Нора наверху мерила свою комнату шагами, грызя ноготь большого пальца – привычка, от которой она вроде бы избавилась лет десять назад или даже больше. Профессор Перра оказался во всех смыслах мягким и терпеливым человеком, но его слова преследовали девушку с настойчивой свирепостью полуголодной дворняги. Стоило их прогнать, как они тут же возвращались и снова принимались кусать ее. Девушка села за туалетный столик, извлекла пять аккуратно сложенных шпилек и принялась расчесывать волосы, но это занятие не помешало ей перенестись в воображаемую операционную, где она стояла посреди толпы студентов и делала выборочные заметки на английском из потока лекций по-итальянски. Даже представить такое было непросто, а уж экзамен по французскому и латыни вымотал бы ее до предела. Но она верила, что с итальянским быстро справится… к тому же человеческие тела везде одинаковы, а другие студенты могут поделиться с ней конспектами. Если бы удалось поехать в Болонью, она бы училась с утроенной силой.

Сердце бешено заколотилось, пришлось даже положить руку на грудь. Профессор Перра ясно дал понять, что и в Болонье студентки – явление нечастое, но его спокойная уверенность в том, что они вовсе не изгои, ее взволновала. В Болонье она могла бы с гордо поднятой головой пройти по залитой солнцем, знойной итальянской улице в тихие университетские залы с высокими потолками, сжимая в руке докторский саквояж, где лежат заточенные, отполированные и блестящие щипцы, скальпели и ранорасширители. На лекции можно было бы оторваться на минуту от конспектов и поймать взгляд такой же студентки. Незнакомка могла оказаться невзрачной, робкой и чрезвычайно умной или смелой, блестящей и кокетливой. Да пусть будет какой угодно, лишь бы женского пола, ведь тогда у нее всегда можно найти сочувствие и понимание. Кем бы ни была эта воображаемая другая женщина, Нора видела в ней себя – ту, кем она могла и больше всего на свете хотела стать.

* * *

Перед самым рассветом Нора нашла Дэниела в операционной. Что принесли очередное тело, девушка слышала даже из своей комнаты. Лечебница закрыта, и, если кто-нибудь еще придет, она может незаметно скрыться в одной из пустых палат для выздоравливающих.

– Ты был очень занят последнее время, – тихо произнесла девушка, проскользнув в операционную.

Гибсон, согнувшись чуть ли не пополам, стоял над мистером Вилемсом, их частым пациентом, чью кожу уже начали покрывать темные пятна, хотя цвет некогда волевого лица свидетельствовал, что умер мужчина совсем недавно. Как быстро они после кончины становятся непохожими на себя! Впрочем, грудную клетку Дэниел вообще не вскрывал, а лишь взрезал кожу на тыльной стороне правой руки трупа, от среднего пальца до запястья.

Молодой человек послал Норе усталую улыбку.

– Я не провожу настоящего вскрытия. Просто умолил госпожу Вилемс позволить мне взглянуть на руку ее мужа. А взамен пообещал привести труп в порядок и через несколько часов вернуть в лучшем виде. – Он нахмурился, сам удивляясь тому, что сказал, но поправляться не стал.

– Помощь нужна?

Дэниел покосился на стеклянные стены, но девушка уже убедилась, что шторы опущены.

– Знаешь, мне хотелось бы заменить фаланги среднего пальца восковыми палочками. Так я смогу сохранить внешний вид руки, не пугая его жену. Ты не могла бы отрезать нужные части?

– Зачем тебе его кости? – Нора удивленно подняла брови. В отличие от Хораса, Дэниел не имел привычки собирать косточки в качестве диковинок и образцов.

– У него был артрит. Мучительная болезнь терзала беднягу не один десяток лет, и пальцы полностью деформировались. Кстати, когда мы отрежем фаланги, кисть придется восстановить так, чтобы она выглядела как при жизни: скрюченной и нерабочей.

Пальцы девушки дернулись, словно по своей воле пытаясь коснуться раскрытой ладони покойника, почувствовать натяжение сухожилий.

