Почти вслепую бредя по коридору, Нора свернула в операционную. Грудь девушки судорожно вздымалась, руки тряслись. Она посмотрела на стол, на котором спасали Прескотта, вспомнила, как они с Дэниелом в четыре руки разрезали, зашивали, а затем оттирали следы.

Вновь ощутила на языке вкус тогдашнего вина.

«Ну ты и дуреха», – мысленно отругала она себя.

Смахнув ладонью соленую влагу, от которой щипало глаза, Нора распахнула ближайший шкаф и вытащила пухлую черную тетрадь. Та выпала из рук и раскрылась на полу, демонстрируя убористые строки, написанные четким почерком девушки. Исследование двадцатилетней давности, предположения малоизвестного голландского врача, статья доктора Крофта, когда он только получил новую лицензию, – все эти сведения она кропотливо собирала для защиты Дэниела. Но старалась зря: Гибсону ее помощь оказалась не нужна. У него был Гарри. Как только Джон Прескотт поправится, отчет об этом случае опубликуют.

Схватив тетрадь, она вырвала одну страницу, потом другую, затем сразу по три. Комкала листы и швыряла в угол. Это было похоже на истребление, хотя позже бумагу можно разгладить и вернуть так тщательно собранные факты. Какая бы ярость ни переполняла девушку, выплескивать ее на правду не стоило.

– Что, во имя всего святого, ты делаешь?

Нора даже не обернулась.

– Оставь меня в покое. – И демонстративно выдрала еще лист, оставив неровный край.

– Прекрати, Нора! – Дэниел был совсем близко и уже тянулся за тетрадью.

– Я же сказала тебе: уйди!

Он наклонился к полу, собирая разбросанные страницы.

– Не злись. Позволь мне объяснить.

– А кто злится? Женщине незачем вести записи, если потом все равно никто не станет их читать. Я просто прибираюсь. – Слова вылетали змеиным шипением. – Такой работой мне заниматься позволяют, и потом никому не будет за меня стыдно.

Гибсон протянул руку, но девушка отступила и наткнулась на беленый шкаф.

– Да вовсе мне за тебя не стыдно, – заверил Дэниел. – Остановись на минутку и подумай. Если меня за несогласие с Викери совет директоров просто уволил, то над тобой будут смеяться, издеваться, станут всячески порочить тебя, могут даже подать иск через Коллегию хирургов или предъявить обвинение в суде. Тебе не спрятаться. Вдобавок ко всему Крофт станет посмешищем всего Лондона, да и лицензии его могут лишить. Чудеса, которые мы сотворили, отвергнут как ложь, а разве мы можем себе такое позволить? Ведь каждое открытие – шаг к сохранению жизни. Кому это знать, как не тебе.

Нора отвела взгляд. Конечно, он прав, да только она к такой правоте не готова. Ни разу в жизни она не чувствовала себя столь ничтожной, как во время той ужасной сцены с ним и Гарри Тримблом.

Дэниел между тем продолжал:

– Даже если бы мы потерпели неудачу, думаешь, я позволил бы Викери и ему подобным заполучить тебя? Ты прирожденный хирург, Нора, и тебе следует им стать, как бы мир к этому ни относился. Я завидую твоему мастерству и твоему мужеству. Я… – У него перехватило дыхание. – Может, ты меня и удивляешь каждый день, но мне определенно не стыдно за тебя.

Девушку охватили такие сильные чувства, что усмирить их никак не получалось, и у нее даже губы задрожали. В отчаянии она ухватилась за первые попавшиеся слова Дэниела, поскольку предпочитала спорить с ним, а не уступать:

– Что толку, если мне придется прятаться вечно?

– Что толку? А ты спроси людей, которые потоком идут в лечебницу. Спроси Джона Прескотта, Крофта или рожениц, которым помогаешь. Спроси любого из них. В твоей работе очень много толку. – У него дернулась щека и вырвался глубокий, какой-то неохотный вздох. – В конце концов, спроси меня.

