– И все же, чтобы лишить человека чувствительности, месмеризм явно не годится, – заметил Дэниел, когда они поднимались со своих мест во время антракта. – Магнетизер всего лишь заставил испытуемых мерзнуть, хотя в зале тепло.

Нора кивнула, не сводя глаз с расшитой бисером шали миссис Гибсон. Они хотели выйти из театра подышать свежим воздухом, но угодили в толпу.

– Эти люди дрожали, как будто действительно попали под ледяной ливень.

– Чего мы не знаем, – продолжил Дэниел, – так это может ли месмеризм устранять физические ощущения. Мы наблюдали, как он вызывает их практически на пустом месте, но…

– Если для тебя, мой дорогой, этот вопрос не принципиален, я бы предпочла не говорить в смешанной компании о физических ощущениях, – поджала губки миссис Гибсон и тут же добавила, противореча самой себе: – Здесь невыносимо жарко.

– Вам нравится представление, мадам? – поинтересовался доктор Крофт. – Я нахожу демонстрацию вдохновляющей, хоть и подозреваю, что на сцену вывели подставных людей. – Весь вечер он старательно вел светскую беседу, что было совершенно на него не похоже.

И хотя отвечали ему мало, дела у профессора шли все же лучше, чем у Норы. Скрывая отчаянное смущение, она время от времени разглаживала складки новенького зеленого платья из тафты.

Дорогой наряд был в спешке приобретен под бдительным присмотром миссис Фиппс: прелестное платье пуританского покроя из совершенно не пуританской ткани. В нем Нора чувствовала себя герцогиней с картины: широкие шелковые юбки заставляли держать спину прямо и ровно. В этом платье – но только в нем, мысленно уточнила Нора, – ее было не отличить от экстравагантно одетых театралок.

К сожалению, как только она вошла в отель «Грийон», миссис Гибсон, блистающая бриллиантами и элегантным, французского фасона нарядом, застыла, как каменное изваяние, отвечая фырканьем и поджатыми губами на всякие поползновения новых знакомых заговорить с ней. Попытки Дэниела по очереди обращаться к Норе и матери за ужином, а затем и в театре едва ли были более продуктивными. Под неодобрительными взглядами миссис Гибсон изысканная еда превратилась во рту Норы в опилки, а радостное волнение от театра и такого красивого платья скисло, как молоко в грозу.

– Представление, конечно, захватывающее, но я его не одобряю, – заявила миссис Гибсон.

– В самом деле? – приподнял бровь доктор Крофт.

– То, что мы видели, ужасно. Как приличный господин мог пойти на такое? Навязывать свою волю другому, пусть даже с самыми благими намерениями, значит подрывать репутацию испытуемого. Ведь магнетизер мог заставить их сделать что угодно!

– Конечно, всему есть предел, – присоединился к ней муж.

Леди фыркнула.

– Они ведь, очнувшись, даже не помнили, что делали. А если магнетизер наедине прикажет человеку – женщине – совершить что-нибудь предосудительное?

Нора едва сдержала улыбку, увидев столь ярко выраженное малодушие.

– Вы полагаете, мужчина может воздействовать на женщину с помощью месмеризма? – спросила она.

– Не сомневаюсь в этом, – мрачно ответила миссис Гибсон. – А леди не подобает наделять незнакомца столь сильной властью над собой.

Нора протиснулась через двери. В бельэтаже народу было чуть поменьше. Неодобрение миссис Гибсон стало неожиданностью для девушки, поскольку матроне, похоже, нравилось наблюдать за происходящими на сцене явлениями гипноза. И все же это вызывало беспокойство. Если даже такие женщины, как миссис Гибсон, осуждают месмеризм, якобы лишающий человека воли, что они подумают об эфире? Заверения, что хирургам можно доверять, никогда не развеют подобные страхи и не убедят сопротивляющихся пациентов сдаться газу, если они будут считать, что поставят под угрозу свою репутацию.