– Я хочу понять, в чем суть артрита. Ведь при этом недуге человека мучают страшные боли, а мне нечем их облегчить, кроме теплых припарок, – пояснил Гибсон. – Вот я и подумал, что если бы провести более тщательное исследование…

Нора подошла к нему и провела ладонью по его окровавленной руке, задержавшись на изуродованных костях покойника. Пальцы влюбленных встретились, соприкасаясь одновременно с жизнью и смертью, и по телу Норы пробежал трепет, скатился по плечам и растекся по ногам, и не только от возможности снова поработать за анатомическим столом. Она была здесь с Дэниелом, и запах его кожи был для нее сильнее, чем запахи крови или мыла.

Девушка закрыла глаза, чтобы не отвлекаться. Она пришла сюда не искать сочувствия или предлагать помощь.

– Нора…

Покачав головой, она отдернула руку и принялась искать в ящике воск.

– Передай мне вон тот скальпель побольше.

Дэниел вложил инструмент ей в руку. Она позволила себе несколько минут поработать молча, стоя спиной к Гибсону, а потом набрала воздуха в грудь, готовясь заговорить.

– Как бы ты отреагировал, если бы я сказала, что не хочу ехать в Суффолк? – Затянутые шторами стеклянные стены отражали ее голос от каменного пола, и он громким эхом звучал у нее в ушах.

– Я бы сказал, что тоже не хочу расставаться с тобой из-за Суффолка, но у нас нет выбора.

Воск угловатыми обломками упал на столик, за которым она работала. Нора смотрела на них, пока они не начали плавиться.

– А профессор Перра считает, что выбор у меня есть. – Она заставила себя посмотреть Дэниелу в лицо, и его недоверчивый прищур едва не сбил ее с толку. – Он приглашает искренне. И очень настойчиво.

Выражение на лице Гибсона было заученно вежливым и скрывало презрение, но она все поняла по напряжению в щеках и шее.

– Я более чем в курсе.

Нора молча ждала, уловив в его словах неожиданную враждебность.

– И больше тебе нечего сказать? – тихо, едва ли не шепотом, произнесла она наконец.

– Мне не нравится, что он пытается убедить тебя уехать подальше от семьи.

Еще один кусочек воска выпал из ее пальцев.

– Ты беспокоишься о докторе Крофте и миссис Фиппс? – Горечь ее слов заставила Гибсона оторваться от работы.

– Я беспокоюсь о тебе. Рядом не будет никого, кто защитил бы тебя от мужчин, которые могут воспользоваться твоей неопытностью.

Девушка взяла размягченный воск и с некоторой резкостью протянула собеседнику.

– Ты имеешь в виду профессора Перру? Так он женат, Дэниел. И позвал меня учиться. А сам будет всего лишь одним из моих наставников. У него ко мне чисто академический интерес.

Дэниел пристально смотрел на нее, пока щеки у нее не запылали. Ему даже не потребовалось высказывать вслух свое мнение о природе интереса профессора.

– Ты хотел, чтобы я отправилась в Суффолк, – напомнила Нора, и голос у нее задрожал, а глаза против воли наполнились слезами, отчего она разозлилась еще сильнее. – Вместе с остальными спланировал мою жизнь, даже не сказав мне.

– Болонья несколько дальше Суффолка, – пробормотал он, наклоняясь над мистером Вилемсом. В наступившей тишине молодому хирургу удалось высвободить изуродованную среднюю фалангу. Кость со стуком упала в металлическую чашу. И как раз в тот момент, когда Нора уже отчаялась услышать еще хоть словечко, низкий голос Дэниела долетел через всю операционную до ее заждавшегося уха. – И надолго ты хочешь уехать?

– Ну, так далеко я не загадывала. Может, на год? – Желудок у нее вдруг скрутило и подвело, словно нутро пыталось извергнуть напряжение подобно тому, как пьяный извергает спиртное.

– Но за год ты не сможешь получить полное медицинское образование, – возразил Гибсон, согнувшись и повернувшись так, словно старался не подпускать ее к себе.

– Но я же начинаю не с самых азов. – Нора убедилась, что он поглощен пристраиванием на место воскового муляжа, и только потом кончиками пальцев смахнула слезы и вытерла руки о юбку.

