Той ночью, лежа в постели, Нора слышала, как часы пробили два. В доме было непривычно тихо. Мужчины, должно быть, спали, пытаясь урвать хоть несколько часов отдыха после тяжелых да еще и неудачных родов. Ведь с раннего утра они снова примутся за работу, ища ответы в мертвом теле. Нора поднялась, взбила подушку и снова легла.

«Вам не понять».

О, с каким удовольствием она бросила бы ему в лицо дюжину реплик, которые то и дело приходили на ум, когда она заново переживала эту сцену. Ей ведь известно столько же, сколько и Дэниелу Гибсону, а то и больше. Она знакома с Эмили, помнит ее мягкий голос, застенчивый смех и восторг, расцветавший в глазах, когда беременная описывала сердцебиение плода, сравнивая его с громким кошачьим мурчанием.

Нора прижала руку к глазам, тщетно пытаясь стереть из памяти ту счастливую картину, которая теперь выцвела и сделалась мрачной, как акварель в серых тонах. Смерть была девушке не в новинку, хотя после она часто лежала без сна. И так было с тех самых пор, как она очутилась на Грейт-Куин-стрит.

Много лет назад, очнувшись от лихорадочных снов в чужом доме, осиротелой и одинокой, Нора обнаружила, что с прежней жизнью в семье, даже с ней самой прежней ее больше ничего связывает. Лицо, отражавшееся в зеркале, было изможденным и тусклым, словно не принадлежащим круглощекой румяной девочке, которой она когда-то была.

После нескольких недель бессознательного бреда девочке не давали спать скорбь и чувство одиночества. Они, а еще крики, эхом разносившиеся по дому. Нора знала, что Крофт работает врачом, но не понимала, что такое операции, пока миссис Фиппс ей не объяснила. Рассказ экономки казался невообразимой, чудовищной неправдой, и Нора, содрогаясь, с тоской вспоминала кошмары, которыми ее терзала холера и которые рассеивались при пробуждении. Теперь же, когда она открывала глаза, крики внизу становились громче. К тому времени, как девочка достаточно окрепла, чтобы садиться в постели, слуги поведали ей дюжину ужасных историй. И все же Нора хотела убедиться во всем сама. Вкусный бульон и нежная забота вселяли слабую надежду, что этот дом просто не может быть таким ужасным, как ей рассказывают.

Однако он оказался еще ужаснее. Как-то раз Нора дождалась ночи и, когда все стихло, с колотящимся сердцем двинулась вниз, путаясь в слишком просторной ночной рубашке. Пробираясь темными незнакомыми коридорами, она ступала босыми ногами по холодным половицам, направляясь к полоске света из приоткрытой двери, – и увидела, как доктор Крофт в операционной пилит у трупа ребра, будто дрова. Нора тут же отшатнулась, зажав рот ладонями, прислонилась к стене и долго стояла, пока ноги не перестали трястись и не смогли унести ее прочь. Доктор же Крофт, сосредоточенно извлекавший легкие, стараясь их не повредить, даже не заметил воспитанницу. Больше она туда не ходила. Во всяком случае, какое-то время.

Поначалу Нора решила сбежать из этого страшного дома, но даже восьмилетнему ребёнку хватит ума не бродить в одиночку по улицам Лондона. Здесь у нее были еда и чистая одежда, а миссис Фиппс, хоть и не отличалась нежностью, разговаривала с Норой мягче, чем со служанками, которые со всех ног бежали исполнять отрывистые приказы экономки. Несмотря на ужасы, творившиеся в операционной, девочка боялась того дня, когда доктор объявит, что она уже здорова, и бросит на произвол судьбы у дверей какого-нибудь приюта.

Как Нора ни старалась, нельзя болеть вечно. В конце концов доктор Крофт перестал ее осматривать и прослушивать грудную клетку, хоть и не говорил, что она поправилась. Он вообще ничего не говорил, но и выпроваживать Нору не пытался. «Может, – думала девочка, – если стать полезной…» Но после неудачи с глажкой, погубившей две льняные салфетки, и злополучной попытки подбросить угля в камин, от которой загорелся ее фартук, Нора обнаружила, что помощь миссис Фиппс почти не требуется, а вот общество девочки, похоже, нравится. Воспитанница старалась быть милой и всегда с почтением выслушивала бесконечные байки немолодой домоправительницы или ее рассказы о многочисленных братьях и сестрах, только усугублявшие собственное одиночество Норы.

Но в один прекрасный день миссис Фиппс увидела, как Нора рыдает над пролитым чаем, отчаянно пытаясь спасти поверхность стола и вытереть исходящую паром лужу, обжигая руки. Девочка лила слезы, просила прощения и умоляла экономку не прогонять ее за эту оплошность. Миссис Фиппс нахмурилась и отобрала горячую тряпку у дрожащей Норы.

