На следующее утро возле их дома собралось добрых полдюжины зевак, а вот газеты за завтраком отсутствовали.

– У меня проблемы? – решилась наконец спросить Нора, откладывая недоеденный тост. Хлеб казался невкусным, и сама мысль, чтобы проглотить еще хоть кусочек, внушала отвращение.

– Это пройдет, – спокойно сказал доктор Крофт.

– Дай время, – добавил Гибсон, намазывая тост мармеладом, хотя терпеть не мог мармелад.

– Сегодня я не пойду в лечебницу, – заявила девушка, в глубине души надеясь, что ей возразят.

– Пожалуй, так будет правильно. Шумиха скоро уляжется, – заверил ее Крофт.

За обедом она присоединилась к мужчинам, прежде чем те отправились в больницу.

– Утром в лечебнице было тише обычного, – признался Дэниел, отвечая на ее обеспокоенный взгляд.

– Билли Эпсом приходил снять швы и просил передать тебе наилучшие пожелания, – вставил доктор Крофт, безуспешно пытаясь утешить воспитанницу.

Нора из окна гостиной смотрела, как они уходят в больницу Святого Варфоломея. Вроде около дома никого нет. Она надела плащ и шляпку, намереваясь немного прогуляться, просто чтобы размять ноги и развеять тревоги, пока они совсем не разбередили душу. Но, едва выскользнув за двери, она услышала крики и обернулась. Из-за угла улицы выбежала стайка мужчин в развевающихся куртках.

– Вот она!

– Уйди с дороги!

– Минутку, мисс Биди!

Репортеры, будь они неладны.

Девушка снова нырнула внутрь и заперла дверь на засов, а потом дождалась, пока сердце перестанет стучать в ушах и пытаться выскочить наружу.

Миссис Фиппс, привлеченная суматохой, с жалостью в глазах наблюдала за происходящим.

– Пожалуй, сегодня останусь дома, – сообщила ей Нора и поспешила наверх.

* * *

Тем же вечером посыльный принес письмо, адресованное доктору Хорасу Крофту. Миссис Фиппс понесла его в гостиную, где собрались обитатели дома.

– Это из Королевской коллегии хирургов, – сообщила она хозяину и замешкалась на пороге, вертя письмо в руках.

– Дайте сюда, – велел Хорас. Соскочив с кресла у камина, он в мгновение ока пересек комнату и сорвал печать. Дважды прочел письмо, хмыкнул и передал Норе. – Похоже, они попросту не знают, что с тобой делать, – заявил он. – А меня, как видите, оштрафовали и строго-настрого велели мне не допускать до операций всяких нелицензированных дилетантов.

– Дилетантов? – фыркнул Дэниел. – Да видели бы они…

– В том и дело, что они не желают ничего видеть. – Нора сглотнула, чтобы унять звон в ушах. – Иначе написали бы прямо мне.

– Просто смешно! – Доктор Крофт смял письмо и швырнул на пустую каминную решетку, где комок несколько раз перевернулся и замер. Больше профессор ничего не сказал, однако Нора знала, что он заметил тщательную формулировку взыскания: штраф в пять фунтов был назначен за «нелицензионное лечение мисс Биди некоего Джона Прескотта». Пять фунтов доктора Крофта никоим образом не разорят, но если такой штраф ему станут присылать всякий раз, когда она будет лечить пациентов… Нора отвела взгляд от комка бумаги, страстно желая, чтобы язык пламени поглотил его.

* * *

Как только Нора вышла из гостиной, Крофт направился прямиком к буфету и налил две большие порции виски. Дэниел с опаской взял свой стакан, гадая, что же собирается сказать наставник, раз ему потребовалось такое значительное подкрепление.

Хорас опрокинул янтарную жидкость в горло и поморщился.

– И что нам теперь с ней делать?

– Вы о чем?

– Я не могу предвидеть, как упадет эта монета. – Профессор, тяжело ступая, прошелся по комнате, потом остановился у каминной полки. Фиппс оставила все окна открытыми, чтобы хоть как-то спастись от удушающей дневной жары, но старику во время разговора все равно было так жарко, что пришлось снять сюртук и подвернуть рукава. – Возможно, публика воспримет ее как диковину или какой-нибудь столп общества увидит в ней оригинальный ум и возьмет ее под свое крыло. Вполне возможно.

