В этом плавании Агриппина поняла, что открытое море – это не для нее. Отец однажды взял ее в морской поход – в германской кампании он командовал флотилией из шести галер. У нее остались воспоминания о том, как плавно взмывали над водой весла, о том, с каким вниманием к ней относились старшие преторианцы, когда показывали ей, как опускают и поднимают якоря. Тогда все происходило рядом с берегом, где галера могла под размеренный бой барабанов, словно чайка, скользить по волнам. Но плавание по глубоким водам – совсем другое дело. Агриппина это поняла сразу, как только весла были убраны, а паруса подняты.

Ветер наполнил паруса, и все переменилось. Вернее, не совсем переменилось, а вызвало у Агриппины неподдельную тревогу. Галера стала двигаться иначе. И все это произошло именно в тот момент, когда капитан галеры поздравил Агриппину с тем, что у нее «крепкий желудок». Вот тут-то все и началось. Ее затошнило.

Только Агриппина почувствовала первый позыв к рвоте, к ней подошел брат и попытался как мог выразить озабоченность ее состоянием.

– Тебе, наверное, лучше пройти на корму, – грубовато предложил он. – Ты там встань и держись за поручни. Должно полегчать. Обещаю.

Агриппина, плохо соображая, позволила отвести себя на корму и там, как советовал брат, ухватилась обеими руками за отполированные до блеска поручни. Рядом два молодых члена команды работали с рулями. Они пребывали в хорошем настроении, что разозлило Агриппину. От ветра выступили слезы, зрение затуманилось. Она хотела поблагодарить брата за заботу, но тут содержимое желудка вырвалось наружу, причем большая его часть – на ее платье.

Остаток дня прошел в нескончаемых, связанных с ее жалким положением мучениях. Рядом стоял один из ее личных рабов, который должен был периодически растирать ей спину.

Гай, чтобы дать передышку сестре, даже приказал на пару часов опустить паруса и убрать весла. Это отчасти помогло, но море с его раскачивающими галеру волнами никуда не делось.

Агриппина без лишних слов, одним взмахом руки отказывалась от еды и пила только воду и белое вино. Но проходило совсем немного времени, и она уже имела «удовольствие» наблюдать за тем, как все это выплескивается из нее в море. Когда ей надо было опорожнить мочевой пузырь, ее обвязывали за талию веревками, чтобы она не свалилась за борт. А кишечник, что было истинным благословением, все это время не давал о себе знать.

Когда Гай снова появился рядом с Агриппиной, солнце уже клонилось к закату. Брат пришел, но старался держаться на таком расстоянии, чтобы случайно не вдохнуть запах рвоты сестры. Голова у Агриппины раскалывалась, будто по ней, как молотом по наковальне, методично бил мускулистый кузнец.

Она, приоткрыв один глаз, посмотрела на брата.

– Как ты? Лучше? – спросил он. – Все пройдет, как только мы войдем в гавань.

На его губах мелькнула слабая улыбка. Агриппина в ответ застонала и кивнула.

Половину команды как будто бы забавляло ее состояние. Вот только она не понимала почему. Видимо, это просто не могло вызвать у них сострадание, как, например, не вызывает сочувствия похмелье перепившего накануне пьяницы.

– Мы близко? Долго еще? – смогла спросить Агриппина.

Брат, прищурившись, посмотрел вдаль за левый борт галеры. Агриппина, тоже прищурившись, попыталась хоть что-то там разглядеть.

– Остров Понца, – сказал Гай. – Капитан говорит, доберемся туда прямым ходом. Поклялся, что не станет в темное время рисковать жизнью императора среди скал, где кишат огромные рыбы. Он прекрасно справляется, но остров еще впереди.

Агриппина заметила, что брат напряжен, и это показалось ей странным.

Паруса опустили – галера входила в узкую, вдававшуюся глубоко в берег бухту. Их продвижение сопровождали лишь всплески весел и приглушенный барабанный бой, который замедлялся, по мере того как они приближались к пристани.

