Типпи-Тикл, 12 февраля 1946 года

Элли склонилась над спящим на противоположном сиденье Эмметом и подвернула белый пледик, который так старательно вязала крючком всю зиму. Она прикрыла детское личико, легонько коснувшись мягкой щеки кончиком пальца. Такой славный мальчик! Почти не пискнул за те пять дней, что «Мавритания» болталась в яростных волнах Северной Атлантики. Просыпаясь, он забирался к ней на колени и наблюдал за происходящим с выражением усталости и смирения.

– Один в один как у старика Черчилля, – сказала Мона, глядя в разноцветные глаза Эммета. – Кого хошь заморозит взглядом.

Элли подняла взгляд на Томаса, уткнувшегося в газету, затем опустила глаза, посмотрела на его подвернутую штанину и быстро отвернулась к грязному окошку. Там неспешно пробегали бесплодные земли: мокрые камни, притулившиеся к ним сугробы, тощие, потрепанные ветрами елки и одинокие домишки с облупившейся краской и еле заметными струйками дыма, тянущимися из труб.

Ей казалось, путешествие длится уже много лет. Из Галифакса до Северного Сиднея они ехали на поезде девять часов через всю Новую Шотландию. Там заночевали в гостинице в номере вместе с еще одной парочкой, которая, нимало не скрываясь, предавалась любовной возне. Затем сели на паром до Порт-о-Баска. То еще корыто, едва ли не хуже «Мавритании». Так что в какой-то момент Элли пришлось оставить Эммета на Томаса и провести ночь в вонючем туалете.

И вот сейчас они направлялись в какое-то рыбацкое поселение Гамбо, трясясь в поезде «Карибу», или «Ньюфаундлендская пуля», как, по словам Томаса, его окрестили американские солдаты за медленный ход. В Гамбо их должен встретить отец Томаса, Эфраим. И уже оттуда они все вместе отправятся на его рыбацкой лодке в Типпи-Тикл. Домой.

С каждой пересадкой, перекидывая багаж и Эммета Томасу или принимая их от него, Элли чувствовала, как прошлое – Норидж, папочка, Дотти и Джордж – уплывают все дальше и дальше, пока не превращаются в призраков. Или в недостижимую мечту.

На причале Галифакса Элли была совершенно обескуражена. Она так долго и так явственно представляла их с Томасом первый поцелуй после разлуки, что он, когда поцеловал ее при встрече, показался ей каким-то незнакомцем. Наверняка этого и следовало ожидать. Они не виделись больше двух лет. Она стала матерью, а он…

Элли облизнула сухие потрескавшиеся губы. Расстелила постель и легла. Неужели Дотти была права, когда в запале ссоры пожелала ей именно этого? Да, она была в ярости. Они часто ссорились в детстве. А какие сестры не ссорятся? Но после их встречи с Томасом Дотти как подменили. Стащить помаду – еще ладно, но украсть кольцо, которое ей подарил Томас, а потом и вовсе спрятать телеграмму от него – это уже слишком!

Почему Дотти так рассвирепела из-за того, что Элли вышла за Томаса, а не за Джорджа? Не потому ли, что ее обуревала зависть к воображаемой жизни по ту сторону океана? Или просто перемены пришлись на тот неловкий возраст между детством и юностью? Дотти сейчас почти семнадцать. Элли была чуть постарше, когда встретила Томаса.

Она посмотрела на мужа. На копну его пепельно-русых волос, казавшихся темными в полумраке вагона. На тонкий белый шрам на левой щеке и морщинки вокруг глаз. Что он пережил? Что оставило такие следы на его красивом лице, в которое она когда-то влюбилась? Почему он так мало рассказывал об этом в своих письмах с Ньюфаундленда? Почему не написал ей о…

Она вновь взглянула на подвернутую штанину. Может, и впрямь хорошо, что она не знала об этом.

Элли достала из сетки апельсин, провела ногтем большого пальца по ноздреватой кожуре и почистила фрукт. Разделив его на дольки, протянула одну Томасу:

– Чтобы лучше думалось.

Томас посмотрел на апельсин, потом на Элли и слегка улыбнулся.

– Можно, да?

Она улыбалась ему в ответ, пока они не съели сладкий фрукт целиком. Они найдут дорогу друг к другу. Долька за долькой. Шаг за шагом.

