На оживленной аллее, ведущей к больнице, наемные экипажи и личные кареты боролись за места поближе к дверям, но подальше от тех, кто имел несчастье брести пешком, боязливо прижимаясь к обочине и стараясь побыстрее пробраться внутрь. Добравшись наконец до клиники, Дэниел совсем запыхался. Он замедлил шаг, оправил пальто и немного отдышался, стремясь выглядеть достойно и соответствовать величественному зданию, огромные боковые корпуса которого с севера и юга окаймляли зеленую площадь массивными известняковыми стенами. Более семисот лет больница была свидетельницей череды недужных и умирающих, которые стекались сюда в поисках исцеления. Часовни на территории и вереница монахинь, студентов и священников свидетельствовала, что больница исполняет роль благотворительной и учебной. Квалифицированных хирургов с лицензиями, получавших щедрую плату за лекции и обучение студентов, здесь почитали как полубогов, а врачи уровнем ниже зарабатывали сущие гроши и с нетерпением ждали того дня, когда смогут если не занять должность лектора, то хотя бы открыть прибыльную частную практику, подобно их наставникам.

Миновав очередь пациентов, Дэниел зашел внутрь, но до лекционного зала так и не добрался. Его внимание привлекла суматоха возле хирургического отделения, и он вместе с толпой взволнованных врачей последовал в палату. Всякий раз, когда какой-нибудь интересный случай или чрезвычайная ситуация нарушали привычный ход работы клиники, студенты бросали свои обычные обязанности и слетались туда, как саранча, а за ними тут же прибегали и врачи с санитарами. В палате на столе лежал подросток, изо рта у него вырывались тихие стоны, а окровавленная рука была вывернута под неестественным углом. Дэниел оглядел толпу мужчин и сразу понял, что его дружелюбного коллеги, доктора Гарри Тримбла, здесь нет: огненные шотландские кудри нельзя было не заметить. Дэниел обычно рассчитывал на приятеля, тот помогал ему протиснуться в первый ряд, чтобы лучше видеть. Но сегодня пришлось устроиться позади, положившись на свой рост.

Глядя поверх голов коллег-хирургов, Дэниел увидел, как над парнишкой, слушая пульс, склоняется Сайлас Викери. Гибсон подавил разочарование. Несмотря на все свои достижения, Викери был бездушным и одновременно весьма обидчивым человеком с вечно поджатыми губами, словно постоянно ожидал, что его мастерству и уму нанесут оскорбление. Он ощупал руку пострадавшего, но мальчик даже не дернулся, а только продолжал бессмысленно стонать.

– Четырнадцать лет, упал с грот-мачты полчаса назад, – сообщил доктор Викери тем, кто еще только подходил. – Сложный оскольчатый перелом средней трети. Наложите шину, – приказал он одному из ближайших хирургов и принялся осматривать ребра подростка. Когда толпа немного расступилась, Дэниел мельком увидел Крофта, который склонился над головой бедняги, рассматривая огромный синяк над левым глазом.

– Вдавленный перелом, – бросил Викери, проводя руками по ребрам.

– Только ребер? – уточнил Крофт, прижимая пальцы к опухшему лбу несчастного. Глубокой вмятины на месте надбровной дуги было ему вполне достаточно для диагноза.

– И черепа, – поправился Викери. Слова злобными мухами вылетали из-под его безупречных черных усов. – Который вы, между прочим, стискиваете. Он еще и раздроблен, и в мозг могли попасть отломки костей. Наверняка понадобится трепанация.

Собравшиеся перевели взгляд с Викери на Крофта, молча продолжавшего осматривать пострадавшего парня. Два корифея редко сходились в диагнозе. Хоть пятью годами ранее Викери назначили заведующим кафедрой хирургии, к Крофту на лекции ходило в десять раз больше студентов, а в журналах его называли первопроходцем от хирургии. Сайлас Викери, всю жизнь упорно защищавший консервативный подход к медицине, не прощал гениев, а Хорас Крофт не прощал недостатка воображения.

Какой-то молодой врач, раскрыв тетрадь, с нетерпением уставился на соперников, явно надеясь на схватку. Но Крофт всех разочаровал. Поглощенный процессом диагностирования, он провел пальцами по краям рыхлого опухшего лба. Парнишка застонал, но глаз так и не открыл.