Гибсону эти предположения казались пустым звуком. Он сел на кожаный диван, и его взгляд упал на небольшие царапины, оставленные несколько месяцев назад американским скорпионом, который не оценил попытку Крофта отрезать у него хвост, чтобы исследовать яд. Паукообразное карабкалось по подлокотнику, пытаясь ужалить обивку, а Дэниел бросился за банкой для препаратов, чтобы накрыть беглеца. Нора тогда даже пальцем не шевельнула, чтобы помочь. Дэниел усмехнулся при этом воспоминании, но быстро опомнился, когда его мысли вернулись к настоящему.

– Вы описали наилучшие из вероятных исходов, – спокойно произнес он, хотя в душе бушевала буря. – А какой самый худший?

Хорас не поворачиваясь сделал еще один глоток.

– Нору превратят в пугало, выставят на всеобщий позор, назвав угрозой для женского пола. В психиатрическую лечебницу без моего согласия ее никто спровадить не может, но, если какой-нибудь пациент подаст на нее в суд, я не смогу спасти ее от процесса или тюрьмы. И ничем не помогу, если она превратится в изгоя. А она именно изгоем и станет, если Викери добьется своего в совете директоров Святого Варфоломея, а мы с тобой окажемся запятнаны порочащей связью. – Он медленно развернулся, поникнув плечами. В проницательных голубых глазах профессора Гибсон прочитал печаль. – Разве я поступил с ней плохо? – спросил Крофт.

– Вовсе нет, – возразил Дэниел, напомнив учителю, что тот спас воспитанницу не только от холеры, но и от богадельни или приюта для подкидышей. Нет, умная женщина, выросшая в заботе и уюте и мечтающая о дерзких экспериментах, никогда не скажет, что наставник поступил с ней неправильно. Гибсон говорил, пока у него не закончились слова, но по виду Хораса невозможно было понять, слышал ли он хоть что-нибудь.

– Когда девочке исполнилось шестнадцать, мы на год отправили ее в пансион. Фиппс настояла. Там у Норы появились подруги. Мне она кажется достаточно женственной. – По озадаченному лицу Хораса проносились воспоминания, пока он пытался понять, в чем же ошибся.

– Потому что она и есть женственная. В полной мере. И манеры у нее безупречны. – Дэниел на мгновение вновь ощутил вкус губ Норы и подавил улыбку. – А еще она образованная, красивая и умная.

– Я не видел вреда в том, чтобы позволить девочке следовать природным наклонностям. А теперь получается, что я ее пометил, как лисицу на охоте. – И без того несчастное лицо Крофта исказила горькая гримаса.

– Ну, может, все и обойдется, – предположил Дэниел.

Взгляд у Хораса стал твердым, словно кремень, глаза рассыпали искры, и он уставился на стажера.

– Боюсь, как бы не стало еще хуже.

Гибсон прополоскал рот обжигающим напитком и проглотил. Поворот предстоял резкий, но надо постараться войти в него плавно.

– Я никогда не брошу ее, пусть даже некоторые видят скандал там, где его нет.

– Ты никак жениться решил?

Безобидная фраза прозвучала как обвинение.

– Да я и сам не знаю, – пробормотал молодой хирург. – Мы об этом даже не говорили.

Профессор насупился еще сильнее, и Дэниел перевел взгляд на резную столешницу, не замечая изысканной инкрустации, украшающей индийскую древесину золотыми цветами. Этот красивый столик был зна́ком признательности герцогини Эшбери за операцию, которую Хорас провел ее призовой борзой.

– Обычные правила к ней неприменимы, – отметил Гибсон глухим, прерывающимся голосом.

Крофт только хмыкнул, но стало понятно, что он согласен с этим утверждением.

– И я не знаю, подходим ли мы друг другу. – Дэниел взял слуховую трубку, стремясь за что-то ухватиться, и тут в мысли властно вторглось воспоминание. Нора делала наброски анатомического разреза, а Дэниел методично работал над структурой бедренных вен, потратив на это несколько часов. Только подняв взгляд и встретившись с ее темными глазами, он вспомнил, где находится.

Хорас молча ждал, пока Гибсон вертел в пальцах палисандровую трубку. Наконец наставник жестким, словно хруст гравия под лошадиными копытами, голосом заявил:

– Нам неведомо, что произойдет. Но ради Норы предлагаю тебе как можно скорее принять решение и впредь держаться его.

Виски они допили, и оно уже не переливалось янтарным блеском в хрустальных стаканах, а горячим пламенем обжигало грудь Дэниела. И он не мог понять, это жар мужества или трусости. Он положил стетоскоп на стол, и тихий стук дерева по дереву разорвал тишину душной гостиной.

– Полагаю, вы правы. Но сами понимаете: решать я могу только за себя, не за нее.

Профессор снова хмыкнул. На этот раз сочувственно.