Монте-Кассино, Италия, 19 марта 1944 года

Томас прижался к разрушенной стене замка. Некогда величественный бенедиктинский монастырь Монте-Кассино пал жертвой этой войны. Немецкие десантники залегли среди его разрушенных многочисленными бомбардировками известняковых стен, выслеживая, точно копошащиеся где-то внизу, у подножия холма Висельника, орлы добычу, войска союзников, которые пытались прорвать их оборону. Откуда-то из самой гущи руин звучал граммофон, и звуки Bésame mucho лились, перекрывая залпы артиллерийских орудий.

Где-то на юге, в районе Неаполя, разливались желто-красные сполохи, точно Везувий выплевывал в чернильно-черное небо свои внутренности. Томас смотрел на них и думал, что они слишком далеко, чтобы всерьез бояться их. Задача перед ним стояла одна. Постараться не погибнуть при штурме холма и не остаться здесь среди камней, как тысячи других павших бойцов, чьи останки залили креазотом, чтобы вонь разлагающихся тел не слишком разъедала глаза тем, кто еще жив.

Томас нащупал увядшую бутоньерку на лацкане мундира. Итальянский трилистник, как сказал отец Райан, раздававший эти хрупкие пучки на День святого Патрика. На день его рождения. Поздравляю! Ты, конечно, не католик, Томас, но мы не можем оставить тебя без подарка.

Он закрыл глаза и попытался мысленным взором нарисовать лицо Элли. Ее волосы цвета песка на пляже в Ламсдене, глаза, серо-голубые, точно августовское небо над Северной Атлантикой. Ее легкий лавандовый аромат. Пальцы правой руки чуть сжались, вспоминая тепло ее кожи, холмы и долины ее тела.

Резкий звук пулеметной очереди вспорол предрассветный воздух. С холма Висельника строчили немцы, им отвечали снизу. Бойцы Эссекского полка и ньюфаундлендцы постепенно пробирались по взрытой бомбами и заваленной камнями долине.

– Ты готов, Томми? – Чарли Мерфи поправил на подбородке ремешок каски и взял винтовку.

– Чарли, это безумие. Они же нас перестреляют, как уток в пруду. С холма вся долина как на ладони.

– Да я знаю, паря. Но приказ есть приказ. Ничего не поделаешь.

Густое белое облако дымовой завесы поднялось над руинами замка. Чарли, закашлявшись, замахал рукой:

– Господи Иисусе, да тут же не видно ничегошеньки! Ни зги прям. Куда ноги ставить-то?

– Не думай об этом, Чарли. Просто иди. Если ты подорвешься, я туда ни ногой. – Томас достал из кармана кителя металлическую фляжку, отвинтил крышку и сделал глоток, затем постучал по винтовке Чарли. – На-ка, выпей тоже. Для смелости. Солдат должен быть или пьяным, или кретином. Я точно не кретин.

Томас, Чарли и остальные бойцы шагали по склону замкового холма, спотыкаясь о камни, воронки и ухабы. Тела погибших в прошлых боях союзников и противников лежали бок о бок, точно сломанные марионетки, и Томас был рад, что чернота ночи и густой дым скрывали их. Поднявшись на несколько несчастных метров по холму Висельника, он услышал резкий свист, и в ту же секунду совсем рядом разорвался снаряд, выбрасывая фонтан острых каменных осколков. Спустя пару мгновений тишины послышались крики и стоны раненых. Они звали своих матерей и любимых.

Пулеметная очередь снова прошила воздух. Сквозь дым было видно, как один за другим падают солдаты. Томас схватил Чарли за руку и потащил к какой-то расселине. Едва они нырнули в нее, каменный склон взорвался тысячей мелких фонтанчиков-рикошетов.

– Святый Боже Иисусе, – проговорил Чарли, тяжело дыша прямо в землю.

Вокруг разрывались гранаты, засыпая все вокруг каменной крошкой, тарахтели пулеметы, выла и гудела артиллерия. И кричали люди. Кричали и кричали.

– Лучше обождать здесь, Чарли, пока бой не закончится.

– Будто я собираюсь вылезать отсюда, паря. Нет уж, не в этот ад. Я собираюсь еще пожить. – Он поднял голову и закричал туда, откуда бил враг: – Вы, ублюдки сраные, чтоб вам…

Брызнула пулеметная очередь.

В широко открытых глазах Чарли застыло удивление. Из маленькой аккуратной дырочки во лбу текла тонкая струйка крови.

– Томми? Давай вылазь оттуда, Томми.

Кто-то прошел, и на него посыпались камешки. Сердце громко стучало. Один камешек упал чуть ли не в дюйме от его носа. Побелевшие пальцы судорожно сжимали винтовку. Вот как бывает. Том Парсонс и Чарли Мерфи погибли на склоне холма Висельника, но здесь никто не поставит им надгробия. Да и мама точно не захочет этого. Никакого героизма. Рассвет окрашивает дымное небо в розовый. На этом фоне ясно видны Монте-Кассино и разрушенный монастырь из розового камня, лежащий на вершине холма, точно драгоценная жемчужина. Может, так выглядит рай, а он уже на полпути к нему? Томас поднялся на ноги и сделал глубокий вздох. Прости меня, Элли Мэй. Прости меня.

И в этот момент совсем рядом раздался взрыв. Томас почувствовал, как взлетает. А потом – как падает. Как его голова трескается, разбившись о камень. Но он все падает. Падает. И больше ничего.

Томас открыл глаза. Он лежал среди голых веток какого-то куста на склоне холма. Все тело болело, но сильнее всего – где-то в правом ботинке. Он точно горел. Томас приподнял голову и попытался разглядеть, что же там. Из раздувшегося искривленного ботинка торчал фарш из его собственных костей и мяса. Он снова откинулся на ветки. В голове пульсировала боль. Он поднес руку ко лбу и увидел, что она вся в крови. Его пробил озноб. Холод пронизывал насквозь. Быстрей бы все кончилось.

И тут он почувствовал, что летит. И видит, как они с Элли стоят в Коровьей башне. Ее лицо залито серебряным лунным светом. Она берет его руку и кладет себе на живот. Ее серо-голубые глаза смотрят на него внимательно. Он обхватывает ее лицо. «Да, – говорит она, – у нас будет ребенок».

Внезапно появляется белая вспышка, тело сотрясается от очередного взрыва. Томас распахивает глаза. И тут залпы стихают.

Он вновь опускает ресницы и парит в открывающейся перед ним пустоте. Дрейфует на плоту в бескрайнем океане, покачиваясь на волнах. Он поворачивает голову и видит черно-серого горбача, покрытого ракушками. Он даже не думал, что в раю водятся киты. С другой стороны плывет еще один и внимательно смотрит на него темными глазами, а потом просто растворяется в зеленых водах океана.

Томас пришел в себя в пещере в окружении других раненых. Они лежали в забытьи, стонали и звали своих любимых и матерей. По-немецки.

Склонившись, санитар снял с Томаса шлем, обмотал его голову газетой и тихо сказал что-то другому санитару, показывая на ногу. Произнесенное им слово отскакивало в голове Томаса, точно рикошет.

Капут. Капут. Капут.