Стена перед глазами девушки расплывалась, пока она судорожно подыскивала следующий аргумент.

– Нора. – Голос у Дэниела упал, и в нем появились умоляющие нотки. – Ну, спроси же меня.

Она повернула голову в его сторону, поняв наконец, чего он ждет от нее.

– И в чем от меня толк, Дэниел? – Но посмотреть прямо на него она так и не смогла и продолжала блуждать взглядом по полу, побеленным стенам, плавным линиям текстуры древесины в шкафах.

Гибсон медленно приближался, пока перед ее глазами не оказались его черные башмаки. Шнурки были завязаны криво, пряжки сбились.

– Очень во многом. Я благодарен тебе за уроки врачебного этикета, проведения исследований, усовершенствования техники. – Дэниел примолк, а потом заторможенно, словно преодолевая последний барьер человека, приученного к неумолимому спокойствию, выдавил признание: – И за мое сердце, наконец.

В ушах у Норы загудело то ли от головокружения, то ли от нехватки воздуха. Она подняла взгляд, и в глаза ей бросилось встревоженное лицо Дэниела. Смятые бумаги валялись на столе рядом с ними, похожие на изломанные кости.

– Мне казалось, ты думаешь, что…

– Ты и понятия не имеешь, о чем я думаю. – Дэниел подошел еще ближе, перешагнув через гусиное перо, которое девушка в ярости швырнула на пол. – Ни малейшего понятия. – Его пальцы скользнули по ее плечу, по затылку и запутались в растрепанных волосах. Она замерла. По спине пробежала дрожь, глаза закрылись, а подбородок сам собой поднялся, так что их губы нашли друг друга с той же легкостью, с какой стрелка компаса находит север во тьме, в тумане или в лесу.

Благодаря необъяснимой алхимии, заключенной в прикосновении Дэниела, гнев превратился в расплавленное золото, ослепляющее и неудержимое. Нора приподнялась на цыпочки…

И тут рядом хлопнула дверь.

Словно магниты с одинаковыми полюсами, молодые люди отскочили друг от друга на расстояние чуть ли не ярда. Дверь операционной за спиной Гибсона была закрыта, однако Нора помнила, что, входя, он оставил ее открытой. Как всегда. Так полагалось.

– Гарри. – Дэниел пробормотал это имя как ругательство.

Расплавленное золото в сердце Норы превратилось в пепел.

– Это мог быть и слуга… – Она бросилась к двери и распахнула ее, Дэниел следовал за ней по пятам. Девушка взглянула в коридор и заметила удаляющегося Тримбла. Он услышал их и обернулся на полпути. Лицо у него все еще кривилось в напряженной гримасе.

Дэниел быстро обогнал Нору.

– Это не то…

Но Гарри остановил его, подняв руку:

– Не надо ничего объяснять. А вот поосторожнее быть, наверное, стоит, а? Нетрудно представить, что сделал бы Крофт, застав подобную сцену. И еще: не советую использовать для ваших амуров операционную.

– Гарри, мы не… – попытался возразить Дэниел, но друг уже скрылся в палате Прескотта.

Гибсон провел рукой по волосам, потом по бровям, словно у него болела голова.

– Это я виноват. – Он потер лоб, пряча глаза.

Нора проклинала себя за то, что не может найти нужных слов, но смущение прожгло дыру в ее мыслях.

– Прости меня, если я повел себя неподобающе… или воспользовался моментом.

Полные отчаяния и боли слова резанули девушку по сердцу.

– Ни в чем ты не виноват. – Что еще она могла сказать? – Я даже заикаться об этом не стану, как и требовать от тебя… чего угодно. Но разве нам не следует догнать Гарри и объясниться? – Нора шагнула к двери.

Дэниел покачал головой с несчастным видом.

– Я знаю его характер. Пока парня лучше не трогать. – Он потянулся за смятой страницей и спросил, осторожно разглаживая лист: – Что там?

– А, ничего особенного. – Девушка очнулась от оцепенения и попыталась забрать у него страницу. – Просто кое-какие мои примечания к прочитанному.