Дэниел перестал работать и опустил голову.

– Ты действительно хочешь бросить нас? – спросил он.

Горечь, скрытая в его обвинении, прожгла ее чуть не насквозь, даже пальцы задрожали.

– Вы сами меня прогоняете.

– Всего лишь в деревню к родне миссис Фиппс. А не на другой конец света. – Он отложил скальпель и устремил на девушку полный боли взгляд. Впрочем, ее глаза туманила не меньшая боль, только она не знала, понимает ли Дэниел ее чувства.

– В Суффолке мне совершенно нечего делать. – Нора повысила голос. – Я не смогу там работать, а если я не могу работать, то и жить не могу. Вот ты поменял бы хирургические швы на вышивание гладью? Стал бы ухаживать за цветами вместо пациентов? Мне нечего делать ни на побережье, ни на маяке. Впрочем, в Лондоне мне тоже больше делать нечего!

Дэниел отшатнулся. Она ни разу не видела у него такого выражения лица: ни когда Гарри их предал, ни когда Гибсон потерял место в больнице, ни когда его репутация разлетелась вдребезги.

– Совсем нечего? – дрожащим голосом уточнил он.

– Дэниел, я вовсе не имела в виду тебя. Или доктора Крофта и миссис Фиппс. Тебе ли не знать, как я люблю… – Слова повисли в воздухе, встреченные волной горечи, накрывшей его лицо.

– А что я должен знать? – Дэниел оторвал кусок кетгута и, вдевая его в иглу, отрывисто бросил: – Только вчера незнакомец из Италии заявился к нам в дом, а ты уже готова отправиться с ним в плавание!

– Не с ним! И не ради него. Ради меня самой. Я не могу провести всю жизнь, притворяясь дурочкой. Мне невыносимо, как на меня смотрят в Лондоне. В Болонье такого не будет.

Гибсон молча наложил оставшиеся несколько швов, а когда снова заговорил, голос был ледяным.

– Хорас стареет. Ты знаешь, что сердце у него хуже, чем должно быть в его возрасте. И собираешься бросить Крофта одного после всего, что он для тебя сделал?

Впрочем, переживания Дэниела не заслоняли его мастерства: стежки по тыльной стороне ладони мистера Вилемса были выполнены идеально.

– Так ведь Хорас сам хочет отправить меня из Лондона! Какая разница, уеду я поездом в Суффолк или пароходом на континент? – От волнения небрежно заколотые волосы рассыпались, и тяжелая прядь упала на лицо. Девушка отбросила ее тыльной стороной запястья и склонилась над своей работой, бормоча: – Не притворяйся, будто возмущаешься из-за доктора Крофта. Несколько дней назад ты думал, что я люблю Гарри. А теперь ревнуешь к профессору Перре. Будь я хоть вполовину такой ветреной, какой ты, похоже, меня считаешь…

Дэниел уронил руку мертвеца на стол.

– Ты слишком невинна, и это делает тебя легкой добычей. Ты хоть собиралась посоветоваться со мной?

– Именно этого я и хотела, – бросила она в ответ. – Посоветоваться.

– Просто поставив меня перед фактом, что намерена пересечь пролив и поселиться в Италии? Мне казалось, у нас есть совместное будущее. Разве у меня в таких вопросах нет права голоса или выбора? – Голос у него окреп, гнев сменился другой эмоцией, которую Нора не сумела определить.

– Выбор, говоришь? Право голоса? – Она сверкнула глазами. – А вы с доктором Крофтом и миссис Фиппс, намереваясь сплавить меня в Суффолк, оставили мне выбор? А Гарри, принявшись разоблачать нас перед всеми, дал нам право голоса? Королевская коллегия тоже не предложила альтернативы, когда запретила мне работать, причем письмо было адресовано доктору Крофту. И вы еще смеете жаловаться? Между нами нет ни согласия, ни взаимопонимания. – Она ждала, что Дэниел начнет громко возражать, и готова была сражаться и дальше, но он вместо этого опустил голову и уставился на покрытый пятнами пол операционной. Повисшая вдруг тишина разбилась о застывшие стены, сотрясая воздух, точно церковный колокол. Труп лежал между ними в безмолвном сочувствии.

