Следующие трое суток Дэниел не думал ни о чем, кроме медицины. Единственной передышкой были несколько часов сна. После очередного изматывающего дня – с утра четырехчасовой прием пациентов, потом мастэктомия и обход в больнице Святого Варфоломея – Дэниел был рад посидеть в кабинете у Крофта, наблюдая, как тот щедрой рукой разливает в изысканные хрустальные бокалы сухой лондонский джин.

– Подношение от герцога Кембриджского за лечение сестры его камердинера. Легкая форма рожистого воспаления, – пояснил он, заметив восхищенный взгляд, который Дэниел бросил на бокалы. – Что напомнило мне… – Крофт поспешно отставил свой джин и принялся копаться в глубине переполненной полки в поисках того, что интересовало его куда больше резного хрусталя, а потом протянул Дэниелу скелет карликовой землеройки размером чуть больше шмеля, аккуратно прикрепленный к деревянной планке. – По размену вполовину меньше обыкновенной землеройки. А ест в два раза чаще. – Крофт дернул себя за бороду, как всегда в минуты волнения или тревоги. – Как-то я четыре часа провел в таверне «Дама Белл» с одним китобоем, который на зиму остался дома. Так вот, он рассказывал, что его корабль шесть дней преследовал самку кита и только на седьмой смогли ее поймать. И все это время она ничего не ела, даже когда косяки рыб проносились прямо у нее перед носом.

Дэниела привела в восхищение почти невидимая проволока, скрепляющая крохотные хрупкие косточки землеройки. До чего же тонкая работа, и какими точными и неутомимыми должны быть руки у Крофта. Молодой врач взглянул в нетерпеливое лицо наставника и понял, что заставил его ждать.

– Э… – Дэниел запнулся, пытаясь сказать что-нибудь умное. – Конечно, необходимо провести дополнительные исследования скорости пищеварения. Вы согласны, что уровень пульса определяет, сколько и как часто нужно есть?

От удовольствия на лбу у Крофта даже разгладились морщины.

– Именно так думал и Лаэннек[5]. Двадцать лет назад я слушал его лекцию в Коллеж де Франс. Ему хватало деревянной трубки, чтобы определить сбои в работе сердца. Великолепно. У него я и научился слушать. Моя мечта – послушать выброшенного на берег живого кита. – Лицо старого доктора сияло, как у ребенка.

Дэниел наклонился вперед в кресле и поворошил тлеющие в камине угли, стараясь прогнать озноб от холодного ночного дождя. А заодно и скрыть улыбку, которая расползлась по лицу, когда он представил, как Крофт прижимает крошечный стетоскоп к массивному боку кита.

Джин, догорающий огонь и рокочущий голос Крофта согрели Гибсона, и он, развалившись в кресле с высокой спинкой, заслушался импровизированной лекцией о пищеварении в многокамерном желудке крупного рогатого скота и сравнении его с пищеварением кашалота. Способность наставника, столь сведущего в мельчайших деталях человеческого тела, находить время для изучения малоизвестных особенностей каждого известного растения и животного вызывала у Дэниела изумление и даже недоверие.

Едва он закатал рукава, собираясь по указанию Крофта отыскать аномалию в законсервированном желудке домашней кошки, как в лечебнице раздался звонок. Дэниел поставил на место банку с плавающим раздутым желудком и бросился открывать дверь, торопясь, потому что вход в лечебницу находился прямо под недостающей секцией сточного желоба, из-за чего во время дождя на отважных посетителей изливался настоящий водопад. Гибсон обнаружил это сегодня днем, когда сам, вернувшись из больницы Святого Варфоломея, дожидался, пока мисс Биди откроет дверь.

У входа, сжавшись от холода под проливным дождем, стоял худенький мальчик в облепившей его тело мокрой затрапезной одежде.

– Меня мама послала сказать, что соседка наша, миссис Коллинз, никак разродиться не может. Повитуха доктора зовет на помощь.

– Давно начались роды?