Но Дэниел не вернул листок.

– Еще одно исследование о свином навозе? – Их взгляды встретились. – Ты старалась помочь мне?

Она покраснела.

– И таким детям, как Люси. Эта зараза, попадающая в кровь… – Нора уставилась на свои руки.

Гибсон помолчал с минуту, а потом очень мягко попросил:

– Можно глянуть?

Нора кивнула, всматриваясь в опустевший коридор. Объясняться с Гарри все-таки придется. Чем дольше тянуть, тем будет хуже, но она не могла заставить себя говорить о своих чувствах. Пока девушка сжимала пальцы, сунув руки в карманы, Дэниел просматривал вырванные страницы, доводы за и против, пункты, которые Нора подчеркнула красными чернилами, линии, соединяющие одну идею с другой.

Наконец Гибсон провел большим пальцем по краю страниц, сложенных в стопку.

– Сомневаюсь, что удастся убедить Викери, но… – Он поднял глаза. – Мне хотелось бы продолжить этот эксперимент с тобой.

У Норы перехватило дыхание, и она встретилась с Дэниелом взглядом, уверенная, что уловила в его теплом тоне двойной смысл. Ласковое выражение его лица оставляло простор для приятных размышлений.

– Мне тоже, – призналась она.

* * *

Хоть разум требовал хорошенько осмыслить произошедшее за последние сутки, Дэниел сосредоточил все внимание на распотрошенном бедолаге, приходившем в себя в полутемной палате для выздоравливающих. Конечно, размышлять о Джоне Прескотте было не так приятно, как о Норе, но ведь и борьба за жизнь бывает увлекательной. Между тем швы у Джона Прескотта воспалились, а лихорадка то усиливалась, то таинственным образом отступала, поэтому Гибсону было некогда выбирать между отчаянием и надеждой.

Пока доктор Крофт не ответит на их срочную телеграмму или, еще лучше, не примчится стремглав домой, Гибсон будет вынужден действовать вслепую и ради себя и Норы стараться свести риск к минимуму. В столь неопределенных условиях нельзя заставлять девушку разбираться в собственных чувствах или настаивать на своих. Дэниел даже не был уверен, что эти чувства есть. У него возникало искушение завести с Норой откровенный разговор и разрешить загадку, но тягостное воспоминание об отказе Мэй побуждало держаться подальше.

Вместо того чтобы решать, как быть, Гибсон просто работал. Хотя бы этому он научился у доктора Крофта. К тому же так удавалось поменьше разговаривать с Гарри, который постоянно держался сзади, наблюдая за Норой прищуренными глазами, – манера, которую Дэниел никак не мог истолковать.

Ему не хотелось позволять ей сближаться с Гарри, но и предпринять ничего не мог. Все равно что ставить диагноз: наблюдаешь и ждешь.

* * *

Хорас был ярым приверженцем стетоскопа, Нора же еще не очень умела управляться с этим инструментом, поэтому регулярно практиковалась: прослушивала, как работает кишечник Джона. Несколько раз она вроде бы даже слышала, как движется и переваривается пища в пораженном участке, и потом всегда передавала трубку Дэниелу или Гарри, чтобы те подтвердили ее впечатление, но они тоже сомневались.

Состояние Прескотта было весьма неровным. То он слабел, то ему становилось лучше, а потом снова погружался в боль и беспамятство. И только напряженное наблюдение за этими приливами-отливами отвлекало Нору от преследующих ее неотступных мыслей. В памяти вновь всплывали тихий шепот Дэниела, страстный блеск затуманенных глаз, его пальцы в ее волосах. Эти воспоминания могли нахлынуть совершенно безотчетно, и в такие минуты девушку охватывала дрожь, которую она изо всех сил старалась сдержать.

Тримбл вообще избегал разговора об увиденном, молчаливо соглашаясь игнорировать неловкие моменты, иногда возникающие в общении. В воскресенье днем, вместо прежней совместной прогулки, они теперь вдвоем измеряли Джону температуру и обрабатывали нагноившуюся рану, разговаривая только по необходимости.