Когда Гибсон заговорил, его речь звучала как набор слов, каждое из которых он ритмично, по одному слогу за раз прибивал к месту неестественно бесстрастным тоном.

– Я не хочу, чтобы ты считала профессора Перру единственным человеком, способным сделать тебе интересное предложение. Изволишь услышать мою альтернативу Болонье? – Он повернулся к ней с непроницаемым лицом, с которого схлынула прежняя ярость. – А если я попрошу тебя стать моей женой, ты останешься здесь, в Англии? Забудешь о Болонье? Через несколько месяцев, когда страсти улягутся и ты вернешься из Суффолка, мы поженимся, если, конечно, ты не против и дальше вести домашнее хозяйство в доме Хораса. Со временем, когда у меня появится своя клиника, мы купим собственное жилье.

У Норы перехватило дух, ребра заныли, а грудь сдавило, словно обручем. Дэниел тут же воспользовался ее замешательством, взял за руку и притянул к себе, склонив голову, чтобы его шепот проникал ей прямо в ухо, заставляя шевелиться волоски на шее.

– Я никогда не попрошу тебя оставить работу. Ты станешь медсестрой в моей клинике и сможешь помогать мне со вскрытиями и исследованиями, и к черту проклятую Королевскую коллегию хирургов. – Дэниел мягко провел рукой вверх по позвоночнику между лопатками и нежно обнял ладонью затылок. – Не уезжай в Италию. Выбери жизнь со мной, – прошептал он, а затем накрыл ее губы своими. Его руки скользили по спине и талии Норы, заставляя напрочь забыть и о вопросе, и обо всем на свете, пока Дэниел наконец не оторвался от нее, чтобы спросить: – Так ты согласна?

Его прерывистое дыхание причиняло Норе почти такую же боль, как собственная нерешительность, которая парализовала язык, останавливая ответ, еще совсем недавно слетевший бы легко и непринужденно. Девушка облизнула губы.

– Я бы очень этого хотела. – Хотела мучительно, отчаянно, но все же вынуждена была спросить: – А нельзя получить и то и другое?

* * *

Гибсон оцепенел, будто его погрузили в ледяную ванну. Нервы на мгновение сковал парализующий холод. Он ждал, что Нора все-таки одумается и пойдет на попятный, но она лишь снова облизнула губы.

– Ты так хочешь поехать в Италию? – спросил наконец Дэниел. – Разве этого, – он обвел рукой лампы, отражатели и аккуратные шкафы, но, конечно, имел в виду не столько обстановку, сколько себя, – разве этого тебе недостаточно?

Ее глаза стали еще более несчастными.

– Почему ты не сделал мне предложение раньше?

Молодого человека кольнула совесть.

– Я думал, у нас еще есть время. Не знал твоих чувств, да и Хораса не хотел тревожить понапрасну.

Нора чуть качнула головой, но не удержалась и возразила:

– Отлично ты всё знал. Я ведь не из тех, кто обучен флиртовать и притворяться. Я не улыбаюсь человеку, не прикасаюсь к нему и уж тем более не целую, если не испытываю никаких чувств.

Гибсон раздраженно вздохнул. Конечно, он знал, что Нора к нему неравнодушна, но этого было мало. В темных уголках сознания пронеслись образы родителей, бывшей невесты и бывшего друга.

– Все не так просто, – возразил он. – До недавнего времени у меня были иные стремления. После того как Мэй дала мне отставку, ты была увлечена Гарри. Потом, когда мы оба стали свободны, Хорас во всеуслышание объявил тебя своей наследницей. Поспешный брак выставил бы меня отвратительным охотником за приданым. Я не хотел, чтобы мы начинали вот так, но теперь…

– Теперь все стало еще хуже, чем раньше! – Ее глаза сузились. – Не надо жениться на мне только ради того, чтобы прикрыть позор за мои якобы неженские занятия. Или, может, еще больший позор оттого, что я по неопытности позволила себя соблазнить какому-то итальянскому докторишке? Какой вариант из двух: я слишком сильна для женщины или слишком слаба?