Мальчик не успел еще ответить, как мимо него протиснулся доктор Крофт, успевший сунуть левую руку в рукав пальто. Должно быть, он схватил верхнюю одежду, едва заслышав звонок.

– Саквояж свой захватите, – бросил он стажеру, шагая в ночь и оставляя дверь распахнутой. На полу начали собраться лужи. Дэниел, который только недавно разулся, собираясь погреть над углями застывшие ступни, торопливо снова сунул их во влажные ботинки, одновременно натягивая пальто и хватая саквояж с инструментами. Уходя, он поскользнулся на мокрой плитке, и дверной косяк наградил его синяком.

На тротуаре Дэниел в растерянности остановился: Крофта и мальчика уже не было на Грейт-Куин-стрит. Он заметил лишь, как их черные тени тают на повороте в сторону Чипсайда. Дэниел кинулся вдогонку, чертыхаясь по поводу того, что Крофт при внешности престарелого судьи движется как бравый пехотинец.

Через шесть кварталов практически бега по лужам мальчик привел их в шикарный дом в ряду таких же на Западной Артур-стрит, где на кухне ждала очень бледная женщина.

– Ты молодец, Джейк! – Вскочив со стула, она прижала мальчика к себе и тут же повернулась к доктору Крофту: – Повитуха опасается кровотечения. Муж мечется из угла в угол в гостиной наверху.

Крофт кивнул и направился к лестнице. Супруг роженицы встретил их на лестничной площадке; в свете множества ламп его и без того измученное лицо выглядело еще ужаснее, почти отталкивающе. Он схватил Крофта за лацканы пальто, не успел тот шагнуть на ковер.

– Помогите! – прокричал он. – Умоляю, помогите ей. Пожалуйста, скорее.

Крофт даже внимания не обратил на такую фамильярность, а лишь осторожно оторвал от пальто руки мужчины и пробормотал:

– Пойду посмотрю, в чем там дело.

Дэниел напрягся в ожидании воплей, но, когда они торопливо преодолели последний лестничный пролет, их встретила лишь зловещая тишина: никаких распоряжений или ободряющего бормотания повитухи. Если бы не суматоха внизу, Гибсон подумал бы, что все уже спят. Они прошли по косой полоске света вдоль коридора к полуоткрытой двери. Внутри взмокшая повитуха вцепилась зубами в кусок полотна, одной рукой прижимая окровавленное полотенце к промежности пациентки, а в другой держа иглу с кетгутом[6].

– Рад видеть, что здесь работаете вы, миссис Франклин. Давно у нее кровотечение? – тихо, почти шепотом, спросил Крофт. Встав на колени рядом с акушеркой, он взял у нее иглу, чтобы женщина могла действовать обеими руками.

Повитуха вынула ткань изо рта.

– Давно вас жду. Уже боялась, что придется самой ее зашивать. Ребенок вроде и небольшой, но очень тяжело идет. Бедняжка тужится уже три часа.

– Первородящая? – уточнил Крофт.

– Да. Тридцать лет почти. Головка трижды показывалась, но мне ее никак не ухватить.

Дэниел торопливо обошел акушерку и Крофта и приблизился к краю кровати. Пациентка выглядела скорее на сорок, но лицо у нее опухло от напряжения, а в белках глаз змеились лопнувшие мелкие сосуды. Роженица уже не кричала: все ее муки изливались в слабых стонах и тяжелом дыхании.

– Вы в надежных руках, – заверил Дэниел, нащупывая пульс у нее на шее. Ритм сердца оказался неожиданно мощным и настойчиво бился в кончики его пальцев. Женщина на секунду встретилась с ним взглядом, но глаза оставались бессмысленными. Нужно ее расшевелить. – Я не расслышал вашего имени. Повторить можете?

– Эмили, – выдавила она, тут же зажмурилась и выгнула спину, встречая очередной приступ боли.

– Не думаю, что это разрыв, – заметил Крофт. – Как у нее дела?

– Кожные покровы розовые. Она в сознании, но измучена, – доложил Дэниел.