– А если бы такое отключение сознания было полезным? – спросила Нора. – Предположим, женщину загипнотизируют во время родов…

– Что?! – побледнела миссис Гибсон.

– Ей внушили бы, что она сидит у себя в саду, греется на солнышке. Она тогда была бы совершенно спокойна…

– В приличном обществе на некоторые темы разговаривать не принято, – процедила миссис Гибсон, оглядывая собеседницу с ног до головы. – Очевидно, вы получили весьма экстравагантное воспитание.

Не успела Нора собраться с мыслями, чтобы ответить, как вмешался доктор Крофт, в чьем голосе звенела сталь.

– Я никому не позволю насмехаться над воспитанием Норы.

– Нисколько я не насмехалась… – ощетинилась миссис Гибсон.

Воодушевленная жаром голубых глаз Хораса, Нора сочла возможным ради Дэниела проявить милосердие и произнесла умиротворяющим тоном:

– Воспитание у меня, конечно, необычное, но успешное. Доктор Крофт взял меня к себе, когда все мои родные умерли в эпидемию холеры. Немногим сиротам так повезло.

– Действительно повезло, – произнесла миссис Гибсон, выгнув бровь. – Но вы, конечно же, согласитесь, что вам не помешало бы и достойное образование.

– Знаете, а я получила образование. И вполне достойное. – Тут бы ей остановиться и не усугублять ситуацию, но в глубине души у Норы вспыхнул опасный огонь, вынуждая продолжить: – Доктору Крофту хватило здравого смысла не лишать меня возможности учиться. Возможно, вы не хотите обсуждать определенные темы, потому что традиционное женское образование весьма ограниченно.

Щеки у миссис Гибсон вспыхнули.

– Мама, я был бы признателен, если бы ты не брала на себя… – безуспешно попытался вмешаться Дэниел, но она проигнорировала возражение сына:

– Я не потерплю оскорблений от этой нищенки!

– Мама! – Дэниел положил руку матери на плечо, как будто собирался увести возмущенную даму.

Доктор Крофт напрягся.

– Вы ошибаетесь, мадам, – протянул он. – Семья мисс Биди была преуспевающей и уважаемой.

Отец Дэниела фыркнул, и доктор Крофт живо повернулся к нему:

– Знаете, я сам сын фермера и начинал весьма скромно. Но мои старания привели к успеху.

Мистер Гибсон сменил выражение лица на более вежливое, хотя все еще не без сомнения.

– Моя воспитанница может высоко держать голову в любом обществе. У мисс Биди не только блестящий ум, она еще и моя единственная наследница. Обычно я не придаю особого значения таким вещам, но мой поверенный недавно сообщил, что ее ждет полная финансовая независимость.

Собеседников окутала гнетущая тишина, которую не мог нарушить даже гулкий шум окружающей толпы. Рот у матери Дэниела приоткрылся, но она словно лишилась дара речи, а сам Дэниел застыл в полной неподвижности, будто набитое соломой чучело.

Нора предполагала, что доктор Крофт оставит ей достаточно, дабы она не оказалась на улице, но все состояние? Известие тяжело легло ей на грудь, выбив воздух из легких.

Мистер Гибсон первым нарушил молчание, с фальшивой сердечностью заявив:

– Весьма любезно с вашей стороны, доктор Крофт. Осмелюсь назвать вас счастливчиком. – Его взгляд, прежде пренебрежительный, стал оценивающим.

– Хорошо сказано, – одобрил профессор, предлагая спутнице руку. – Не пора ли нам снова занять свои места?

Нора сглотнула. Она не знала, что хуже: потрясенное лицо Дэниела, кривая улыбка его отца или посеревшие щеки матери. Это было уже слишком, особенно после нескольких часов тонко завуалированного презрения со стороны миссис Гибсон и духоты театрального зала. Собрав остатки самообладания, Нора выдавила натянутую улыбку.

– Пожалуй, с меня хватит развлечений. Я хотела бы вернуться домой.