– Ты же знаешь, что дело не в этом…

– Нет, Дэниел, не знаю. – Она опустила глаза, прикрыв их потемневшими от бессонницы веками, и повернулась к двери.

– Постой.

Девушка оглянулась, и Дэниел отчаянно попытался облечь в слова чувства – терзающие, рвущие душу на части.

– Так, может, нам пожениться сейчас? И вместе поехать в Италию.

Дыхание у Норы опять сбилось и, как лепесток, упорхнуло куда-то в сторону.

– И ты сможешь бросить все, чего добился в Лондоне?

– Если буду с тобой. – Гибсон раскраснелся, пытаясь пресечь ее возражения.

– А как же доктор Крофт?

– Если мы поженимся и уедем, миссис Фиппс останется и будет опекать его весь год.

Взгляд Норы заметался. На какой-то бесшабашный миг глаза у нее загорелись, и Дэниел крепче сжал ее пальцы. Он был готов и дальше сражаться за свою любовь, но девушка внезапно помрачнела.

– Миссис Фиппс может вести хозяйство, чинить одежду и поддерживать порядок в доме. Проводить опыты и заниматься пациентами она не может. И убедить врачей выслушать Крофта или помочь написать статью, которая спасет не одну жизнь, она тоже не в состоянии.

Гибсон отчаянно пытался найти аргументы, которые опровергнут слова Норы.

– Но он же наверняка мог бы…

– Нет, Дэниел, не мог бы. – Слезы, блеснувшие в уголках глаз возлюбленной, убедили его, что она испытывает такое же горькое разочарование.

– И как я смогу учиться, если каждая моя мысль будет окрашена виной за то, что я не только бросила своего воспитателя, но и отняла у него единственного врача, которому он доверяет? Да еще и виной за то, что отвлекаю от практики тебя, когда ты только-только начал пробивать себе дорогу.

Дэниел неохотно признал, что ее слова – чистая правда, к тому же весьма болезненная. С открытием эфира Крофт способен уработаться до смерти, если ему не помогать. Мало того, своими слишком смелыми опытами он рискует погибнуть сам или погубить пациента, оттолкнуть тех, кто колеблется, но пока проявляет любопытство, и нажить новых врагов.

Нора с усилием втянула воздух, и Дэниел напрягся, чувствуя, что ему не понравятся ее следующие слова.

– Знаешь… – Она сплела пальцы в замок и устремила на Гибсона одновременно и твердый, и встревоженный взгляд: – Если ты останешься, мне не придется беспокоиться за наставника и чувствовать вину за то, что я мешаю твоей карьере. Ты избавишь меня от тяжкого и вдобавок двойного бремени.

Дэниел почувствовал, как его предложение руки и сердца падает в пропасть между ними и разбивается вдребезги.

– Но…

– Тебе суждено стать великим хирургом. Хорас это видит, и я тоже вижу. Мы с тобой любим друг друга, но это не устраняет наших трудностей. Мне нужно поехать в Болонью, а тебе остаться. Если через год твои чувства не угаснут… – Она помедлила, в очередной раз облизнула губы, а затем не без труда договорила: – Позови меня замуж еще раз. – И, не дав Дэниелу ответить, выскользнула за дверь со словами: – Пойду поговорю с доктором Крофтом.

Гибсон бросился вслед за ней, но остановился, услышав нетерпеливый стук в дверь лечебницы. Когда стук повторился, а потом прозвенел и звонок, минутная нерешительность молодого хирурга прошла. Да, он повел себя неправильно, но время есть, и лучше попробовать еще раз, когда ему удастся как следует обдумать свое предложение. Все еще ошеломленный и онемевший, Дэниел тяжело шагнул к двери, молясь, чтобы настойчивость звонящего помогла ему хотя бы на несколько минут преодолеть туман отчаяния.