– Не волнуйся, девочка. Никто тебя не прогонит. Мне ведь тоже случалось поливать стол дарджилингом[7], а то и кое-чем похуже.

Нора была благодарна, но озадачена. Доктор Крофт иногда показывал ее другим врачам и объяснял, как она вылечилась от холеры, но ведь других своих холерных пациентов он у себя не оставлял. Во всяком случае, не целиком: от некоторых оставались жуткие фрагменты, плавающие в банках образцы, которые доктор тщательно описывал, чтобы потом изложить выводы в статьях и книгах. Действительно, в потрепанном номере «Ланцета» Нора обнаружила собственную историю, где доктор Крофт предполагал, что девочка, благополучно переболев холерой, приобретет иммунитет к этой болезни. Значит, она тоже является образцом, приносит пользу – вот только достаточную ли?

У Норы был аккуратный почерк, который она переняла у отца, продавца канцтоваров, тогда как доктор Крофт писал торопливыми неразборчивыми каракулями. Нора без спросу начала переписывать его отчеты, и покровитель просто молча принял ее вклад. Теперь он складывал записи стопкой на правом углу стола и однажды за ужином сказал Норе, что будет очень признателен, если она исправит ошибку в слове pharynx[8].

Часто, оставаясь одна, девочка заново просматривала отчеты, превращая чтение в своеобразную игру и сопоставляя написанное с реальными пациентами, которые при ней приходили и уходили. Четыре года она оттачивала умение быть одновременно полезной и незаметной. Днем экономка отправляла воспитанницу в школу, но другие дети не хотели иметь ничего общего с сиротой из дома ужасов. Единственными надежными друзьями девочки были сама миссис Фиппс, кухарка и пациенты, которых Нора обихаживала по велению души, из милосердия, и неважно, что медсестричке исполнилось всего тринадцать лет.

И вот как-то поздно вечером, когда миссис Фиппс спала, а доктор Крофт ужинал и пил джин с главой Королевской коллегии хирургов, Нора спустилась в операционную с недавно переписанным ею отчетом о болезненном новообразовании, из-за которого пришлось ампутировать ногу кучеру. Из разговора доктора Крофта с санитаром она знала, что нога, завернутая в полотно, так и осталась на столе. Крофт намеревался приложить к отчету изображение, но неумелая зарисовка санитара оказалась настолько неудачной, что доктор в отчаянии скомкал лист и швырнул на пол библиотеки.

Нора не сомневалась, что управилась бы куда лучше.

Чем дальше она продвигалась по операционной, тем сильнее пахло кровью, но теперь это не было неожиданностью и не вызывало отторжения. Включив лампы, Нора направила свет на стол и уставилась на длинный сверток, лежащий перед ней. Набравшись храбрости, она развязала веревку и развернула окровавленное полотно, которым была обмотана конечность. Клейкая влага липла к рукам, смешиваясь с потом девочки, но думать об этом не было смысла: все равно лучше не станет. Размотав бинты, Нора переставила лампу, закусила губу и согнула колено под нужным углом. Сил для этого потребовалось больше, чем она ожидала. Лоснящаяся потемневшая плоть оказалась неестественно жесткой, и, хотя сустав двигался довольно свободно, нога ощущалась тяжелой и холодной. Подавив рвотный позыв, девочка тыльной стороной ладони откинула волосы со лба.

– Ну вот, готово, – сказала она вслух.

Теперь ей было понятно, почему санитары часто что-то бормочут себе под нос: в таком месте приятно услышать живой голос, пусть даже и собственный. Нора вытерла руки о фартук и взяла лист бумаги для рисования. Уголь подошел бы лучше, но, пожалуй, пером и чернилами тоже выйдет неплохо. Она зарисовала форму сустава, затем кончиком ручки отодвинула коленную чашечку, чтобы рассмотреть белый хрящ под ней. Он выглядел гладким и твердым и напоминал ступку с пестиком, которыми никто не пользовался и они бесцельно пылились на полке у доктора Крофта. Хозяин редко готовил прописанные им самим таблетки и настойки, предпочитая заказывать их в аптеке.

Рисуя, Нора напрочь забыла про вонь. Плечи у нее устали от напряжения, а когда выяснилось, что санитар сделал недостаточно длинный разрез и сустав виден не полностью, пришлось поискать в ящике стола секционный нож и штифты. Узкий скальпель, который она выбрала, удобно лег в руку, как перо для письма. Нора провела лезвием вдоль разреза, удалив скопления желтого жира и отделив фасцию. Теперь мышцы и связки не мешали, позволяя свободно двигать колено. Она отложила первый набросок и принялась за второй. Теперь-то ей стало ясно, как и что нужно рисовать. На этот раз нога на бумаге получилась куда более объемной и правдоподобной.