Агриппина видела ожидавших прибытия галеры солдат, видела дома и рыбацкие лодки. Она никогда не была на Понце, но ей показалось, что этот остров подарит ей покой или даже умиротворение.

– Завтра, если погода позволит, мы переправимся на Пандатарию, – сказал Гай. – Прах нашей матери заслуживает достойного погребения. Твой желудок, поверь, скоро перестанет бунтовать. Может показаться странным, но такое в морском походе случается лишь однажды. Ты как? Стало полегче?

– Да, стало, – ответила Агриппина, хотя с трудом могла связать слова.

В голове в такт с ударами сердца стучал молот по той самой наковальне, и от каждого движения шеи становилось только хуже.

Агриппина заметила, как у Гая заходили желваки на скулах. Заметила, потому что много лет провела с Барбо. Она понимала, что это может означать, – надо держаться настороже, брат напрягся и в любой момент готов сорваться.

– Ну же, Агри, мы недолго пробудем на Понце. Потерпи, это будет всего лишь один вечер. Я вообще не хотел сюда возвращаться. Но… так надо. Я просто знаю, что так надо. Понимаешь? Здесь убили нашего брата Нерона. Здесь, вдали от дома, на этом вонючем, проклятом острове он перерезал себе горло. А теперь я – император. Мне принадлежит весь мир, Агри… Но если бы я мог повернуть время вспять… Если бы я мог, если бы знал то, что знаю сейчас… Я бы отказался от Рима. Он был моим другом, Агри. Моим героем. Все истории о нашей юности связаны с ним, с Нероном! Он любил игры. Он учил нас так, чтобы мы шаг за шагом чувствовали себя способными одержать победу, а потом брал и легко нас побеждал! Агри, поверь, даже наш отец не мог с ним сравниться! Нерон был лучшим среди нас. Он никогда не был жесток ко мне, а старшие братья были… Я помню, Друз был жестоким – он смеялся, когда я плакал. О боги, это было так давно. Но Нерон таким не был. Я любил его, а его убили. Убили за что? За то, что он стоял у них на пути? Что ж, я извлек урок…

Галера приближалась к причалу. Команда энергично принялась за работу. С носа и кормы перебрасывали канаты. Один из солдат на берегу не сумел поймать конец каната, и тот упал в воду на глазах у императора. Офицер на галере затянул намокший канат обратно на борт. Он все делал молча, но по его лицу можно было понять, что наказание за допущенный промах последует, просто случится это позже. Офицер снова бросил канат, и на этот раз красный как рак солдат на берегу смог его ухватить и обмотал вокруг железной тумбы. Затем солдат вытянулся по стойке смирно, ожидая, когда опустят трап и отвечающий за безопасность императора караул займет позиции на пристани.

На мачте галеры подняли флаг с изображением волка. Только один человек мог позволить себе такой, и теперь на острове все знали – прибыл Калигула.

Агриппина полной грудью вдохнула соленый, пахнущий водорослями и рыбой воздух и тут же рыгнула, но брат этого не услышал, или ему было совсем не до того, что происходит вокруг.

Гребцы убрали весла. На палубе, приготовившись к высадке императора, выстроились офицеры. Гай даже не взглянул на них, он целиком предался нахлынувшим в этот момент воспоминаниям.

Агриппина прикоснулась к его плечу. Гай вздрогнул.

– Мне надо переодеться, – сказала она. – Это платье все перепачкалось.

– На боевой галере нет приватных комнат.

Ответ последовал слишком быстро, как заученная скороговорка, но другого и быть не могло – на боевых галерах действительно не предусмотрены личные каюты.

Агриппина отправилась в это путешествие с багажом и рабынями, но теперь от них было мало толку. Рабыни сбились в стайку, как маленькие птички, и ждали, когда госпожа скажет им, что делать и куда идти дальше.

Внизу – три сотни гребцов, на палубе – четыре десятка преторианцев.

