Типпи-Тикл, 24 июня 1967 года

Элли подняла створку мансардного окна и облокотилась о подоконник. Морской бриз ласково касался лица, солнце сияло в высоком синем небе, предвещая еще один ясный денек. Очень несвоевременно, как заметил диктор по телевизору, новому устройству, которое появилось у них недавно. Одна из самых холодных весен за всю историю наблюдений в Канаде. Новая Шотландия окутана туманом, точно мокрым одеялом. Зато у них на острове солнечно.

Сквозь ритмичный плеск волн послышался характерный скрип в спальне на первом этаже. Элли вздрогнула. Так мебель царапает ножками по полу, когда ее передвигают. Сколько времени она, стоя на четвереньках, шлифовала и натирала воском деревянный пол, пока он не засиял золотисто-коричневым, как густой мед. Затем полировала старинную викторианскую кровать Агнес и Эфраима, сделанную еще в прошлом веке из красного дерева. Вековая полировка покрылась тускло-белым налетом, который Элли кропотливо счищала и натирала дерево заново. Эта кровать перешла к ней после того, как четыре года назад Агнес ушла вслед за своим мужем, скончавшимся от цирроза печени. Упрямая женщина лежала сейчас между своих мужчин – муж с одной стороны, сын с другой. Рак выедал ее изнутри долгие годы, но она не желала обращаться к врачам, лечилась припарками и можжевеловым тоником, пока не испустила дух, взывая к Иисусу и его апостолам, на заднем сиденьи пикапа Эммета, который все-таки повез ее в больницу Гандера.

Новая жиличка приехала только вчера. Сказала, что путешествует автостопом. Жила в Плансетии, на западном побережье, несколько лет учила детей в начальной школе, но потом, получив степень магистра педагогики в университете Сент-Джонса, отказалась от преподавания и решила прокатиться через всю Канаду. Удивительно свободной душой была эта Флори. Элли улыбнулась. Такой же свободной, как она сама когда-то, много-много лет назад, когда еще только училась живописи в Норидже. Еще до войны. До Томаса.

Элли прошла по круглому коврику, который связала из отрезков старой одежды, мимо латунной кровати к своему мольберту, на котором стояла ее работа – морской пейзаж. Она нахмурилась, разглядывая желтые точки лютиков и лиловые бутоны диких ирисов, терявшихся в буйной траве, белую громаду айсберга где-то почти на горизонте, сине-зеленую воду и красно-белый маяк в наползающем тумане.

Взяв работу под мышку, она сняла со старого орехового бюро папку, набитую рисунками. Если повезет, ради такой погоды люди отовсюду съедутся в Типпи-Тикл на праздничные выходные. Они с Бертой Перкинс разместили рекламу во всех местных газетах и даже в одной центральной, которую продают по всему острову. Столетие Типпи-Тикл – это ли не праздник! Вдруг удастся продать какие-нибудь работы. Деньги Джорджа давно закончились, и если бы не Эмми… Нет, она сегодня не будет думать о деньгах. Хотя бы в честь праздника.

Элли тряхнула головой. Как же она ненавидела себя за то, что написала Джорджу после того, как погиб Томас. Но выбора тогда не было. Военная пенсия Томаса едва покрывала самые насущные расходы, но нужно было еще отдавать долги. И если бы не детские пособия, наверняка после смерти Эфраима Агнес избавилась бы от них.

Иногда на нее накатывало отчаяние. В такие моменты она лежала в постели, заткнув уши, чтобы не слышать ни порывов ветра, ни плеска волн, ни голоса сборщика долгов, ни попреков Агнес. В такие моменты перед глазами возникало лицо Джорджа, и она пыталась представить, какой была бы ее жизнь, если бы она вышла замуж за него. Точно не такой, как сейчас. Но она встретила Томаса. Он увез ее на край света. От всех тех, кого она любила. От сестры, которая ее возненавидела – из-за него. А теперь он умер. Единственный мужчина, которого она любила по-настоящему. Каким бы он ни был.

Джордж сдержал свое слово, как она и надеялась. Даже не надеялась – была уверена. Чек от него приходил раз в три месяца. Год за годом. Она выплатила весь долг Томаса, включая проценты, которые затребовали банки и ростовщики. Точнее, почти весь. Ипотеку выплатить она не успела. Однажды чеки приходить перестали. Она подождала еще три месяца, но чека не было. Тогда она написала Джорджу. Но он не ответил. Он вообще больше ничего не написал ей, пока…

Нет, лучше об этом не думать, иначе можно сойти с ума. Лучше она будет принимать жильцов в этом доме, проводить уроки рисования в старшей школе в Уэсливилле. Эмми помогает ей, когда может. Благодаря ему они с Уинни все еще остаются на плаву. Однажды она наконец внесет последний платеж по ипотеке, и дом будет их. После этого никто и никогда не отнимет его у нее. Она передаст его по наследству своим детям.