Девочка ощупывала коленный сустав, двигала его так и этак, меняла освещение и светотени на рисунке, пока не добилась такой естественности изображения, что теперь ему не хватало разве что цвета и запаха. Затем юная художница снова завернула конечность в полотно, вымыла руки и привела в порядок бумаги. Рисунок она оставила на столе хозяина.

На следующее утро Крофт вызвал ее в кабинет.

– И когда же ты успела научиться рисовать? – поинтересовался он.

– Это у меня от мамы, она любила делать наброски. – Нора уже много лет не вспоминала о материнских зарисовках с красивыми и милыми сюжетами: портретами детей, сценами из окон их квартиры и видами Темзы. Теперь и не узнать, что с ними стало. – К тому же в прошлом году миссис Фиппс приглашала мне учителя живописи. – Неужели доктор не заметил мольберты и мужчину, каждую среду размахивающего кистью в гостиной?

– Жаль, я раньше не знал, что ты так хорошо умеешь. Сделаешь зарисовки моей коллекции черепов? – спросил доктор Крофт. Черепов у него валялось по всему дому не меньше дюжины.

– Да, с удовольствием.

Выполнив задание, Нора с удивлением поняла, что жить куда интереснее, если занимаешься важным делом. Когда она показала рисунки доктору Крофту, тот пришел в восхищение. А через неделю Нора уже была рядом с наставником в операционной: он препарировал очередной труп, а она зарисовывала готовые образцы за приставным столиком. Со свежедоставленными телами доктор работал допоздна, а то и ночь напролет, и убирал их только к утру на случай, если нагрянет полиция.

Правда, для страховки у него имелся целый ящик поддельных документов, якобы доказывающих, что тела приобретены законным путем.

– Как будто тут можно чему-то научиться, – усмехался доктор, забраковывая тела в ужасном состоянии, которые ему присылали из работных домов.

В шестнадцать Нора вдруг сообразила, что может не просто торчать всю ночь рядом с Крофтом, а подавать ему инструменты. В очередной раз взяв у нее пинцет, он покосился на воспитанницу и недоуменно хмыкнул.

– А Джонс куда подевался?

Нора подавила улыбку. Джона Джонса, санитара, не было в доме со вчерашнего дня.

– У него сестра замуж выходит, помните?

– Неудивительно, что у нас с тобой получается куда ловчее. У Джонса слишком толстые пальцы. – Доктор Крофт передал ей пинцет, жестом попросив потянуть за нерв. – Чувствуешь, какой упругий?

Нора кивнула.

– Отличный способ определить, что это нервы, а не фасции или кровеносные сосуды. А вот у живых нервы стоит поберечь, – усмехнулся он.

Всего несколько недель спустя во вторник днем хозяин послал миссис Фиппс за Норой. Джонса снова не было, а у Крофта в подвале лежал пациент со сложным переломом левой ноги.

– Не обращай внимания на крики, – предупредил он, когда Нора поспешила в операционную, и протянул ей фартук. – Ногу нужно ампутировать, пока бедняга не истек кровью до смерти. – Тут Крофт нахмурился. – Не уверен, что тебе хватит сил, но без посторонней помощи мне больного не удержать. Если слишком устанешь, придется переключиться на скальпель. Но я постараюсь управиться побыстрее.

Нора кивнула и оперлась о стол.

Ту первую операцию ей никогда не забыть.

С тех пор Нора изредка помогала в операционной, но только в самых отчаянных обстоятельствах и только с проверенными пациентами, которые не станут болтать. Она никогда не держала в руке нож, хотя порой, стоя под удачным углом, непроизвольно тянулась к скальпелю, желая ощутить разницу между спасением живой, теплой плоти и обучением на вялых трупах. Чаще девушка ассистировала при родах, потому что там ее присутствие не требовало особых объяснений: ее считали обычной полуграмотной повитухой. Некоторые пациентки предпочитали, чтобы швы им накладывала женщина, или просили ее присутствовать на операции, особенно в случае мастэктомии. Поэтому Нора достаточно часто видела, как умирают женщины.

А этот Гибсон считает, будто ей не понять.

Девушка откинула одеяло, прислушиваясь к шорохам в доме. Все было тихо. Коридорный начнет мыть лестницу только через три часа. Хочет того выскочка-стажер или нет, Нора обязательно выяснит, почему сегодня вечером Эмили рассталась с жизнью.