Однако его надежды рухнули, когда в дверь шагнул мальчонка, приведший младшую сестру с покрасневшим и опухшим лицом. Парнишка объяснил, что родители весь день на прядильной фабрике, а сестру после утренней каши всю осыпало прыщами. Протягивая зажатый в кулаке драгоценный шиллинг, мальчик гордо вскинул подбородок и с вызовом уставился на доктора, словно ожидая, что тот откажется лечить.

На вид детям было восемь и пять лет, хотя Дэниел плохо умел угадывать возраст. Детство представлялось ему неведомой страной, где обитают младенцы, дети постарше и подростки, но куда взрослым хода нет. Большие карие глаза девчушки смотрели серьезно, а пухлые губы были плотно сжаты. Гибсон посадил ее на стол, и быстрый осмотр выявил явный случай крапивницы, которая захватила подмышки и уже подползала к розовым ушкам.

– Бог ты мой, пари держу, что чешется ужасно, – посочувствовал он.

Малышка кивнула, чуть не плача от мучительного зуда и страдания. Брат придвинулся поближе, чтобы посмотреть, и, стиснув кулаки, спросил с затаенной скорбью:

– Это чума?

Дэниел с трудом подавил смех, и мальчик посмотрел на него с сердитым укором: разве можно смеяться над чужим несчастьем? Гибсон поспешно придал лицу самое мрачное и серьезное выражение и посмотрел мальчику в глаза.

– Сначала я тоже так подумал, но, присмотревшись, понял, что мы наблюдаем здесь заболевание, называемое крапивницей. Это видно по сыпи, которой покрыта кожа твоей сестры, и по тому, как она чешется. – Дэниел обвел рукой область поражения, и мальчик кивнул с рассудительным видом. – Возможно, твоя сестра обожглась крапивой или другим жгучим растением. Конечно, ужасно, когда чешется все тело, но, думаю, дальше не станет хуже, а через несколько дней зуд совсем пройдет. Чтобы уменьшить сыпь, каждый день мой сестру холодной овсяной водой. Мешочек овса я тебе дам. – И для пущей уверенности добавил: – Ты молодец, вовремя привел ее сюда. Кстати, у меня есть мазь, которую мы можем испробовать.

Смазывая пораженные участки, Гибсон попытался разговорить упорно молчащую девчушку. Та следила за каждым его движением, и несколько раз ее пальцы тянулись к мази, пока Дэниел наконец не предложил ей взять немного. Малышка осторожно набрала капельку снадобья на палец и понюхала с пытливым и смышленым видом. Большие темные глаза и гладкие волосы кое-кого напомнили молодому человеку. Возможно, и у них с Норой когда-нибудь…

– Чем будешь заниматься, когда вырастешь? – спросил он у маленькой пациентки, пока они вместе мазали ей руку.

Девочка обдумала его вопрос, еще немного помолчала и только потом ответила:

– Пойду работать на мельницу.

Наконец Гибсон улыбнулся, снял малышку со стола и попрощался с обоими детьми. Закрыв за ними, он прислонился к двери и вздохнул. Ему представилось, как Нора наверху спорит с Хорасом или водит пальцами по пыльному глобусу вокруг Пиренейского полуострова и бирюзового Средиземного моря и глаза ее расширяются от предвкушения новых возможностей. Ведь для нее решение остаться, чтобы вести хозяйство и стирать его белье, стало бы таким же тусклым и безотрадным, как и мельница для той маленькой девочки. Он вернулся мыслями к годам, проведенным в Сорбонне, к бессонным ночам, французским девушкам, собственным пьяным выходкам в компании американских студентов. У Норы будут собственные приключения на холмах Италии, где вино течет рекой, а ее белую кожу смуглые итальянцы сочтут за чудо. Гибсон отогнал от себя мучительные образы и пересек операционную, чтобы закрыть баночку с мазью и вернуть в аптеку. Он уже пытался умолять Нору. Поцеловал и сделал предложение. Но получил отказ.

Дэниел прижал руку к виску. От таких мучений не бывает мази. И винить некого, кроме самого себя. Он позволил себе ощутить укол сожаления, которое отравой начало оседать в душе, а потом еще раз вздохнул, успокоился и, взяв веник, принялся сметать грязь, упавшую с детской обуви.