– Гибсон, подойдите. – Крофт торопливо бросил сюртук на посыпанный опилками пол и закатал рукава. Дэниел вздохнул: неудивительно, что миссис Фиппс жалуется на неряшливость хозяина. Он протиснулся к столу, отодвинув локтем в сторону другого врача, после чего поднял и отряхнул сюртук.

– А никакого перелома нет, – объявил Крофт.

Торопливые движения врачей, которые проверяли пульс пострадавшего, прислушивались к его дыханию, прощупывали изувеченные кости, накладывали шины и повязки, тут же прекратились. Все головы повернулись к Крофту, в воздухе, словно еще не зажженные фонари, повисло мрачное замешательство.

Полные губы Викери задрожали от сдерживаемых эмоций.

– Мы все видим перелом, доктор Крофт. Не существует черепа, который мог бы вдавиться под таким углом и не треснуть.

Крофт посмотрел на Дэниела, по-прежнему ощупывая ужасную вмятину на месте брови мальчика.

– Так он и не вдавлен.

Дэниел передал сюртук Крофта ближайшему мужчине – точнее, не спрашивая, просто повесил вещь ему на руку – и легко добрался до наставника, поскольку остальные расступились, радуясь, что не им придется участвовать в схватке. Как Дэниелу поддержать заявление Крофта, когда поврежденный череп прямо перед ним, на расстоянии вытянутой руки? Но и согласиться с Викери немыслимо. Соперничество между двумя хирургическими гигантами служило популярной темой в лондонских медицинских кругах, и Дэниел автоматически выбрал сторону Крофта, когда решил учиться у него. Он поймал взгляд наставника, надеясь распознать, нет ли тут уловки или стремления проверить знания стажера.

– Распространенная ошибка, – успокоил присутствующих Крофт. – Можете поставить диагноз? – обратился он к Дэниелу.

Тот прикоснулся пальцем к набухшей мягкой коже, надавил и принялся осторожно ощупывать голову, натыкаясь на скопления крови, как жидкой, так и свернувшейся, пока не добрался до самого черепа. Пальпируя кость, он не почувствовал острых краев перелома, даже нажимая на вмятину, оставшуюся после ушиба. Полная бессмыслица. Вот бы оказаться дома, где можно не скрывать растерянность, которая так и норовит отразиться на лице. Нужна хотя бы минутка на размышление. Кровоизлияние. Вдавленный череп. Множественные гематомы. У парнишки из горла опять вырвался первобытный, бессознательный звук. Дэниел еще раз провел пальцами по податливой коже. Набухла, западает… Тут его осенило, и он, не в силах скрыть улыбку, лаконично уточнил у Крофта:

– Маскирующее кровоизлияние?

Крофт кивнул и, не обращая внимания на Викери, повернулся к молодым и легче поддающимся влиянию врачам:

– Мы наблюдаем здесь своеобразную оптическую иллюзию. На самом деле кость черепа и не треснула и не вдавилась. Просто скопившаяся под тканями кровь вызвала такой значительный отек, что полость, в которой нет жидкости, кажется вдавленной. В области лица тоже никаких острых краев не прощупывается, только гладкий череп.

Народ вокруг взволнованно зашумел, желая собственноручно прощупать больного.

– Вы заметили непроизвольные звуки, прерывистый пульс, длительное бессознательное состояние? Мне еще ни разу не встречался более очевидный случай сдавления мозга, – заключил Крофт.

Пользуясь своим ростом и массой, Викери оттеснил двух врачей и приблизился к сопернику.

– А кровь из ушей? – напомнил он, сощурив черные глаза. – Даже вы не можете считать это чем-либо иным, кроме травмы мозга, требующей немедленного кровопускания и трепанации.

Один из самых преданных коллег Викери тут же протянул ему набор для трепанации, презрительно фыркнув в сторону Крофта. Викери взял дрель, предупреждающе глянул на Крофта, чтобы тот не вмешивался, и провел пальцами по голове пациента в поисках места, где лучше всего просверлить в черепе дюймовое отверстие.