Дверь скрипнула, и из-за нее показалась голова с длинной пшенично-золотой косой.

– Ты готова, мама? – спросила Уинни. – Эмми беспокоится, что мы опоздаем.

– Уже иду. Постой, дорогая, что это у тебя на лице?

Но дочка с грацией жеребенка отскочила в сторону и уставилась на себя в зеркало на стене, скривив рот, чтобы получше рассмотреть ярко-синий знак.

– Это Флори. Она и себе такой нарисовала. – Уинни обернулась и показала матери два растопыренных в виде буквы V пальца: – Это означает «мир», мама.

Элли закатила глаза:

– Надо поговорить с ней. Не хочу, чтобы она превратила тебя в такое же дитя цветов, как она сама.

– Но мам, она классная. Она на гитаре играет, представляешь? Принесет ее на вечеринку.

– Ради всего святого, Уинни! Теперь все в Типпи-Тикл будут считать, что я превратила наш дом в приют для хиппи. Городской совет сразу сунет нос в наши дела.

– Эй, дорогуша!

Элли подняла взгляд от стола, на котором раскладывала свои работы. Через поляну прямо к ней шагала спортивная женщина лет тридцати в розовой футболке и комбинезоне, разрисованном психоделическими цветами и знаками мира. Одна лямка была отстегнута и болталась на животе.

– Привет, Флори. Как ты нашла меня?

– Уинни показала. – Она протянула Элли хот-дог. – Вот, прислала тебе перекусить. Она отлично управляется с барбекю.

Элли на лету поймала каплю горчицы, норовившей упасть на одну из ее работ.

– Аккуратно, пожалуйста, не закапай мне все. Подожди, я возьму.

– Как идут продажи? – спросила Флори, когда Элли взяла у нее хот-дог и надкусила.

Элли пожала плечами.

– Одну картинку продала Берте Перкинс. Думаю, она просто пожалела меня. Этим экскурсантам, кажется, совсем не до картинок. – Она кивнула в сторону утеса, на котором, точно чайки, человек двадцать приезжих сбились в кучу, устремив фотоаппараты в сторону океана. – Их интересуют только киты и айсберги. Один спросил меня, не этот ли айсберг потопил «Титаник».

Флори рассмеялась, сморщив нос, покрытый россыпью веснушек.

– Господь с ними, с этими приезжими. Смешные они. А ты что ответила?

– Я сказала, да, конечно, именно этот.

– Ха! Молоток! – Флори отбросила назад длинные каштановые волосы и взяла вначале один рисунок, потом другой, третий. Черно-белый вид на Типпи-Тикл, маяк на вершине утеса. – Это твои работы? Серьезно? – спросила она, прищурившись.

– Мои. А что тебя так удивляет?

– Ой, не обращай внимания, девонька, я иногда говорю сама с собой. Слушай, а они клевые. Ты определенно знаешь, что делаешь. – Флори положила на столик рисунки и нахмурилась. – Но ты совершенно не умеешь продавать, это факт. Их же никто не видит, когда они лежат вот так всей кучей. Их надо развесить. А лучшую – повесить в самом центре, чтобы уж точно все ее увидели.

Элли поджала губы.

– Это хорошая идея, но тут негде развешивать их, если ты не заметила.

– Ох, милая, ты, конечно, художник, но воображения у тебя ни шиша нет. Погоди, я сейчас вернусь.

Флори и правда вернулась минут через пятнадцать, держа в руках моток веревки и мешочек с деревянными прищепками. Привязав веревку к стойкам навеса, она прищепками прицепила рисунки. Затем притащила два оранжевых буйка и поставила перед столом.

– Ну вот, голуба моя, что скажешь? Так лучше?

Элли кивнула.

– Действительно, лучше, ты права.

– Но надо сделать еще кой-чего. – Флори выдвинула из-под стола табурет и уселась на него. – А теперь нарисуй меня.

– Что?

– А что, я тебе не нравлюсь? Давай. Поверь мне, они, – Флори кивнула в сторону туристов, – сейчас в очередь к тебе выстроятся. Сколько ты возьмешь за портрет?