В лучшие моменты Нора убеждала себя, что намерения у доктора Гибсона самые благие и он просто не догадывается, как ее ранит плохо скрываемое неодобрение. Когда переставало хватать сострадания и снисходительности, она прикусывала язык и старалась вовсе не смотреть на Гибсона. Пока прием срабатывал. Прошла неделя с тех пор, как стажер наткнулся на нее в операционной, а она еще ни разу не швырнула в него хирургические инструменты. «Хрупкая». Ха! Вовсе она не хрупкая, и до появления здесь новоиспеченного помощника отнюдь не чувствовала себя ущербной из-за отсутствия такого особого качества.

Доктор Гибсон, глядя на нее, всякий раз хмурился, словно видел перед собой неисправные часы. А вчера, заметив, как девушка в одиночку пытается перевернуть труп, и вовсе выругался. (Хотя дело и правда было непростое, особенно потому, что Нору не оставляло нелепое опасение причинить боль мертвому телу грубым обращением.) Сердитое бормотание Гибсона разобрать было трудно. Впрочем, он достаточно быстро опомнился и даже помог ей обнажить пояснично-крестцовые нервы, работая рядом в напряженном молчании. Зато потом, когда пришло время убирать, приказал ей покинуть операционную.

– Вы работаете с рассвета. Вот-вот в обморок упадете от усталости.

– Я никогда не падаю в обморок.

– Даже не сомневаюсь. – В его устах это прозвучало как укор.

Нахмурившись, Нора отправилась к себе, но в доме было слишком тихо. Неуютно. Для дневного сна слишком поздно, для ночного – слишком рано. Доктор Крофт пишет у себя в кабинете. В хирургическом отделении работы нет, и лечебницу закрыли. Миссис Фиппс отправилась в гости к сестре в Суффолк, куда собиралась уже давно, и до четверга ее можно не ждать.

Утонченные дамы наверняка проводят свободное время за рукоделием или другими подобными бесцельными занятиями. А вот у Норы, когда она пыталась закончить вышивку на подушечке, всякий раз вместо французских узелков выходили медицинские швы. В настоящее время она старалась набить руку на подкожном узловом шве, но повариха запретила ей показываться на кухне за то, что девушка практиковалась на домашней птице. В итоге гусь, которого подали на прошлой неделе, выглядел как инвалид битвы при Ватерлоо. Доктор Крофт посмеялся и раскритиковал технику ученицы, а вот Гибсон, опустив голову, потыкал вилкой в покрытое шрамами гусиное крылышко и едва его попробовал. Пожалуй, в таком настроении от рукоделия лучше воздержаться. Только пальцы наколешь.

Целый час Нора приводила в порядок эмоции, разбирая коробку с красками, а затем вспомнила о книге Лангенбека, полученной доктором Крофтом от коллеги, где подробно описывался новый прусский метод иссечения тканевых лоскутов при ампутации. Наставник счел эту технику многообещающей, и Нора хотела быть во всеоружии, когда он решит ее применить.

Войдя в библиотеку, девушка чуть не выругалась вслух от досады, но сдержалась. Поскольку миссис Фиппс уехала, Нора посчитала себя виноватой в том, что тут такой беспорядок. Конечно, разве мужчины когда-нибудь задумываются об уборке? В камине скопился недельной давности пепел, уже сыпавшийся через решетку, а сквозь щели задернутых штор просачивался лишь слабый свет. Нора раздвинула занавеси, и водянистые солнечные лучи проникли в комнату. Повернувшись к столу, девушка внезапно обнаружила, что она не одна: на диване с раскрытой книгой на коленях спал доктор Гибсон.

Итак, хоть он и пытался приписать усталость ей, однако сдался первым. И поскольку он даже не пошевелился от треска раздергиваемых штор и от света, заполнившего библиотеку, понятно, насколько тяжкими стали для стажера эти долгие ночи. Труда Лангенбека на столе не было, поэтому Нора обыскала полки и в конце концов пришла к выводу, что нужная книга, скорее всего, как раз и лежит на коленях у Гибсона или в стопке на полу рядом с ним. Она тихонько опустилась на тонкий ковер, чтобы прочитать корешки изданий в стопке. Не повезло. Столь нужного Лангенбека придется добывать непосредственно из рук спящего доктора Гибсона. Нора замялась, прикидывая, как лучше всего подобраться к нему, чтобы не разбудить.

Собственно, в суете операционной они все время натыкались друг на друга: ее юбки задевали его ноги, пальцы соприкасались при работе скальпелями и зондами, они сталкивались плечами. Девушка чувствовала его дыхание у себя на шее, а как-то раз даже ухватила за плечо, дотягиваясь до стоящей на подносе банки с препаратами. Она об этом даже не задумывалась, пока сегодня не замерла при мысли, что придется коснуться его руки.