Брат вывел в море боевую галеру, а не игрушку для богатых пресыщенных римлян. Здесь не было места для отдыха и перемены нарядов.

– Когда Тиберий умер… – пробормотал Гай.

Он сказал это так тихо, что Агриппина повернулась и вопросительно посмотрела на него.

– Когда Тиберий умер, – повторил Гай, – я обратился к консулам, чтобы узнать, что он написал в завещании. Во имя мира и порядка я приказал им сломать печати раньше положенного срока. Я был в неведении, Агри. И знаешь, что было в его завещании?

Агриппина покачала головой, а Гай близко наклонился к сестре, не обращая внимания на запах рвоты.

– Он постоянно вносил изменения в завещание, и никто не мог знать наверняка, кого он выбрал преемником. Тиберий обожал такие игры, так он держал своих маленьких любимцев в узде. А мне было все равно. Понимаешь? Плевать, и все. Я первый мужчина по линии Августа. Наша мать – правнучка императора. Я стал бы императором или низвергнул бы весь сенат. Преторианцы были на моей стороне, Агриппина. Заручившись поддержкой Макрона, я мог не опасаться ни сенаторов, ни консулов. Они бы легли под меня, как тростник перед бурей. Я это прекрасно понимал, но все равно, когда узнал, какова его последняя воля, – воля, которая изменит мир, – сердце мое заколотилось как бешеное.

В доках зажгли факелы. Галера окрасилась в золотистый цвет. Ночь вступала в свои права. Галера еще раскачивалась на волнах, но уже была на привязи.

Ястреб в капюшоне – вот о чем подумала Агриппина в этот момент. Ястреб в капюшоне, но настороже.

– Да, он заявил меня наследником, но не меня одного, – продолжил Гай. – По его воле я должен править не один, а с другим, как с равным себе.

Гай тряхнул головой. У Агриппины от нахлынувшего страха сбилось дыхание.

Она в опасности? Этот остров уже забрал одного из ее рода.

Если Тиберий упомянул ее имя в завещании, она могла распрощаться с жизнью прямо здесь, в этой гавани.

Но нет. Гай, если бы хотел убить, не взял бы ее в далекий поход на этот остров. Будь у него такое желание, он бы запер ее в темнице и в жизни бы не дал увидеть новорожденного сына.

Агриппину охватила паника, ее бросило в пот, дыхание участилось.

– Там, на Капри, со мной был один маленький мальчик, – продолжал Гай, не подозревая о том, с какими страхами борется в этот момент сестра. – Внук Тиберия. Его доставили на остров в то время, когда его сын и наши с тобой братья умерли. Звали мальчика Гемелл, один из двух близнецов, правда брат его умер в трехлетнем возрасте. Агри, ты бы знала, как он любил смеяться! Когда его только привезли на остров, он был таким жизнерадостным, весь будто светился изнутри. И я видел, как его… всего этого лишили. Я много чего повидал… и не стану об этом рассказывать.

Между братом и сестрой словно черная завеса повисла мрачная тайна. Никто в мире не посмел бы заговорить раньше Гая. Агриппина, умело скрыв облегчение, которое испытала, поняв, что речь пойдет не о ней и о ее сыне, ровно дышала и ждала, когда брат продолжит.

– Гемелл пробыл там со мной несколько месяцев, а под конец мне сказали, что его удерживали под водой в бассейне. Мол, это был несчастный случай. Гемелл… Его сломали на этом острове, загубили, растоптали, как нежный яркий цветок. Когда его привезли домой, я пытался с ним поговорить, но глаза его были пустыми, и он уже больше никогда не смеялся.

Брат приоткрыл лишь краешек завесы, но этого хватило, чтобы Агриппина в ужасе поднесла ладонь ко рту. Когда он оглядывался на свое прошлое, в нем поселялось безумие. Она вспомнила о его молодой жене Клавдилле и задалась вопросом: представляет ли та всю глубину и широту стоявшей перед ней задачи?

Раны брата все еще не зажили, и Агриппина не была уверена в том, что он вообще когда-нибудь сможет до конца исцелиться.