– Что ж, к правильному результату можно прийти и посредством ошибочных рассуждений, – пожал плечами Крофт. – Внешний слой черепных костей не поврежден, но внутри могут быть и переломы, и трещины, что приведет к скоплению крови под черепной коробкой. Трепанация нужна, согласен, но кровь пациенту пускать нельзя. Думаю, природа уже сама позаботилась об этом. – И он указал на сломанную руку, из-под шины просачивалась кровь.

– Разве вы сами не видите, – прошипел Викери, с явным трудом сдерживаясь, чтобы не раскричаться, – избыток крови необходимо спустить, чтобы уменьшить отек…

– Я вижу лишь, что следует поторопиться с трепанацией. У пациента уже начинается стертор. – Действительно, в затрудненном дыхании мальчика слышался характерный хрип. Крофт провел пальцами по ноге подростка, затем резко ткнул пальцем повыше колена. – И физиологический рефлекс почти отсутствует.

Бурча что-то себе под нос, Викери положил дрель и разрешил одному из студентов разрезать кожные покровы и отодвинуть надкостницу. На фоне кровавой раны сияла белизной гладкая, неповрежденная поверхность черепа. Викери в раздраженном молчании выпилил кусок кости и не обнаружил под ней никаких выделений.

Хорас Крофт удивленно хмыкнул.

– Оба ошиблись, – произнес он с поразительным спокойствием.

– Шейте, – скомандовал Викери, яростно дернув подбородком. Когда другой врач поставил выпиленный кусок на место и зашил кожу, хриплое дыхание прекратилось.

Викери грубо оттолкнул Дэниела и попытался нащупать пульс, но через минуту сдался.

– У нас было мало шансов спасти такого пациента, но мы сделали все возможное. Впрочем, дальнейшее сдавление, вероятно, удалось бы предотвратить, если бы побыстрее пустили кровь… – Злобный взгляд Викери скользнул по Гибсону, прежде чем упереться в Крофта.

Общее внимание, как дружеское, так и не очень, сосредоточилось на Дэниеле. Он сглотнул, но продолжал держать голову высоко, надеясь, что это примут за проявление уверенности в себе.

– Мы сообщим его товарищам по экипажу, – пообещал Викери, снимая фартук, под которым оказался отлично сшитый сюртук и тщательно завязанный галстук. Проходя мимо Дэниела, хирург сунул ему в руку тряпку, намокшую от мозговой жидкости. – Можешь выбросить.

Крофт не отходил от изуродованного тела и продолжал водить руками по шее и голове.

– Должно быть, все дело в основании черепа, – размышлял он вслух, не замечая ни споров, ни ослабевающего потока врачей. – Нужно его разобрать.

Дэниел отшвырнул влажную тряпку и вытер руки сухим полотенцем.

– Это вам не часы, – пробормотал он.

* * *

Нора вышла из своего чуланчика и зашагала по коридору лечебницы мимо свежеубранных палат, еще пахнущих карболкой и лимоном. Простыни были такие, как она любила: туго натянутые и безупречно гладкие, как заснеженные поля. В трех последних палатах находились пациенты. У Питера Хью Нора уже проверила повязки. Его лечили от локтевого бурсита, и разрез, сделанный для откачивания гноя, хорошо осушался дренажом. Доктор Гибсон неплохо справился. Радоваться надо, хотя бы ради Питера.

– Мисс Биди!

Девушка оглянулась через плечо на мужской голос и увидела Джорди Паттона, чья восьмилетняя дочь Люси выздоравливала в четвертой комнате.

Он вежливо приподнял шляпу.

– Ваш санитар Джон впустил меня.

– Рада вас видеть, – сказала Нора. – Люси чувствует себя намного лучше. Промывание каломелью и физраствором, несмотря на неприятные ощущения, вроде бы уменьшили боль в животе девочки. – У нее все еще небольшой жар. Знаете, мы готовы пока подержать ее у себя.

– Вы очень добры, мисс, но жена хочет, чтобы Люси вернулась домой.

До этого Норе потребовалась вся сила убеждения, чтобы уговорить Паттонов оставить Люси на ночь в больнице.

– Ладно, можете забрать ее, но сообщите, если будут какие-то изменения, – предупредила Нора. – Следите за болью и покраснением, а если жар усилится…

– Доктор Крофт уже объяснил.