– А вот и Типпи-Тикл. Наш дом родной.

Элли в своих английских сапожках на тонкой подошве держала на руках Эммета, утопая в мокром снегу и дрожа от холода. Она смотрела на большой деревянный дом с двумя круглыми башенками, возвышающийся на самой вершине засыпанного снегом утеса. Вокруг бурлили покрытые льдинами воды Северной Атлантики.

Дом этот, как и тысячи других, которые она видела во время путешествия, был обветренным, с облупившейся краской, в которой только угадывался первоначальный цвет. Старый серый забор, лишенный нескольких досок, окружал участок.

– Этот дом… он больше других, что я видела.

– Еще мой отец его построил, – проговорил Эфраим, ставя багаж Элли прямо в снег.

Отец Томаса был высоким, жилистым и отличался потрепанной морскими ветрами красотой, приобретенной благодаря его образу жизни.

– Мой старик хорошо зарабатывал на рыбе. Всяко лучше, чем мы сейчас. И он вообще не разбрасывался деньгами, в отличие от деда, его отца, который был капитаном и добывал тюленей. Потому у нас теперь и дом большой. Называется «Чайка». В честь самой маленькой чайки, что тут живет. Мой старик еще в детстве начал рыбачить. Я лет в пятнадцать вышел с ним. А потом Томас, в том же возрасте, ко мне присоединился.

– Дом-то большой, но папа давно закрыл все этажи, кроме первого, – сказал Томас, указывая костылем куда-то вверх: – Мы все живем там.

Увидев, как дрожит Элли, он спохватился:

– Пойдемте скорее внутрь, здесь такая холодина, даже черт задницу отморозит.

Элли нахмурилась, глядя на свои чемоданы, которые понемногу заметало снегом.

– А как же вещи?

– Не беспокойся, я вернусь за ними.

– Но у тебя…

Теплый взгляд Томаса как будто подернулся инеем.

– Рук-то у меня две.

– Конечно, Томас, прости, я не хотела…

Эфраим подхватил чемодан и несколько сумок с продуктами, которые они закупили в Галифаксе.

– Не волнуйся, девонька, – сказал он, поднимаясь по ступенькам к дому. – Мы с Томми все перетаскаем. И вон тот чемодан твой поднимем.

Глядя на свинцово-серую воду, Томас вздохнул и пробормотал:

– Прости, Элли Мэй. Я должен был сразу тебе сказать, но боялся. – Он посмотрел на нее. – Боялся, что, если ты узнаешь, не захочешь приехать ко мне.

– Я бы приехала, Томас. Это не имеет значения. Совсем.

Он покачал головой.

– Для меня имеет.

– Ну, вот ты и здесь. Английская жена.

– Да, мама, это Элли Мэй. Моя жена.

Невысокая полная седая женщина отошла от печки и потянулась к ребенку.

– Ты хочешь, чтобы он подхватил пневмонию? Что это за пледик? – Она забрала малыша у Элли и закутала его в тяжелое шерстяное одеяло, которое сняла с кресла-качалки. – Ну вот, деточка, – проговорила она, качая Эммета, – теперь тебе будет тепло. Теперь ты с бабулей. Ну, посмотри на меня! Да тебя феи пометили. Никогда не видела ничего подобного! – Она поморщилась, глядя сквозь очки на Элли. – Я слышала, ты католичка?

– Да.

Мать посмотрела на Томаса.

– Говорила я тебе подальше держаться от католичек? Им верить нельзя. Но ты же не послушал меня, уехал в Англию и женился. – Она нахмурилась и перевела взгляд на Элли. – Я думала, у вас там все протестантами стали.

– Нет, не все.

– Ну, мам, хватит уже, не цепляйся к Элли Мэй.

Но мать не унималась. Глядя поверх очков на Элли, она заявила:

– У нас тут только англиканская церковь. Ни одного католика. Тебе надо было выйти замуж за какого-нибудь парня с южного побережья, у них там много ирландцев.

– Думаю, я как-нибудь справлюсь без католической церкви. – Элли взглянула на Томаса.

Он, гремя, приподнял крышку с кастрюли, томящейся на плите.

– Куда ты нас поселишь, мам?

– В твою комнату, конечно. Или, – мать кивнула в сторону Элли, – твоей царице Савской нужны покои побольше?