– Да мы все тут измучились, – фыркнула акушерка. Дэниела не задело ее ворчание. Акушерка, у которой он учился в Париже, обладала руками хирурга и сердцем генерала. Она всякий раз осыпала Гибсона яростной французской бранью, если он двигался слишком медленно или не предугадывал ее указания, но умудрялась одной лишь силой воли выдергивать десятки матерей и младенцев из лап смерти.

– Боюсь, оба плечика сразу не пройдут, – размышлял Крофт вслух, отчаянно пытаясь на ощупь определить положение ребенка. Повитуха отступила, и Дэниел тоже отодвинулся. – Для нормальных родов крови слишком много, а вот для разрыва маловато. Я считаю, что роженица слишком часто и сильно тужилась, в результате чего повредила шейку матки, но это мы проверим позже. Сейчас ткани слишком опухли. Эмили, – обратился к роженице Крофт, – если ты сейчас хорошенько потужишься, я попробую ухватить дитя, и посмотрим, удастся ли завершить процесс.

С яростным стоном Эмили напряглась изо всех оставшихся сил, выдавливая ребенка из себя. Черноволосая головка с пухлыми щечками показалась до самого носа, и Крофт взялся за нее, одной рукой давя на лобковую кость матери, а другой вытаскивая тельце. Дэниел наклонился и тоже ухватил голову младенца, освобождая Крофту левую руку.

Эмили вскрикнула, но очень слабо. Уши у Дэниела не заложило, но сердце разрывалось на части: крик был слишком обморочным, слишком безнадежным. Похоже, роженица сдалась.

– Плечо, – буркнул Крофт, словно выругался. – Я попытаюсь надавить на одно, чтобы освободить другое, но тут же не развернуться. – Пока он говорил, новая сильная потуга вытолкнула ребенка, словно застрявшую пробку, до середины тельца, и он задрожал в руках Дэниела. Промежность под пальцами молодого врача надорвалась, и на Крофта с Дэниелом ручьем хлынула свежая кровь. Эмили снова издала вопль, и на него эхом отозвался муж из-за стенки.

– Эмили! – Исступленный голос будущего отца бритвой резанул Дэниела по ушам. Ему хотелось крикнуть этому человеку, чтобы тот, черт возьми, заткнулся. Ведь врачу нужно сосредоточиться, а тут все орут, словно в сумасшедшем доме.

И вдруг напряжение схлынуло, как волна: Крофту удалось окончательно высвободить младенца. Гибсон отшатнулся, и акушерка подхватила ребенка в развернутый окровавленный фартук. Дэниел упал на колени рядом с Крофтом, который уже стягивал лопнувшую кожу, собираясь наложить швы.

– Непрерывный шов, чтобы слизистая влагалища побыстрее восстановилась, – пробормотал Крофт, перекидывая пуповину через ногу роженицы и с усилием протягивая кетгут через поврежденную кожу. Опавший живот Эмили продолжал сокращаться. Дэниел взглянул наверх: акушерка, проворковав что-то, протянула матери новорожденную девочку, отвлекая от боли. Младенец пронзительно завопил.

– Эмили! – опять запричитал муж из коридора. – Я не слышу Эмили. Как она? Все хорошо?

– Ну и паникера ты себе выбрала, – шутливо упрекнула акушерка роженицу. – Сейчас я оботру ребенка и подержу его, пока доктор закончит с тобой. Нам еще нужно родить послед.

– Новую нитку вдень! – рявкнул Крофт Дэниелу. – Промежность следует зашивать отдельно, но все равно непрерывным швом. – Он отступил и жестом предложил стажеру действовать дальше.

Сжав иглу, чтобы скрыть дрожь в пальцах, Дэниел торопливо приступил к делу под критическим взглядом Крофта. Острая сталь раз за разом втыкалась в воспаленную плоть, добавляя Эмили боли и страданий. Нет, перед ним не человек: просто тело. Дэниел постарался не обращать внимания на всхлипы и на подрагивающие под его пальцами ягодицы женщины.