– Хорошо, – кивнула Нора, – я отведу вас к дочери.

Люси, крепкая девчушка с копной настолько светлых волос, что они отливали серебром, была счастлива вернуться домой, да еще и на папиных плечах. Она застенчиво поблагодарила Нору, вцепившись в отцовскую руку, и пообещала слушаться маму и чаще отдыхать.

Помахав им рукой на прощание, Нора понаблюдала, как белая головка Люси возбужденно вертится над спешащей толпой, а потом вернулась к своим делам: помогла Джону сменить белье и пошла в соседнюю палату, где спала последняя пациентка, Джейн Эллис.

– Она шевелилась? – спросила Нора.

Джон покачал головой.

Нора подошла к краю кровати и тыльной стороной ладони коснулась лба Джейн.

– У нее еще жар. Иди домой, Джон. Я принесу ей бульона.

Взгляд санитара ясно выразил, что он думает об этом предложении.

– Мы должны сделать для нее все, что можем, – заметила Нора. Хотя они мало чем могли помочь бедняжкам, которые добредали до клиники, скрючившись от боли, все в поту от лихорадки после кустарного аборта.

– Нет, я сам принесу ей бульон, – возразил Джон.

Нора согласилась, поднялась наверх и увидела, что пришла почта: два письма доктору Крофту, на которые она, скорее всего, ответит сама, и одно доктору Гибсону. Раньше ему корреспонденция не приходила. Девушка перевернула конверт: имя незнакомое, М. Эдвардс, а вот адрес в Ричмонде не удивлял. В прекрасных особняках этого престижного пригорода, утопающих в зелени, насмехались над лондонскими бедняками, которые теснились в зловонных многоквартирных домах. Разумеется, послание из Ричмонда было в конверте из роскошной бумаги: кремовой, бархатной на ощупь, которая навеяла Норе воспоминания об отце, стоящем за прилавком своего магазина.

Нора отложила чужое письмо, взяла те, что пришли доктору Крофту, и отправилась искать миссис Фиппс.

Экономка сидела в своей любимой гостиной. Это было ее святилище, тщательно охраняемый заповедник, где ничто не напоминало о медицине: плетеные коврики на полу, вязаные подушки и коллекция фарфоровых котят, резвящихся на каминной полке. Был вторник, поэтому миссис Фиппс занималась домашними делами, оплачивала счета и составляла списки.

– Как дела в клинике? – спросила она, не отвлекаясь от бумаг.

– Неплохо. – Что еще могла сказать Нора?

– А как поживает доктор Гибсон?

– По-прежнему считает, что у женщин свое, особое место.

Вслух молодой врач такого не говорил, но по его обращению с Норой становилось ясно отношение к ней, и тут Гибсон был не одинок. Разделение сфер влияния служило общей темой проповедей, лекций и газетных статей. Женщинам, как существам более высокоморальным, следовало поддерживать в доме идеальную «погоду», прививать детям христианские принципы и обихаживать утомленных мужчин после их ежедневных тягот. Этот популярный мотив звучал во всех книгах о правилах поведения для женщин, молодых и старых. У доктора Крофта, который за свою долгую жизнь, вероятно, ни разу не задумался о подобных правилах, таких книг не было, но Норе подарила одну заботливая жена ректора.

– Не обращай внимания. – Миссис Фиппс обмакнула перо в чернильницу и с довольным видом продолжила писать. – Доктор Крофт ценит твою помощь, а я с доктором никогда не спорю.

– Нам понадобится еще корпия[10], кетгут и ламповое масло, и я уверена, что у доктора Крофта почти закончилась мятная эссенция, – вспомнила Нора.

Миссис Фиппс кивнула и аккуратным почерком дописала перечисленное к уже готовому списку. Нора прочитала записи из-за плеча экономки. Сливочное масло, говяжьи кости, капуста, яйца, лук и… сливы?

– Сливы нынче дороги, – заметила девушка. – Их очень много померзло, когда поздней весной вдруг ударили заморозки.

Миссис Фиппс продолжала писать.

– Доктор Гибсон любит сливовый пирог.

Наверняка любит, хотя непонятно, почему это так важно. Если сливы дорогие, вполне можно обойтись кексом с пряностями.