С Дэниелом работать было проще. Правда, стоя лицом к лицу, они смотрели не друг на друга, а на стены, напряженно прислушиваясь, словно от заражения крови могла исходить зловещая вибрация, которую они сумели бы уловить, если бы постарались. Нора решила: пока Дэниел не подаст какой-нибудь знак, что хотя бы помнит о том поцелуе, она будет вести себя настолько безучастно, насколько позволяет природа.

– Перистальтика есть, сердцебиение хорошее. Воды в легких нет, – объявила девушка вечером, приложив трубку к животу, спине и груди Прескотта. Прошло уже сорок восемь часов. Крофт часто предупреждал о третьем дне болезни: «За три дня организм может и оправиться, но не дайте себя обмануть…» Совет наставника звучал в ушах Норы, пока она смотрела на часы. Завтра все прояснится окончательно. При Джоне девушка избегала говорить о том, что и не требовало слов: под чистой повязкой маленькая ранка была воспаленной и багровой. Нора заставила себя не проверять ее ежечасно, но зато без конца воображала ужасные красные полосы и почерневшую кожу, свидетельствующие о начавшейся гангрене и грядущей смерти.

Хорас вернулся в пятницу, как раз в тот день, когда рана Джона воспалилась и стала горячей. Крофт яростно ругался у входа, громко швырял багаж на пол, но эти звуки, разносившиеся по лестнице и кабинетам, казались Норе сладкоголосым пением. Она бросилась наверх и в холле наткнулась на Дэниела.

– Вот я и дома, – буркнул профессор, хмуро глядя на учеников. – Телеграмму вашу получил и хотел бы знать, какая столь срочная чертовщина приключилась, что мне пришлось мчаться сюда в самом расхлябанном экипаже? Чуть позвоночник себе не сломал!

– Мне жаль, что дорога прошла ужасно, но вы никогда не догадаетесь, какое решение нам здесь пришлось принимать, – сказала Нора, снимая с него пальто. – Мы с Дэниелом провели почти невозможную операцию. Мужчина еще жив, но…

Крофт резко выпрямился, явно забыв, что только что жаловался на боли в спине.

– Операцию? Какого рода? Пациент здесь?

– Давайте мы сначала все расскажем. – Нора повесила пальто наставника и потащила его самого в библиотеку. Дэниел последовал за ними, заперев дверь. Он рассказал историю с самого начала, причем почти шепотом, и Нора понимала почему: миссис Фиппс терпела многое, но обнаружить, что она проспала самую опасную для воспитанницы ночь, было бы для нее смерти подобно, а все знали, как она любит подслушивать.

– Значит, кишечник омертвел полностью? – Крофт принялся дергать себя за бороду, которая от такого обращения совсем разлохматилась. – Остыл? – уточнил он.

Гибсон помолчал.

– Трудно сказать, ведь кровь у меня на пальцах была теплой, – признался он наконец.

– Не думаю, что участок кишечника совсем остыл, – вмешалась Нора, – но пульсации не было вообще, а я знала, что семенной канатик перереза́ть нельзя, ведь есть риск лишить больного половой функции.

Дэниел неловко дернул головой.

– Как заботливо с твоей стороны, – иронично заявил девушке Крофт, насмешливо взглянув на стажера. Но не получил удовольствия от своей шутки: Дэниел только нахмурился и спрятал руки в карманы.

Тогда профессор снова повернулся к Норе, приоткрыв рот и прищурившись. Точно так же он рассматривал студентов перед опросом на публичном вскрытии.

– И как же тебе удалось оживить кишечник? О боги, как жаль, что меня здесь не было!

Воодушевленная его энтузиазмом, девушка торопливо продолжила:

– К счастью, когда я рассекла паховый канал, места там оказалось достаточно, чтобы отодвинуть канатик, но удалить омертвевшую кишку не получилось. Тогда мы с Дэниелом ее немного помассировали, и через минуту мне показалось, что пошла пульсация…

Чтобы рассказать всё в подробностях, понадобилось полчаса.