– Почти закончил, – сказал он себе и туго затянул последний стежок. По пальцам струилась кровь.

– Послед, – напомнил наставник, вернулся к постели пациентки и осторожно потянул за пуповину. Плацента вышла легко, и Крофт опустил ее в ведро, вытерев жидкость, стекшую на пол. – Можете вымыть нашу подопечную, пока я проверю плаценту, – велел Крофт акушерке.

Он поднес ведро к окну и осмотрел послед.

– Рваных краев не наблюдается. Пожалуй, нашу работу можно считать хорошо выполненной, – объявил он матери, которая откинула голову на мокрую подушку и была так слаба, что даже не могла удержать младенца, щурившегося от света и причмокивающего губами в поисках груди. Крофт склонился к пациентке с отеческой улыбкой: – Сейчас позову вашего мужа.

Эмили кивнула и выдавила улыбку, а Дэниел не утерпел и протер ей лицо прохладной водой, хотя это была работа медсестры.

– Спасибо, – вздохнула роженица, глядя на него в упор налитыми кровью глазами. – Малыш здоров?

Гибсон расплылся в улыбке и заверил:

– Самый красивый младенец, какого я видел за последний год.

Акушерка прикрыла простыней поле их кровавого боя, убрала с полу грязные тряпки и только потом подошла к двери и раздраженно крикнула:

– Не очень-то вы терпеливы, но уже можете заглянуть сюда и убедиться, что все в порядке.

Секундой позже появился отец, и на его осунувшемся лице появилось облегчение, смешанное с сомнением.

– Я уж думал… – прошептал он, но договаривать не стал, а поцеловал жену в волосы, погладил по лицу и руке. Лишь убедившись, что супруга жива, он вспомнил о ребенке.

– У нас девочка, – объявила Эмили.

– Великолепно. Ты молодец, – сказал отец, поглаживая малышку по пухлой щечке.

Акушерка требовательно протянула руки:

– Она будет еще краше, если ее как следует помыть.

Отец неохотно передал ей ребенка, затем повернулся к Крофту и Дэниелу, схватил их за руки и принялся поочередно яростно встряхивать.

– Спасибо! Спасибо. Теперь нам всем обязательно нужно выпить. – Не успели они ответить, как мужчина бросился к двери. – Сейчас принесу крепкого эля.

Когда он убежал, Эмили тихо рассмеялась, но неожиданно резко смолкла.

– У меня странное ощущение в пальцах. Ох. – Рот у нее удивленно приоткрылся, а глаза расширились.

– Эмили? – встревожился Крофт.

Женщина посмотрела на него, зрачки ее сузились до размера булавочных головок, а взгляд устремился в никуда.

– Голова кружится, – пробормотала она и потеряла сознание.

Крофт отдернул простыню, которая затрепетала, как флаг на шнуре.

– Да у нее руки совсем холодные! – воскликнула акушерка, опустила ребенка и принялась растирать лицо Эмили.

– Пальпация живота! – приказал Дэниел самому себе и погрузил пальцы в расслабленные мышцы, нащупывая путь к опавшей матке.

Крофт раздвинул женщине обмякшие ноги и просунул руку внутрь.

– Матка не сократилась. Атония. Массаж! – распорядился он.

Дэниел нашел матку и энергично сжал; губчатая плоть поддалась и смялась под его пальцами, словно выкрученная тряпка. От первого же нажима хлынула кровь, заливая белый рукав рубашки Крофта. Звон разбитого стекла дал понять, что вернулся новоиспеченный отец. Комнату наполнил резкий, пряный запах пролитого эля. Блестящие осколки усыпали пол.

– Эмили! – вскричал супруг роженицы.

Словно впервые Дэниел увидел обнаженное тело Эмили, лобок с тонким пушком каштановых волос в запекшейся крови, обагренную рубашку Крофта, скомканную простыню в пятнах крови, брошенную на пол.

– Да уберите же его отсюда! – крикнул Дэниел акушерке. – И ребенка возьмите. – Послышалось шарканье и шорох, а затем они с наставником остались одни.