Гай посмотрел на сестру и понял, как сильно подействовала на нее его история, а поняв это, потер глаза и попытался изобразить улыбку.

– Что-то я разболтался, Агриппина. В общем, Гемелла Тиберий указал в завещании. Гемелл по воле старика должен был править на равных со мной. Можешь в это поверить? И я, как только об этом узнал, тут же приказал консулам аннулировать завещание. Если бы Гемелл оставался прежним, я бы все равно сделал то, что сделал. Но этот славный мальчик… мальчик, которого я знал, не мог занимать пост мужчины. Я выяснил, куда его переправил Тиберий. На Понцу, туда, где был убит наш с тобой брат. Для верности я послал туда своих врачей. Все, как я и говорил, – разум покинул его. Сама увидишь.

– Тот мальчик, он здесь? На этом острове? – переспросила Агриппина.

Гай кивнул:

– Уже не мальчик, а молодой мужчина, но да – здесь.

Он заколебался, как будто хотел рассказать больше, но в итоге передумал и просто позвал:

– Идем, тебе следует это увидеть.

Брат протянул руку, и Агриппина, как будто в оцепенении, приняла ее. Она видела, что брата не беспокоит то, что ей отчаянно хочется помыться и переодеться в чистое платье. Гай полагал, что сестра пойдет за ним, и она подчинилась его воле, только взглянула на личных рабов, чтобы они немедля последовали за ней.

Брат с сестрой сошли с галеры на пристань. Затрубили рога. Легионеры ожидали поверки под развевавшимся флагом. Для некоторых это был первый и, возможно, единственный шанс увидеть императора.

Гай вел сестру вдоль шеренги облаченных в сверкающие доспехи солдат. Агриппина старалась не подавать виду, насколько ей не по себе, ведь ее волосы были спутаны, а платье в засохших пятнах рвоты, и краска на лице размазалась. Но все, что ей оставалось, – это идти рядом с братом с высоко поднятой головой.

* * *

Агриппина посмотрела на залитую лунным светом широкую, мощенную камнем дорогу, которая уходила вверх по склону холма, и поняла, что Понца гораздо больше, чем казалось со стороны моря.

Для императора и старших офицеров подали лошадей, Агриппине для большего удобства в пути предоставили мула. И вот теперь она, исполненная достоинства и укрытая новым плащом, сидела на толстом одеяле на спине мула. Ее рабыни были огорчены из-за того, что их госпожа не имела возможности переодеться и привести себя в порядок. Они шли рядом с мулом и, как могли, прямо на ходу пытались очистить ее одежды.

Высокие утесы заслоняли от звездного света бухту, где стояла галера императора.

Агриппина, оглянувшись, увидела, что команда, готовясь к возвращению Гая, уже начала драить и начищать маслом галеру. Ей показалось это странным, она даже головой покачала, как будто удивилась: да, солдаты были преданы ее отцу, их верность была равна их гордости, но все это было очень давно.

По обе стороны дороги стояли дома: одни богатые и красивые, другие победнее и обветшалые. Сонные жители целыми семействами топтались на пороге своих домов, терли глаза и позевывали в ожидании шанса увидеть императора. Некоторые возносили молитвы богам, но большинство хранили молчание. Днем при свете солнца они могли бы ликовать и проявлять восторг по случаю прибытия императора на их остров, но с наступлением ночи все происходило, словно во сне.

На высоте примерно мили от уровня порта воздух стал заметно холоднее. На одном из поворотов петляющей дороги солдат взял мула Агриппины за удила. Старший офицер острова бросился к императору, чтобы помочь ему спешиться.

Низкий и широкий дом, к которому сопроводил императора со свитой старший офицер, притулился у темного склона горы, и внутрь вела одна-единственная маленькая дверь.

Агриппина подумала, что этот дом слишком непригляден и мелок, учитывая цели, которым он служил. Она боялась того, что может обнаружить внутри, и впервые пожалела, что брат не оставил ее на галере. Но он протянул ей руку, и она пошла за ним.