– Не могли бы вы заказать мне еще бумаги для рисования? – попросила она.

– Конечно. – Экономка снова обмакнула перо в чернильницу, добавила в список лимоны – тоже для доктора Гибсона? – и наконец отложила листок в сторону, чтобы отдать кухарке. Сегодня ожидался базарный день.

– Кроме бумаги для рисования больше ничего не хочешь? – поинтересовалась миссис Фиппс.

– Нет, ничего не нужно, – отозвалась Нора, делая вид, будто изучает счет от виноторговца. Теперь, когда доктор Крофт перестал проводить тихие вечера в ее обществе, сухого джина «Лондон» уходило заметно больше.

– Я спрашивала не что нужно, а чего хочешь, – возразила миссис Фиппс. – Знаешь…

– Что? – подняла глаза Нора.

– Может, тебе захочется чулки потоньше. Или кружево к серому платью. Мы же давно собирались его чуточку украсить.

– Отличное платье, – буркнула Нора. – Вполне подходящее.

– Ну конечно же. Доктор Крофт о таких вещах никогда не задумывается, но… знаешь, если чего-то захочешь, деньги найдутся. Сама-то я модой не интересуюсь, но, возможно, тебе стоило бы… – Она запнулась. – Теперь, когда у нас поселился молодой доктор Гибсон, а ты начала переодеваться к ужину, нам с тобой имеет смысл пройтись по магазинам на Оксфорд-стрит. Может, подберем тебе новое платье или шляпку.

– По-вашему, я плохо выгляжу?

– Вовсе нет, ты всегда одета с безукоризненной аккуратностью, – запротестовала Фиппс. – Но ты же молодая девушка, тебе наверняка хочется чего-нибудь поярче…

– Я такая, какая есть, и этим счастлива, – заявила Нора с вызовом, даже несколько резковато. – Не красоваться же мне в лечебнице в бело-розовых кружевах.

Экономка промолчала, и у Норы сжалось сердце.

– Ладно, мне нужно вернуться вниз. Пациентка ждет.

– Понятно. Голубушка!

– Да? – Нора остановилась в дверях.

– Надеюсь, ты понимаешь, что я не хотела тебя ругать или осуждать.

– Конечно. – Однако, идя по голому полу больничного коридора, Нора не могла отделаться от мысли, что раньше никому и дела не было до ее внешности, а теперь все вдруг возмечтали, что она похорошеет. С нее хватит и того, что днем ее гонят из операционной прочь, хотя милостиво разрешают делать вскрытия по ночам. Без Норы благотворительная клиника и вовсе потерпела бы крах. Даже если бы она не занималась пациентами, доктор Крофт слишком загружен, и ему не до повседневных дел, поэтому приходится разбирать его почту и следить, чтобы он не обделял вниманием богатых пациентов, которые приносят лечебнице доход. Но увы: прилежно руководить делами больницы недостаточно, нужны еще шляпки и кружева.

Весь день Нора отпаивала Джейн бульоном и обмывала водой, самой прохладной, какую только можно было найти в таком нестерпимом зное. Вечером, облачившись в лучшее – но все же без кружев – серое платье, Нора за ужином отказалась от куска сливового пирога. Дэниел же съел свою порцию с видимым удовольствием, похвалив кухарку и поблагодарив миссис Фиппс. Девушка изо всех сил старалась скрыть негодование. В два часа ночи в самом грубом своем платье и холщовом фартуке она склонилась над очередным трупом, чувствуя себя сильной благодаря скальпелю в руке.

Неделю спустя Джейн Эллис умерла от горячки, несмотря на тщательный уход.

– Мне очень жаль, – посочувствовал Дэниел, увидев Нору, устало прислонившуюся к стене. – Никто не смог бы сделать большего. В ее состоянии да еще в такую ужасную жару битва была безнадежной.

Конечно, следовало бы улыбнуться в ответ или хотя бы кивнуть. Вместо этого девушка откинула со лба влажные волосы, мечтая принять ванну, прогуляться по заснеженной, укутанной в тишину и холод улочке, хотя сейчас, в конце августа, жара не собиралась сдаваться.

– Ненавижу проигрывать, – бросила Нора, оттолкнулась от стены и пошла прочь.