* * *

Дэниел с несчастным видом и многочисленными извинениями остался с родителями, а доктор Крофт повел воспитанницу к экипажу. Бо́льшую часть пути домой они молчали. Нора плакала тихонько, но так горько, что доктор Крофт растрогался и ободряюще похлопал ее по руке.

– Вот же парочка троглодитов, – пробурчал он, роясь в карманах. И вместо носового платка протянул ей комок корпии. – Прямо катастрофа.

– Уж точно, – сквозь слезы хрипло рассмеялась Нора. Газовые фонари снаружи отбрасывали мрачные тени на грязные улицы.

– Однажды эта женщина умрет от апоплексии, – предрек доктор Крофт.

– Только если раньше ее не прикончит диспепсия.

Профессор украдкой улыбнулся в окно, и на лице у него промелькнули мысли, которыми он не поделился.

– Не обращай на них внимания. Ты держалась очень достойно.

Кружевные манжеты платья расплывались перед глазами Норы.

– Теперь я понимаю ваше отвращение к лондонскому обществу.

Они расстались внутри дома, на лестнице. Направляясь в свою комнату, девушка спрашивала себя, разгадал ли наставник ее чувства. Она и сама едва понимала, откуда взялось это тягостное томление. Большинство людей были бы счастливы узнать, что им предстоит унаследовать целое состояние.

Но она не могла забыть испуганный взгляд Дэниела и не понимала его значения. Как только Дэниел отвезет родителей обратно в отель, он непременно вернется домой и все объяснит.

Во всяком случае, Нора очень на это надеялась.

* * *

Дэниел смотрел на фасад дома, некогда очень красивого, а теперь ютившегося на довольно-таки захудалой улице. В последние месяцы, ненароком цепляясь взглядом за отслаивающуюся краску или потертую обивку, он часто сдерживал раздраженный вздох, задаваясь вопросом, на что Крофт тратит деньги – ведь определенно не на внешний лоск. Учитель не страдал ни одним из распространенных пороков и открыто демонстрировал презрение к роскоши.

Помимо обеспечения небольшой лечебницы и щедрых трат на препараты и книги, Крофт почти ничего не расходовал.

А ведь гонорары получал немалые: за преподавание, за лечение богатых пациентов, даже за счет скромной лечебницы, поскольку поток посетителей никогда не иссякал.

Дэниел об этом не задумывался, а следовало бы. «Идиот», – обругал он сам себя, глядя на окна, горящие в теплой ночи желтым светом. Где-то внутри сейчас пряталась сирота из рабочего класса, будущая богатая наследница. Девчонка, ставшая ученым. Девушка, которая сегодня вечером произвела на него неизгладимое впечатление. Она спокойно, как ягненок, восприняла гнусное поведение его родителей, вытерпев гораздо больше, чем он смел ожидать. Дэниел схватился за железные перила, опоясывающие дом, пытаясь придумать, как извиниться.

Сегодняшнее заявление Хораса оказалось несвоевременным и все усложнило. Как будет выглядеть, если Дэниел признается в своих чувствах сейчас, едва узнав, что Нора унаследует все состояние профессора до последнего фартинга? Его прежняя деликатность теперь покажется малодушием, которое смогла сломить только перспектива значительного богатства. Причем заподозрить его в корыстных мотивах может не только Нора, но и Хорас.

Ему хотелось войти в дом, взять девушку за руку, извиниться за постыдное поведение родителей, как хотелось еще за ужином, и со стоном уронить голову ей на колени. В воображении это выглядело невероятно соблазнительно: Нора нежными пальчиками перебирает ему волосы, а он прижимается ухом к ее коленям, прикрытым мягкой зеленой юбкой. У Гибсона аж дыхание перехватило, но он попытался успокоиться, пока поднимался по лестнице.