Один из преторианцев нес из порта масляную лампу со шторками. Когда он поднял боковую шторку и золотистый свет хлынул наружу, Агриппина поняла, что его лицо ей знакомо. Шлем скрывал рыжие волосы, но она не сомневалась в том, что это он, и даже вспомнила имя – Итал.

Агриппина плотнее запахнула плащ. Она не знала, что Итал на борту, хотя, с другой стороны, она ведь почти весь день провела, свесившись за борт. Глупо, но ей стало спокойнее оттого, что он был рядом в этом месте, где все казалось таким странным.

Дверь в дом у скалы была настолько низкой, что императору пришлось наклониться, чтобы не задеть головой притолоку. Внутри было темно. Агриппина в душе понадеялась, что это только из-за того, что они прибыли сюда в поздний час. При одной мысли о том, что узники здесь лишены света от заката до рассвета, у нее мурашки пробежали по коже.

Агриппина следовала за братом, и у нее было такое чувство, будто он ведет ее в гробницу.

Преторианцы, изготовившись отразить любую угрозу, шли впереди. Агриппина обратила внимание на то, что Итал нес лампу в левой руке, а правую, не опуская, держал у рукояти меча. И это тоже помогало ей сохранять спокойствие.

Они прошли мимо первых двух пустых камер, затем, двигаясь вглубь этого места, мимо еще дюжины, которые, судя по виду, были вырублены из камня. Воздух стал холоднее, и Агриппина поняла, что они покинули территорию внешнего дома. Камеры здесь были вырублены прямо в скале, очевидно, поколениями узников. Задумавший побег мог выбраться отсюда только через ту единственную дверь на фасаде дома.

Лампа лишь на несколько мгновений освещала пустые камеры, а затем они снова погружались во мрак. Наконец свет от лампы упал на последнюю стену, всю в следах от удара зубилом, где из трещин в камне сочилась вода. Потолок здесь был еще ниже, и преторианцы были вынуждены снять шлемы. Дальше никаких камер не просматривалось. Центурион Итал направил свет лампы на пещеру за решеткой из железных прутьев.

Возле решетки стоял молодой мужчина. Все вздрогнули, а один из преторианцев, чтобы отогнать силы зла, выставил вперед кулак с поднятыми, как рога, указательным пальцем и мизинцем. Кулак ударился о решетку. Бледная фигура отскочила назад.

Агриппина услышала, как брат прошептал:

– Гемелл?

Он повернулся к преторианцам:

– Держи лампу ровнее. Гемелл, ты помнишь меня?

Тощий, как скелет, молодой мужчина снова боком приблизился к решетке. Казалось, свет лампы одолевает все его страхи и притягивает к себе. Лицо его было мертвенно-бледным, волосы длинные и грязные, кожа в струпьях.

Агриппину передернуло.

Узник долго смотрел на ее брата, а потом нахмурился. Ему стоило больших усилий понять, чего от него хотят.

– Я Гай, – сказал брат. – Мы были вместе на том острове. Помнишь?

Молодой мужчина покачал головой и приоткрыл рот, чтобы ответить. Агриппина увидела, что у него совсем не осталось зубов, только несколько коричневых пеньков.

– Гай… – неуверенно повторил Гемелл.

У него были огромные, но лишенные любой искорки мысли или даже какой-то эмоции глаза. Агриппина невольно вспомнила, как выглядит оглушенный перед забоем бык. Ее взгляд скользнул в угол камеры-пещеры. Там стояло деревянное ведро. Оно было наполнено до краев, а пол пещеры вокруг ведра заляпан густыми брызгами.

Агриппина скривилась. В этот момент все, чего она хотела, – сбежать из этого места и полной грудью вдохнуть свежий воздух.

Как долго его здесь держали? Месяцы? Годы?

– Император умер, Гемелл, – сообщил ее брат.

Гай так хотел донести до узника смысл сказанного, что едва не ухватился за прутья решетки.