– Выживет ваш пациент или нет, это непременно попадет в газеты, – заявил Крофт. – Хотя бы благодаря нечувствительности, вызванной эфиром! У меня в лечебнице были противоречивые результаты. Некоторым пациентам требовалась добавка, но, когда они просыпались, эффект наркоза быстро исчезал. Я считаю, что эфир скорее пригоден для обезболивания и обездвиживания, чем для лечебных целей.

Дэниел первым высказал практические соображения:

– Мы обсуждали, как описать случай. Я сейчас прорабатываю детали, но имеет смысл сообщить, что операцию провели мы с Тримблом.

Нора напряглась. Понятно, что другого выхода нет, но вдруг доктор Крофт все-таки найдет решение, которое станет для нее способом выйти из тени.

Наставник нахмурился, затем передвинул какие-то бумаги на столе.

– Думаю, придется так и поступить. Да, это будет лучше всего.

Столь равнодушное замечание ударило девушку словно кулаком в грудь. «Хоть бы посмотрел на меня», – подумалось ей.

Гибсон откашлялся.

– Однако я все обдумал и считаю, что Нору следует упомянуть как ассистентку хирурга. К умелой медсестре никаких вопросов возникнуть не должно, и пусть для полостной операции участие женщин нетрадиционно, ситуация была чрезвычайная. Достаточно просто указать имя и фамилию мисс Биди.

Крофт махнул рукой:

– Как угодно. А сейчас я хочу видеть этого парня. – И он поспешил в палату, не беспокоясь, последуют ли ученики за ним.

Нора задержалась, уставившись на столешницу. Она вертела в пальцах карандаш, но они все равно дрожали.

– Нора, я рассказал бы всему миру, если бы знал, что тебя не распнут…

Дэниел не договорил, потому что она метнулась к нему и прижала отяжелевшую голову к его груди, нуждаясь в передышке хотя бы на мгновение. Но, испугавшись того, что может подумать молодой человек, сбежала, прежде чем он успел прийти в себя.

* * *

Той ночью, один у себя в спальне, Дэниел беспристрастным критическим взглядом врача изучал свои воспоминания о Мэй. Ее фиолетовую выходную юбку с вышитым подолом, которой невеста втайне гордилась, рассказы о походах по лавкам в базарные дни и покупке карманных зеркалец, манеру смеяться, прикрыв рот пальцами, когда сплетничает о своих слугах. Гибсон вспоминал, как Мэй собирала лаванду у них в саду, потому что там ее заросли были гуще, чем в тенистом поместье ее родителей, а он придирчиво всматривался в изящный изгиб ее губ и вслушивался в прозрачные намеки, что этими цветами она придает аромат своему нижнему белью. Мэй никогда не прикрывалась жестким фартуком, залитым кровью. Никогда ее пальцы не пачкали обеденных салфеток серыми пятнами газетной краски. Никогда она не говорила утешительных слов нищенке, которая, дрожа от страха, умоляла о столь необходимой помощи. И никогда не рисковала своим добрым именем, чтобы защитить его, Дэниела.

Он украдкой бросал взгляды на Нору, когда та отворачивалась, пытаясь разгадать ее чувства или отыскать недостатки, которые раньше не удосужился заметить. Но, к своему отчаянию, в глаза бросалось только противоположное: розовый отблеск в ее волосах, которого он прежде не видел, ямочка на подбородке, которая появлялась от одной-единственной улыбки, морщинка между бровями, когда девушка молча сражалась с неудачным исходом эксперимента или вскрытия. Непонятное притяжение (если оно и было), возникшее между ним и Норой, было Гибсону в новинку, а ко всему новому он относился с изрядной долей подозрительности. Такую привычку – быть готовым к любому исходу – привил ему требовательный отец. Впрочем, несмотря на всю склонность к осторожности, сейчас Дэниел улыбнулся в темноте.