Крофт наклонился над телом роженицы и приложил ухо к ее груди, одновременно прослушивая и прощупывая пульс.

– Слабый и учащенный. Ей нужна жидкость.

– Она без сознания, – отметил Дэниел. – Массаж стимулирует кровоток или замедляет его? – При каждом нажатии его руки из Эмили выливалась струя крови.

Крофт еще раз проверил состояние матки.

– Черт возьми! Нет даже намека на сокращение. Поднимите-ка ей зад. Попробуем направить кровь к сердцу.

Они ухватили женщину за ноги и потянули вверх. Безжизненные руки пациентки раскинулись в стороны, ночная рубашка сбилась в кучу на обнаженной груди, а лицо оставалось тревожно равнодушным, как будто она дремлет на солнышке летним днем.

– Эмили! – гаркнул Дэниел.

Муж из-за двери отозвался отчаянным воплем:

– Эмили!

Дэниел взял роженицу за обе ноги, чтобы Крофт снова мог проверить пульс, но кровь уже пропитала матрас и теперь темными каплями падала на дубовые половицы. Под свинцовой тяжестью ног пациентки у Дэниела дрожали руки.

Крофт встретился с ним взглядом и медленно покачал головой, после чего отошел от кровати. Ледяной холод охватил ступни Дэниела, медленно поднимаясь вверх по телу, пока не достиг груди. Гибсон опустил ноги бедной женщины на постель, прикрыл окровавленной рубашкой измученное тело и повесил голову, ошеломленно зажмурившись.

– Почему так тихо? – проблеял в коридоре муж.

Похоже, увещевания повитухи его не остановили: он вломился в дверь, вырвавшись из ее цепких объятий.

И с безумным видом вперился взглядом в тело на кровати. Вид этой бледной вялой оболочки, тяжелой и мертвой, заставил мужчину замереть. Тонкий жалобный вопль, словно родившийся в темных глубинах земли, пронесся сквозь пол через его распахнутый рот. Этот инфернальный звук копьем вонзился Дэниелу между ребер.

Бедняга упал на колени и пополз вперед, размазывая по полу эль и кровь жены. Гибсон закрыл глаза, пытаясь стереть отпечатавшуюся на роговице картинку.

– Эмили, – выдохнул муж и взял ее за холодную руку. Когда жена не отреагировала, он попытался ее пальцами обхватить свою ладонь, насильно сгибая костяшки. – Где ты, любимая? Ты ведь вернешься? – Он дернул ее за руку, отчего голова женщины качнулась. Мужчина уставился на нее с отчаянной надеждой. – Эмили, ты вернулась, любовь моя? – Он поцеловал ее бледные пальцы и прижал их к щеке. – Я знал, знал, что ты не оставишь меня.

Дэниел большим пальцем неловко вытирал слезы, стыдясь их, поскольку даже повитуха, с пепельно-серым лицом, не плакала. Он повернулся к окну. Лицо молодого врача и ужасная сцена позади искажались и расплывались в омытом дождем неверном отражении. Уж лучше бы это был брак по расчету, без любви, равнодушный и отчужденный.

Гибсон совершенно растерялся, когда муж Эмили неожиданно кинулся к нему и вцепился в рубашку:

– Умоляю вас! Пожалуйста, спасите ее!

Дэниел шагнул назад, но мужчина не сдавался. Вмешался Крофт: железной хваткой он стиснул запястья мужчины, освобождая своего стажера.

Несчастный муж продолжал умолять:

– Пожалуйста, пусть она выживет. Пожалуйста. Эмили такая хорошая. Я заплачу, сколько скажете. Прошу, не дайте ей умереть.

– Мне очень жаль, – выдавил Крофт, с мрачным видом глядя в дикие глаза мужчины. – У нее началось маточное кровотечение. Я бы с радостью ее вернул, но сейчас она уже слишком далеко и недосягаема для нас.