– Тиберий мертв, – повторил он.

Узник кивнул, сначала один раз, а потом еще и еще. Агриппине даже показалось, что он так и будет кивать, как заколдованный.

– Теперь я император, – тихо и уверенно продолжил Гай. – Теперь он ни тебе, ни мне не страшен. Я подумал, ты захочешь это узнать.

Голос Гая дрогнул. Агриппина с удивлением посмотрела на брата. Преторианцы могли слышать каждое сказанное им слово. Она поняла, что надо как-то отвлечь брата. Все его связанные с Тиберием страдания остались в прошлом. Прошлое не может никого ранить, как прошлогодняя зима не может заставить коченеть от холода.

– Кали… гула… – вдруг вымолвил узник так, словно это имя родилось где-то внутри него и теперь, как пузырьки со дна озера, поднялось на поверхность.

– Ты помнишь! – улыбнулся Гай. – Да. Только теперь я – Гай Цезарь, принцепс.

– Я… вернусь домой? – прерывающимся шепотом спросил узник.

Агриппина видела, как в нем зародилась надежда, и снова посмотрела на брата.

– Да, – ответил Гай. – Я заберу тебя домой. Центурион, открой двери. Пусть мой друг выйдет из этой вонючей пещеры.

Узник начал поскуливать, совсем как маленький несчастный щенок. Стоял, пошатываясь, и ждал, пока центурион в полумраке снимал с крюка на стене ключ, а потом боролся с проржавевшим замком. Наконец зарешеченная дверь со скрипом открылась.

Гай, поняв, насколько мерзок заключенный, отступил назад, так что Гемелла вынужден был подхватить под тощую руку преторианец низшего ранга.

Они двинулись к выходу из этого жуткого узилища. Агриппина усилием воли заставляла себя идти как можно медленнее, хотя, когда увидела впереди пятно лунного света, ей безумно захотелось сорваться на бег. От вызволенного ими узника исходили тошнотворные запахи: его дыхание смердело, волосы и кожа воняли. Его бесконечно долго держали в этой дыре. Но помимо того, что она вдыхала эту вонь, ей приходилось еще и слушать все те звуки, которые он издавал на пути к воле: шаркал ногами и постоянно всхлипывал, ослепленный струящимися из глаз слезами.

Наконец они вышли из темницы на свежий ночной воздух, где их ожидали солдаты и личные рабы. Гемелл вскрикнул и упал на колени. Агриппина судорожно сглотнула и мысленно поблагодарила всех богов за то, что они вывели ее из этой преисполненной ужаса тьмы. Она посмотрела на брата. Гай вытер ладонью глаза и расправил плечи. У него заходили желваки.

Агриппина вздрогнула и снова повернулась к тощему Гемеллу, которого они вывели на волю из погруженного во мрак узилища.

– Ты знаешь, что я теперь должен сделать, – тихо сказал Гай.

Да, он обращался именно к ней, к сестре.

Может, Гай и не нуждался в ее одобрении, но она обо всем догадалась, еще когда он рассказал о завещании Тиберия. В конце концов, Гай был ее братом.

– Знаю, – ответила Агриппина.

Он, как будто желая выразить благодарность, прикоснулся к ее плечу, а потом распорядился:

– Центурион Итал, сделай все быстро. Это ясно? И, насколько сможешь, безболезненно. Подари ему покой, центурион. Это мой тебе приказ.

Итал в ответ молча склонил рыжую голову. Мельком взглянул на Агриппину. Она едва заметно кивнула. Тогда он вытащил свой короткий меч и приблизился к стоявшей на коленях фигуре.

Гемелл обернулся на звук шагов и, казалось, мгновенно все понял. Он задрожал, как побитая собака в холодный день, и все же смог посмотреть на Гая и не отвел взгляд.

– Спасибо тебе, – сказал он, приложив огромные усилия для того, чтобы эти два слова прозвучали как можно отчетливее.