Нора нахмурилась, пытаясь решить, красив ли этот мужчина. Допустим, у него имеются в наличии все пальцы на руках и ногах и все необходимые функции. Большего она признавать не собиралась.

Она склонилась над Гибсоном. Тот спал так крепко, что девушка чувствовала ритм его дыхания. Когда она подняла с книги его руку, тяжелую, как у трупа, но куда мягче и теплее, веки у молодого врача даже не дрогнули. Другая рука дернулась, словно этот консерватор не желал даже во сне разрешить женщине столь неподобающее чтение. Нора высвободила книгу и попятилась, перешагнув через истории болезней, которые Гибсон оставил разбросанными по полу.

Похоже, он начал перенимать некоторые привычки доктора Крофта, и Нора не смогла сдержать легкой улыбки. В конце концов, хаос дома номер сорок три по Грейт-Куин-стрит восторжествует над педантичностью доктора Гибсона. По правде говоря, ее поразило, что он вообще пытался читать. Вероятно, надеялся поднабраться опыта. Нора свернулась калачиком в своем любимом кресле, радуясь уже тому, что доктор Гибсон и его не присвоил. Кресло было потертое, мягкое. Иногда в его объятиях Норе чудился запах сладковатого табака, хотя доктор Крофт никогда не курил, уверяя, что у него на эту забаву нет времени.

Нора раскрыла обложку и накинула на плечи потрепанную шаль. Книга была прекрасно издана, цветные иллюстрации перемежались листами тонкой рисовой бумаги, хрупкость и хрусткость которой нравились девушке с детства.

Она просмотрела список иллюстраций и оглавление, затем решила читать основательно и начать с первой главы, как бы ни хотелось перескочить к середине. На половине второй главы девушка вдруг почувствовала чужое присутствие и невольно глянула на дверь. Никого. Она перевела взгляд на диван и обнаружила, что Гибсон уже проснулся и разглядывает ее.

Нора сглотнула. Может, оставаться с ним наедине и впрямь несколько неприлично. Как-то неуютно сидеть здесь под его изучающим взглядом.

– Хотите получить книгу обратно? – поинтересовалась она. В обычном случае Нора ни за что не уступила бы, но сейчас ей было не по себе.

– Вы помните, как болели холерой? – спросил Гибсон.

У Норы по непонятной причине вдруг задрожали пальцы.

– Ведь это вы тот ребенок, о котором писал Хорас, не так ли? Тот, кого он называл Э. Б.

Ее взгляд метнулся к историям болезней, разбросанным рядом с диваном, и она поняла, откуда у стажера такие мысли.

– Да, – пришлось ответить ей. Но почему простое признание снова заставляет сглатывать горечь стыда? Теперь Гибсону известна правда: Нора против воли застряла в этом доме, как шаль, забытая в железнодорожной камере хранения.

– Доктор Крофт оставил вас у себя, потому что все ваши родные умерли?

Нора кивнула.

– Думаю, с его стороны это была скорее рассеянность. Когда я выздоровела, он…

– Забыл про вас. – Доктор Гибсон мрачно покачал головой. – Неудивительно, что вашим воспитанием пренебрегали.

– Меня отправили в школу и дали все необходимое. Какое уж тут пренебрежение. И миссис Фиппс меня полюбила, как я довольно быстро поняла.

Дэниел сощурился и заерзал на подушках, отчего Нора заговорила резче, чем собиралась:

– Вы меня порицаете.

– Лишь ваше воспитание.

– Разве это не одно и то же?

– Я просто думаю, что вам должны были обеспечить более… – Дэниел запнулся, – приличную жизнь.

Нора рассмеялась.

– Да уж, именно в этом мне было отказано. Впрочем, я привыкла. Мне было бы неловко с людьми вроде вас.

– Так вам неуютно со мной?

Под его пронзительным взглядом у Норы недостало храбрости отрицать очевидное.

– Да. – Воздух словно сгустился, и она заговорила снова: – Мне было бы легче, если бы мое существование поменьше вас ужасало. Попробуете?

– Но я действительно поражен. – Доктор Гибсон сел очень прямо, лицо посерьезнело, губы решительно сжались. – Доктор Крофт в нарушение закона позволяет вам заниматься врачебной практикой, и теперь я соучастник. А вы оба ведете себя так, как будто ничего особенного тут нет.

Слова неуклюже наступали на Нору, словно корова с опущенными рогами, медленно, но угрожающе. Девушка крепче прижала к себе Лангенбека.

– Да все произошло само собой. Мне нравится выхаживать больных. А вы, кстати, вовсе не обязаны здесь оставаться.