Несчастный вдовец, пошатываясь, вернулся к кровати, ставшей смертным одром, ничего не слыша, ничего не понимая. Он навзрыд плакал над мертвой женой, пока доктор Крофт не сумел влить в него изрядную дозу лауданума, после чего вполголоса послал за гробовщиком. А потом, когда горемыка был уже на грани беспамятства, хирург склонился над ним и прошептал:

– Я хотел бы провести вскрытие и выяснить, по какой причине Эмили нас покинула. Вы позволите мне позаботиться о ее теле до похорон?

Мужчина смущенно кивнул, и Крофт выпрямился, одернув сюртук.

Дэниел придвинулся поближе и понизил голос, чтобы не слышала акушерка:

– Доктор, нельзя же так. Ведь бедолага не в состоянии принимать решения.

– Сколько еще подобных родов нас ждет? Мы несем ответственность перед наукой.

– Но он…

– Утром мы сделаем вскрытие, зашьем ее для погребения и вернем гробовщику. Никто даже ничего не узнает.

План выглядел разумно, но губы у Дэниела задрожали от ужаса: красть тело у одурманенного и опустошенного горем человека.

– Ни разу не доводилось делать вскрытие человека, который еще недавно мне улыбался, – признался Гибсон.

Крофт только пожал плечами. Пока он ходил договариваться с гробовщиком, чтобы тело Эмили доставили ему в лечебницу, Дэниел вытер инструменты и сложил их в саквояж. Повитуха тем временем вымела осколки стекла и собрала в мешок грязное белье. Атмосфера в комнате была такой удушливой и тягостной, что ни один из присутствующих не мог вымолвить ни слова.

– Спасибо, миссис Франклин, – поблагодарил доктор Крофт, возвращаясь с подручными гробовщика. – Вы проследите, чтобы с мужем покойной кто-нибудь остался?

Повитуха кивнула:

– Я пока сама посижу здесь и заодно присмотрю за ребенком. А завтра найдем сиделку.

Гробовщики предложили подвезти Дэниела с доктором в своем фургоне. Крофт согласился, но Гибсон покачал головой:

– Мне нужно побыть одному.

Крофт не стал напоминать, что на улице по-прежнему льет как из ведра, и не просил стажера передумать. Возможно, старик ощутил беспокойство Дэниела и решил оставить его в покое. Шагнув в темную дождливую ночь, молодой врач с облегчением закрыл дверь, надеясь оставить боль за деревянной преградой и оказаться подальше отсюда.

Холодный дождь падал с полей шляпы на плечи и стекал по шее. Гибсон поплелся домой нога за ногу, не желая снова попадаться на глаза гробовщику. Не в силах вынести мысль, что придется делать вскрытие мертвой матери, молодой врач старался тянуть время. Войдя в парадную дверь, он застал в холле Нору. Та несла охапку белья, но, взглянув на Дэниела, встала как вкопанная.

– Что случилось?

Дэниел видел ее словно впервые – развившиеся локоны падают на раскрасневшиеся щеки, темные глаза по-прежнему излучают свет, маленькая грудь полна воздуха – и отчаянно пытался не сравнивать это пышущее жизнью существо с истерзанным телом Эмили, лежащим внизу в прозекторской.

Он собирался ответить и почти открыл рот, но вновь услышал вопль мужа, увидел голые, залитые кровью ноги Эмили, и не смог облечь случившееся в нормальные привычные слова.

– Вам не понять, – пробормотал молодой человек, протянул руку и взял из рук Норы кипу простыней. – И не надо туда спускаться. Я сам отнесу белье.

На лице у девушки промелькнуло выражение, истолковывать которое у Гибсона не было ни времени, ни сил. На деревянных ногах двинулся он к лестнице в лечебницу, а в голове почему-то билась только одна дурацкая мысль: зато теперь не придется откачивать у Эмили кровь. Ее попросту не осталось.

Дэниел оставил белье в операционной и мысленно вознес благодарственную молитву, когда Крофт сообщил, что вскрытием они займутся с утра пораньше. Ссутулившись, Гибсон последовал за учителем наверх к спальням.