила, что если продолжит, то не сможет встать утром и подвергнет их опасности.

Агриппина, чтобы выиграть время, удобнее устроила на руках сына. Ее свежие синяки были смазаны маслом и тщательно припудрены. Брат не должен был догадаться о том, что она претерпевала, ведь сам он так много сделал за столь короткий срок. Конечно, он мог решить этот вопрос с той же легкостью, с какой приговорил Гемелла к смерти или позволил Друзилле выбрать себе нового мужа. Император обладает огромной властью и всегда может воспользоваться ей по своему усмотрению.

Агриппина заставила себя улыбнуться:

– Гней так хотел быть здесь. Когда жар спадет, я ему все подробно опишу. Но, судя по его состоянию, для выздоровления ему понадобится еще несколько дней, не меньше. Честно говоря, я думала, что он уже не выкарабкается. Жар был таким сильным, он постоянно бредил, как будто лишился рассудка.

Такое объяснение, казалось, удовлетворило императора.

– Пошлю ему вина или, может, достойную пару специально подобранных лошадей. Он еще правит колесницей?

Гай заметил, что Клавдилла нахмурилась, будто силилась понять, о чем речь.

– О, дорогая, видела бы ты его на гонках! Когда он мчался мимо трибун, толпа вопила и скандировала: «Бар-бо! Бар-бо!» Да, Агриппина? Барбо? Да, конечно, это сокращение от Агенобарба. Он выступал за команду Зеленых. Я лишь однажды видел его на треке в Цирке, мал был, но отлично все помню.

Агриппина в знак благодарности быстро склонила голову:

– Он любит свою последнюю четверку, они уже старые, но он, когда в настроении, иногда на них выезжает. Благодарю тебя, брат. Я передам мужу, что ты о нем спрашивал. Уверена, это лучше всяких снадобий поможет ему снова встать на ноги.

Процессия шла дальше, постепенно стихли духовые инструменты: трубы и корны. По плану процессия, прежде чем направиться к мавзолею, должна была пройти через половину города, чтобы римляне могли полюбоваться этим действом. Затем, насколько знала Агриппина, в мавзолее проведут службы и посвящения, а также подадут еду и напитки для небольшой группы избранных. Заключительная служба должна была состояться в прохладной внутренней усыпальнице, где верховные жрецы Юпитера и Юноны освятят золотые урны с прахом и навеки их захоронят.

В тот момент Агриппина готова была убить Барбо за то, что он оставил ее одну, но не имела права выдать себя ни словом, ни жестом, тем более что рядом стоял Гай. Он поглядывал на сестру и расслабился, только когда похоронная процессия наконец удалилась от дворца.

– Я тут подумал, Агриппина… – начал Гай.

Она заметила, что он глянул на Клавдиллу и та кротко кивнула. Агриппина снова напряглась.

– Мы с Клавдиллой подумали, что тебе следует присутствовать при родах, когда придет срок. Я бы этого хотел. Для этого ты должна быть поблизости. Но это не проблема, у меня для тебя подарок.

Брат широко улыбался. Агриппину захлестнула волна беспокойства. Она хотела ему ответить, но он ей не позволил и продолжил:

– Я купил для тебя дом… и еще один – для Друзиллы. Здесь рядом, чуть ниже по улице.

Друзилла взвизгнула от восторга. Агриппина поморщилась от этого звука. Луций заплакал, и она принялась укачивать сына быстрее. Ей все это не нравилось.

– Несколько недель я хранил этот секрет, Агриппина, – продолжил Гай, указывая за край террасы. – Вон те два дома. Я приказал выкрасить двери в синий цвет. Вы с Друзиллой будете соседями. Прислуга у меня есть, но, если пожелаете, можете привезти своих рабов. Дома – ваши или, полагаю, ваших мужей. – Гай нахмурился, как будто что-то припомнив. – Я действительно хотел, чтобы Гней был сегодня здесь с нами. И я заранее удостоверился в том, что за домом есть конюшни… Ладно, раз уж его здесь нет, скажу – я купил четверку серых лошадей у лучшего заводчика в Риме. Тот заверил меня, что вся четверка той же родословной, что и Кастор с Поллуксом твоего мужа, Агриппина. Мне пришлось перебить цену, которую давали владельцы двух команд. Эти лошади его не разочаруют.

Друзилла, визжа от радости, прошла мимо сестры и поцеловала императора в шею, а потом обе его руки и все это время подпрыгивала на цыпочках, совсем как маленькая девочка. Ее муж держался с большим достоинством, или у него хватало ума вести себя осторожно. Никто не мог прикоснуться к императору без его высочайшего позволения. Гай не выказал согласия на подобные действия, и потому мужу Друзиллы оставалось лишь поклониться и бормотать слова благодарности.

Агриппина поняла, что на террасе она одна не двинулась с места.

Толпы римлян сошли с обочин на широкую дорогу. Многие останавливались, задирали голову и смотрели на людей на террасе дворца. Агриппина слышала, как они призывали богов благословить императора и его новую семью. И все же ее не покидало ощущение близости смертельной угрозы и одновременно отчаянной безысходности.