– Ее зовут Элли Мэй, ма. И нам нужна кровать на двоих. Моя слишком маленькая.

– Отец уже стащил с чердака большую кровать. Но там могут быть клопы.

– Клопы? – Элли резко повернулась к мужу.

– Да мама просто подначивает тебя. Кровать медная. Да и клопы не живут в таком холоде.

Элли притянула к себе Томаса и прошептала ему на ухо:

– Пойдем выйдем. Поговорим.

Через заляпанное грязью стекло задней двери виднелся каменный склон утеса.

– Выйдем?

Мать усмехнулась:

– А с ней не соскучишься, Томас. Посмотрим, что она скажет, когда увидит ночной горшок.

Элли поставила свечу на стул рядом с медной кроватью, облачилась в розовую нейлоновую сорочку, которую купила в Норидже на сэкономленные карточки, и зарылась в ворох одеял.

– Божечки, у тебя пятки как ледышки, девонька!

– Прости. Не думала, что тут будет так холодно.

Она подняла ногу и попыталась растереть. Томас перехватил ее ладонь.

– Да у тебя и руки холодные. – Он начал растирать пальцы Элли теплыми ладонями, пока не почувствовал, что они начали оттаивать. – А теперь, девонька, дай мне свою пятку.

В теплом свете свечи казалось, будто лицо Томаса было покрыто золотом.

– Как вы тут живете без электричества и водопровода?

Взяв в руки левую ступню Элли, он начал растирать ее так, будто собирался добыть огонь.

– Нормально. У нас их тут никогда и не было.

– Но в Англии-то были – и свет, и вода. Не скучаешь по ним?

Томас кивнул.

– Конечно, скучаю. Да я готов отказаться от обедов Джиггса ради того, чтобы у нас тут появился закрытый туалет. Но никто сюда не тянет водопровод, потому что даже для правительства это слишком дорого. Хотя вот электрические столбы уже начали устанавливать. Пока только в Гамбо, но через пару лет и до нас доберутся. – Он отпустил ногу Элли. – Давай другую.

Элли протянула правую ногу, но внезапно попала по культе, которую не увидела под одеялом. Томас застонал. Она резко села.

– Ой, прости меня, я не хотела.

– Я знаю, Элли Мэй. – Томас потер шрам на щеке и усмехнулся. – Не очень-то я похож на себя прежнего? На войне ты все время помнишь, что тебя могут убить, но никогда не думаешь, что можешь вернуться калекой. Обрубком человека.

Элли прижалась к нему и положила голову на грудь.

– Это совсем не важно. Я рада, что мы наконец вместе. Наша семья вместе. Эмми такой славный. И такой тихий. Почти никогда не кричит. Наверняка ты уже забыл, что он тут.

– Этим он в тебя, видимо. Матушка говорит, что я лет до пяти завывал, как банши.

– Я не нравлюсь твоей матушке.

– Пожалуй, так оно и есть.

Элли показалось, будто у нее в голове что-то померкло.

– Томас, ты мог сейчас сказать что-нибудь вроде «Она все поймет» или «У нее день не задался».

– У нее вся жизнь не задалась. Она родилась в Типпи-Тикл, на ее глазах умерли от туберкулеза мать и четверо братьев. Здесь вообще многие от этого умирали. А потом еще мои братья и сестра – от испанки в восемнадцатом.

– Это ужасно. Но у нее есть ты и твой отец.

– Посмотри на меня. Что война со мной сделала.

– Зато отец, кажется, приятный.

– Да он вообще лучший.

– Куда он ушел вечером?

– К Рону Физзарду в магазинчик. Там играют в криббидж. Он лучший игрок во всем Типпи-Тикл.

– В криббидж?

– Это он так ма говорит. На самом деле они пьют ром. – Томас скользнул пальцами по плечу Элли, цепляясь за розовую бретельку. – А что это на тебе надето, девонька?

– Самая красивая ночная сорочка, какую я смогла найти в Норидже. – Элли провела рукой по шелковой ткани.

Зацепив бретельку, Томас медленно стянул ее с плеча жены.

– Мне кажется, слишком много одежды на тебе.

– Но, Томас, тут так холодно.

Он поднял одеяло и накрыл себя и Элли с головой.

– Иди сюда, ко мне. Тут тепло.