– Так ведь уходом за пациентами, как я понимаю, дело совсем не ограничивается, мисс Биди. – Гибсон блеснул темными глазами, ясными и сосредоточенными.

Нора протяжно вдохнула и медленно выпустила воздух сквозь зубы.

– Я не могу забыть то, что знаю. Неужели мне надо позволять людям страдать только для того, чтобы доказать собственную невиновность?

Дэниел сцепил пальцы домиком, прищурившись в раздумье, от которого по лбу у него разбежались морщинки.

– Я не знаю ответа на этот вопрос.

Его честность причинила Норе острую боль. Девушка неосознанно дотронулась до занывшего вдруг виска.

– Но вы же не выдадите нас? – На самом деле значение имело только это.

– Боюсь, что-то все-таки случится, хотя виноват в этом буду не я. Храни нас Господь.

Дэниел еще раз оглядел ее, и Нора поняла, что он видит перед собой всего лишь измученную тяжелой болезнью сироту, которую подобрали и принесли в дом. Она покраснела и опустила голову к книге.

Гибсон встал с дивана.

– Если вы намерены читать дальше, вам нужно больше света, – заметил он.

– Схожу за свечой. – Девушка отложила книгу.

– Не нужно. Пусть санитар принесет.

Когда свечу принесли, доктор Гибсон молча поставил ее на стол рядом с Норой. Девушка подняла бровь, но он лишь коротко кивнул и ушел.

Прежде чем вернуться к тезисам доктора Лангенбека, Нора долго смотрела на пламя.

* * *

Сайлас Викери, обводя взглядом склонивших головы врачей, неожиданно зацепился за Дэниела, сидевшего прямо. Глаза у преподавателя тут же стали пронзительно-колючими, и Гибсон, глянув на остальных и увидев, как все яростно строчат карандашами, понял, что изобличен. Его-то руки с тетрадью и карандашом неподвижно лежали на коленях. От случая к случаю Дэниел черкал всякую бессмыслицу, надеясь не нарваться на едкое замечание Викери.

Наступила долгая пауза, карандаши перестали скрипеть, все замерли.

– Как я и говорил, – продолжил лектор, и Дэниел выдохнул с облегчением, – первоначальный отек уменьшился после того, как жидкость откачали, но за ним последовал вторичный отек, пропитывающий мышцу, от которого не избавиться путем простого прокола. Такой исход неизбежен, если у больного слабая конституция. Больному делали кровопускание и держали на диете из разбавленного вина и вареной овсянки.

– Чуть не попался, – прошептал Гарри Тримбл и, толкнув Гибсона под локоть, поспешно застрочил карандашом по странице. – С этим преподом ухо нужно держать востро.

Дэниел ответил торопливой улыбкой, не желая даже открывать рот. Викери легко распознавал пренебрежение в любом человеке, а особенно в тех, кто был связан с Хорасом Крофтом. Викери проводил утренние занятия с обходом каждую пятницу, и они быстро стали для Дэниела пыткой.

Всякий раз, когда Крофт публиковал статью, Викери очередную лекцию посвящал очернительству противника. Этим утром в больнице воняло сильнее обычного, и Дэниел все чаще подносил к лицу надушенный носовой платок. Он долго терпел неумолчное бормотание Викери насчет безграмотной теории, будто отеки усиливаются ввиду избытка жидкости и требуют кровопускания, но все-таки не сдержался.

– На прошлой неделе доктор Крофт опубликовал статью, где указал, что пациентам, которым постоянно делают кровопускание, а пить не дают, становится хуже, а не лучше.

Викери так сильно сжал губы, что его толстые щеки задрожали – зловещий знак. Дэниел, вероятно, только что заработал несколько дней общения с оспенными больными, которым требовалось обрабатывать гнойные пустулы.

– Есть люди, – начал Викери тихим голосом, отходя от кровати пациента, и зашагал к центру палаты, отчего врачам пришлось поспешить за ним, – которые считают, будто их догадки и тщеславные фантазии стоят суммы знаний, приобретенных в медицине за века. Из всех утопистов эти опаснее прочих, ибо никогда не пойдут работать в больницу: они неспособны научиться смирению, коего им весьма не хватает.

– Ты слышал, Гибсон? Оказывается, ты опасен, – прошептал Гарри.

Дэниел покачал головой, наблюдая, как Викери ведет группу врачей к другому пациенту в конце палаты.

– Как думаешь, нам следует идти за ними? – спросил Гарри.

– Если я отстану, Викери сочтет это неподчинением и добьется моего увольнения.

– Ну, тогда двигай. – И Гарри кивнул в угол, где приверженцы Викери снова деловито что-то записывали. – Ты же не хочешь пропустить очередную блестящую цитату из Гиппократа. И не забудь ее записать.