Дэниел открыл дверь и навострил уши, опасаясь услышать плач. Хотя от бурных рыданий сестер и матери он чаще всего сбегал, но рядом с Норой готов был остаться и утешить девушку. А если обнаружится, что она танцует от радости по поводу грядущего наследства, он сунет ей в руку бокал с бренди и поздравит по-королевски. Если же его глазам предстанет другая сцена, похожая на ночь операции, – разорванные и скомканные страницы, опаляющие слова, – он примет ее гнев так же терпеливо, как она приняла высокомерное презрение его родителей.

Но все оказалось гораздо хуже: тишина и пустота.

Когда Дэниел вошел, ему попалась только миссис Фиппс, которая раскачивалась в своем любимом кресле и наблюдала за стажером. Хмурым видом экономка напоминала неприступную крепость, ожесточенную в своей каменной незыблемости.

– Нора отправилась спать.

– Я надеялся поговорить с ней. – Разочарованно вздохнув, Гибсон упал на диван. Значит, никаких объяснений сегодня вечером, никакого решения. Сердце тревожно колотилось. Как теперь успокоиться, когда он уже приготовился к сцене?

– И что бы ты ей сказал? – Дверной проем заполнила тень Хораса.

Дэниел вздрогнул от удивления, но снова перевел взгляд себе на ноги и разулся. Туфли были неудобными и натерли мозоль сбоку на большом пальце.

– Не знаю. Сначала я намеревался узнать, как она себя чувствует. Ну и конечно, извиниться за родителей. Они вели себя отвратительно. Вдобавок мой разрыв с мисс Эдвардс ударил по их гордости и кошельку сильнее, чем я предполагал. У них были планы на приданое Мэй.

Миссис Фиппс фыркнула, нахмурилась и пробормотала что-то невнятное, но явно не предназначенное для приличных ушей.

Крофт протопал в гостиную и остановился перед холодным камином. Вечерний наряд он снял, оставив только рубашку и брюки. Манжеты, лишенные золотых запонок, подарка графа Ливерпуля, болтались вокруг запястий.

– И что ты намерен делать?

Кресло-качалка скрипнуло, когда миссис Фиппс наклонилась вперед.

– Даже если бы я знал, вряд ли стоит обсуждать это прямо сейчас, – огрызнулся Дэниел, покраснев. – Момент решительно неподходящий. Что она подумает обо мне? А вы?

Крофт поджал губы и молча ждал, пока Гибсон посмотрит на него. Часы на каминной полке должны были отбивать вечернее время, но от дневных треволнений миссис Фиппс забыла их завести, и они остановились на четырнадцати минутах седьмого. Вот бы вернуться в то мгновение… Когда сегодняшняя позорная катастрофа еще не произошла.

– Вы знаете, что я испытываю к мисс Биди величайшее уважение. Она чрезвычайно умна и очаровательна. – Голос Дэниела срывался от переполнявших его эмоций, поэтому он закрыл рот, пытаясь спрятать душевную боль. Потом яростно заморгал, пытаясь отогнать образ, внезапно всплывший перед внутренним взором: лицо Норы, ее умные глаза и выразительный рот, тепло ему улыбающийся.

Крофт нетерпеливо заворчал, поэтому Гибсон откашлялся и продолжил:

– Прошу вас не винить меня в грубости моих родителей. Я рискнул всем, чтобы работать с вами. И, как вы сами знаете, не испытываю тех же чувств, что и они.

Профессор утвердительно кивнул.

– Поэтому я и предлагаю тебе объясниться с Норой, прежде чем возникнет недопонимание.

Дэниел поднял голову и заметил, как миссис Фиппс открыла рот, но тут же захлопнула и сердито уставилась на молодого человека.

Неужели Крофт предостерегает его? Дэниел закрыл глаза. Хорас не знал, что между ним и Норой что-то было. Но в голосе его рокотал упрек.

– Так и сделаю, – пробормотал Дэниел глухим, безжизненным тоном, неуверенный, на что он соглашается: признаться Норе в любви или оставить ее в покое.

Он двинулся в свою комнату, как неуверенный путник, который бредет по чужой улице и надеется встретить в толпе знакомое лицо.