Клинок на мгновение коснулся его голой шеи, затем поднялся и нанес роковой удар.

Глаза Гемелла погасли, он упал лицом вниз и наконец обрел покой.

– Он так любил смеяться, – прошептал Гай. – В нем было столько радости.

Агриппине показалось, что брат вот-вот расплачется. Она откашлялась и сказала так, чтобы ее могли услышать и солдаты:

– Все закончилось.

– Это было сделано с честью. А теперь мы возвращаемся на галеру, – распорядился Гай и снова прикоснулся к ее плечу. – Спасибо, сестра. Завтра, если выйдем в море на рассвете, к вечеру будем на Пандатарии и заберем прах матери. После пойдем на веслах против ветра. Путь займет три или четыре дня, и я надеюсь, что в этот переход тебе не будет плохо.

Он позволил преторианцу подсадить себя в седло и задумчиво нахмурился.

– Рад, что ты здесь, со мной. Я… когда ты рядом, чувствую себя более цельным. Странно звучит, да? Но в твоем присутствии мой разум успокаивается. Твой муж говорит тебе о таком?

– Нет, таких слов я от него не слышала.

Агриппине стало не по себе от того, в каком направлении потекли мысли брата, ведь она только что была свидетельницей демонстрации его силы.

– Жаль это слышать, – сказал Гай. – А как там твой сын Луций? С ним все хорошо?

Услышав родное имя, Агриппина невольно улыбнулась. Брат смотрел на нее, и взгляд его был пустым, совсем как у того молодого мужчины, которого только что убили у нее на глазах.

– Да, брат мой, с ним все хорошо… Он такой крепыш и растет как на дрожжах.

– Рад это слышать. Пожалуй, прикажу сшить для него униформу легионера, такую же, какая была у меня в детстве.

– С этим можно подождать еще года три-четыре! Он пока еще даже стоять не умеет.

– Что ж, дай знать, когда будешь готова. Ты даришь мне умиротворение, сестра. Подарок для твоего сына – самое малое, что я могу для тебя сделать.

Агриппину подсадили на мула. Личные рабы шли рядом. Брат, даже не оглянувшись на тело, что осталось позади, повел их маленькую группу вниз к порту.

Там на залитой лунным светом пристани префект Шестого Железного легиона передал императору небольшой сундук. Гай колебался, Агриппина сразу это заметила. Но спустя мгновение он велел личным стражникам принять сундук и поставить его на землю. Агриппина, наблюдая за происходящим, стояла рядом. Брат открыл крышку и приказал ближе поднести лампу. Внутри сундука был перемешанный с мелкими осколками костей прах.

Гай поворошил все это большим пальцем.

– Похоже на простой песок или пепел с какими-то зернами, – пробормотал он. – Ничего особенного, но Нерон заслуживает достойного места упокоения. Останься он в живых, мог бы стать императором. И он был моим братом.

На последней фразе Гай поперхнулся. Он встал и пошел прочь. Личные стражники императора должны были закрыть сундук и отнести его на галеру, что покачивалась на черной воде.

* * *

Гней Домиций Агенобарб – рожден для битв. Вот что должны были усвоить эти сукины дети. Да, он пил весь день, но – для него это привычное дело. Гней понимал, что язык у него заплетается, и видел, как ухмыляются эти трое молодчиков. Вот только невнятная речь была его преимуществом, а им следовало держать ухо востро.

Они вывалились из кабака на улицу в прекрасном расположении духа и, пока он разминал плечи, так что шея начала похрустывать, принялись нагло его подталкивать да еще смеялись при этом. Злость испаряет хмель. Гней прекрасно это понимал, и это было его тайным оружием. Злость придавала ему сил. В молодости соперники Гнея в самых разных стычках всегда это чуяли.

Что ж, старый бык еще способен завалить любого из своих врагов! Эти молодые недоноски – шустрые и наглые, но у него для таких есть рога.

Гней поднял кулаки перед лицом. Молодчики рассмеялись.