– Ты очень добр, Гай… Даже слишком… И мне очень жаль…

– Прошу, не отказывайся, Агри! Я знаю, я не говорил с тобой об этом. Знаю, что твой муж, возможно, не желает жить в городе, хотя он проводит здесь столько дней и ночей, что я склонен думать – ему нравится в Риме.

Агриппина прикусила нижнюю губу и в который уже раз задалась вопросом: как много известно Гаю о ее отношениях с мужем? Если она переедет с Барбо в Рим, подробности их жизни в один день разлетятся по всему городу. В Барбо слишком много ярости, он слишком груб и не воздержан, он, в конце концов, слишком шумный. Только их вилла в двадцати милях от Рима помогала им хоть как-то сохранять приватную жизнь от чужих глаз и ушей.

– Я действительно не могу принять твое предложение.

Голос у нее дрогнул, но она сумела взять себя в руки и уже увереннее продолжила:

– Брат, когда ты меня призываешь, я всегда прихожу. Ты знаешь это. А сейчас в моей жизни такая пора, что я просто не смогу быть счастлива в Риме. Луций еще слишком мал, а я каждый день выезжаю на своих лошадях. Это действительно слишком. Ты очень щедр, брат, я тронута, даже не представляешь насколько. Но я не могу, Гай.

Агриппина заметила, что ее ответ поразил Клавдиллу. Молодая женщина смотрела на мужа так, будто безмолвно просила его все исправить. Лицо Гая стало суровым, он нахмурился…

Но первой подала голос Друзилла:

– Это же дар небес, Агри! Неужели ты не хочешь жить со мной по соседству? Мы будем ходить друг к другу в гости утром и вечером, сможем болтать сколько захотим, совсем как в детстве.

Лицо ее мужа стало задумчивым, но Друзилла этого не замечала или – они поженились недавно – еще не была способна понимать по его лицу, какие эмоции он испытывает. Но Агриппина видела все. И она не сомневалась, что Барбо взбесится, если попытаться навязать ему это маленькое и такое уютное соглашение.

Агриппина лихорадочно искала выход из создавшегося положения. Казалось, все взгляды прикованы к ней одной.

Она собралась с духом и ответила:

– Я знаю, вы все желаете мне счастья. Гай, Друзилла, меня устраивает мой дом на Аппиевой дороге… мне там хорошо. Гай, если ты этого желаешь, я, конечно, приму твой подарок. Я обставлю новый дом и каждый раз, приезжая в Рим, буду в нем останавливаться… Но с твоего позволения, Гай, я сохраню и свой дом на Аппиевой дороге.

На этом Агриппина заставила себя остановиться. Ее брат мог пожелать что угодно. И если он будет настаивать, она ему подчинится, даже если это разрушит ее брак.

Агриппина ждала и старалась не обращать внимания на обращенный к мужу умоляющий взгляд Клавдиллы. Гай смотрел то на одну женщину, то на другую, но Агриппина знала – если он захочет, то проигнорирует их обеих. Глубоко в его душе, как и у нее, давно поселился холод. Возможно, Клавдилла со временем сможет смягчить его сердце, но пока этот холод никуда не делся.

– Хорошо, Агриппина, как скажешь, – согласился Гай, не скрывая разочарования.

Напряжение, повисшее в воздухе, сразу улетучилось.

Клавдилла сделала недовольное лицо и поджала губы, а император поцеловал ее, как родитель целует обидевшегося ребенка, чтобы тот перестал дуться, и сказал:

– Если Агриппина хочет жить за стенами города, я могу это понять. В конце концов, она недавно стала матерью, а маленьким мальчикам, таким как Луций, полезно лазать по деревьям.

– А я всегда буду рядом, Гай, – сказала Друзилла. – Покажешь мне новый дом? Не терпится поскорее его увидеть.

Она так разволновалась, как будто бы даже опьянела, а вот брат выглядел подавленным – похоже, ее согласие поселиться рядом было слабым утешением после отказа Агриппины.

Агриппина стояла очень тихо. Она чувствовала, что на нее оказывают давление, но не поддавалась. Если бы сказала хоть слово, если бы уступила, стала бы пленницей в этом доме, наполненном яростью Барбо, и ее ночи больше уже никогда бы ей не принадлежали.

Она незаметно ущипнула сына, тот заплакал, и у нее появился повод покинуть террасу.

– Ему нужно… – сказала она, даже не потрудившись договорить до конца.

Все понимающе закивали.

Агриппина поблагодарила императора и его жену, потом сестру с мужем и наконец подошла к дяде.

– Я увижу тебя на службе? – спросила она.

Клавдий кивнул. Он был самым благожелательным и добрым мужчиной из всех, кого она знала в своей жизни. В дяде не было того, что питало ее брата, возможно, поэтому ей всегда рядом с ним было так спокойно.

Агриппина повернулась к его жене Мессалине и увидела, что та смотрит на нее с недоумением.

– Твой брат потратил много времени на поиски этого дома.

Это было сказано с упреком, но тихо. Агриппина подумала, что никто, кроме нее с дядей, этого не услышал.

Клавдий покачал головой:

– Ну ладно-ладно, уверен, Агриппина з-знает, как для нее лучше.

– Спасибо тебе, дядя. – Она поцеловала его в щеку. – Я не сомневалась, что ты поймешь.

Игнорируя недобрый взгляд Мессалины, Агриппина удалилась с террасы.