– Ну что, старикан, сам напросился! – выкрикнул один из них. – Придется проучить.

Другой, увидев свой шанс, бросился вперед, и Гней не успел увернуться. От мощного удара в висок голова его запрокинулась, он попытался ответить, но угодил кулаком в воздух.

Гней зарычал, а молодчики рассмеялись:

– Ого, а он прям дикий!

– Глянь, как глазами вращает!

– Отличный удар, Деси! Врежь ему еще разок!

Все трое дружно рассмеялись. Гней хорошо видел их белые зубы и красные десны. Но боли он не чувствовал, во всяком случае в тот момент. И он все еще мог стоять на ногах. Да, главное – не упасть, потому что, пока стоишь, ты представляешь угрозу для противника.

Один из молодчиков шагнул ближе и мощным ударом рассек Гнею губу. Брызнула кровь. Гней одной рукой ухватил его за тунику, а второй принялся молотить по его наглой физиономии.

Удар, второй, третий…

Приятели наглеца принялись вопить и хватать Гнея за руки. Тот, которого он проучил, повалился на мостовую, а за ним и они все.

Для Гнея это падение оказалось особенно болезненным. Он не успел встать первым, и теперь они пинали и топтали его, а ему оставалось лишь защищаться. И тут уже они отыгрались за пропущенные удары. Вскоре все трое дышали, как гончие на охоте. Двое скалили красные от крови зубы, третий, которому досталось от Гнея, вытирал потное лицо, нос у него точно был сломан, а один глаз заплыл и не открывался.

Они смотрели на Гнея, обступив его, а он пытался понять, стоит ли вставать и вообще сможет ли он встать.

Из кабака, привлеченные заварухой у входа, вышли посетители.

Один из них выругался и обратился ко всей троице сразу:

– Эй, недоумки, вы хоть знаете, кто это?

Гней даже смог скривить губы в улыбке, представив, какие у них будут лица, когда они поймут, на кого напали. Да, когда-то его имя было у всех на слуху.

– Нет, а кто? – раздраженно спросил один из драчунов.

– Барбо! Он в свое время был колесничим. Ты что, вчера родился? Барбо – прославленный колесничий.

– И что?

– Да ничего, сынок, только, помимо всего прочего, его жена – сестра императора. Я бы на вашем месте, ребятки, бежал отсюда, да побыстрее, пока не заявились вигилы и не повязали вас всех.

Трое молодчиков тут же исчезли, словно растворились на оживленной улице.

Гней, морщась от боли, поднялся на ноги. При падении он сильно ушиб бедро, одно ребро наверняка было сломано, а нижняя губа чудовищно распухла. Но это все ерунда по сравнению с тем, какую боль принесло понимание того, что спасло его в этой переделке имя жены.

Он выпрямился и тяжело вздохнул. Хозяин таверны не сводил с него глаз и явно нервничал. Гней предположил, что это именно он вступил в разговор с напавшими на него.

– Ты как? В порядке?

Да, тот же голос. Гней подумал – не поблагодарить ли хозяина таверны, но решил, что это ниже его достоинства, которое и так уже пострадало, как кости от ударов этих молодых наглецов.

Он похлопал себя по бедру и, поняв, что кошель с монетами не утерян, грубовато ответил:

– Буду в порядке, когда подашь мне еще вина.

С этими словами он протянул хозяину таверны сестерций. Мужчина открыл было рот, однако молча принял монету и исчез в своем заведении.

Гней посмотрел вдоль улицы в сторону форума. Освещение на широких пространствах контрастировало с полумраком на узких улицах. Гней нахмурился – его жена, пренебрегая супружескими обязанностями, все еще не вернулась из морского похода, куда ушла с братом. Она с годами стала такой прекрасной, а он рядом с ней старел, слабел и трескался, как кора на старом пне. Несправедливо. У Гнея словно бы тугой узел образовался в животе. Может, от плохого вина? Среди дюжины чаш обязательно попадется одна плохая. Это, кого ни спроси, все знают.