Музыкальная карьера Габриэль закончилась после встречи с Франсисом Пикабиа. Похоже на описание несчастного случая. Но, возможно, все не так однозначно. Габриэль – само воплощение свободы, и она вольна распоряжаться ею как угодно. Вплоть до принесения себя в жертву, почему бы и нет. Каким бы неожиданным ни было это порабощение, оно, кажется, случилось добровольно. Габриэль создана, чтобы порождать и отстаивать идеи. Для этого она использует мужчин. Хотя ее замыслы и превышают их способности.

Вернемся к 1908 году. Габриэль повстречалась с Франсисом Пикабиа дома у матери, в Версале. Еще раз обратимся к событиям той осени: Габриэль и Франсис познакомились, провели вместе бессонную ночь и даже забыли поцеловаться. Пикабиа пошел устраивать пир для Габриэль. Но, пока его нет, она собирается сбежать. Ночь прошла, алкоголь и сентиментальность выветрились. Через несколько часов поезд увезет ее в Германию. Пора покидать эту мастерскую, притаившуюся где-то за монмартрским кладбищем.

В спешке Габриэль находит какую-то бумажку и карандашный грифель, набрасывает прощальную записку, но колеблется. И тут появляется Франсис. Габриэль поймана при попытке к бегству: стоя в плаще, застегнутом на все пуговицы, она застывает перед этим мужчиной с по-детски нежной кожей. Несмотря на бессонную ночь, он как будто помолодел, словно жаркие ночные дискуссии омыли, освежили художника. В его лихорадочно горящем взгляде читается удивление: «Как, неужели вы уходите?» Это безумие – еще вчера они были незнакомы, а сегодня он уверен, что его судьба зависит от этой миниатюрной женщины с неприметными чертами лица.

Габриэль чувствует, как по ее телу пробегает холодок; она знает, что не выдержит этого взгляда, что жребий брошен, что ей надо было уходить, не теряя времени, ночь была слишком хороша, их уста, не смыкаясь, говорили слишком увлеченно… Теперь она уже никуда не уйдет.

Пикабиа начинает:

– Вы должны понять: живопись стала для меня бессмысленной работой! Я пишу, чтобы пить, а пью, чтобы забыть об этом! Все это ужасает меня. Если вы сегодня вернетесь в Берлин, я прекращу писать. И вы будете в этом виноваты. Вы нужны мне. Сам я понимаю лишь, где нахожусь, но не знаю, куда направляюсь. Вы не можете уехать. Вы единственный человек, который может мне помочь.

И женщина, не подвластная никому и ничему, принимает решение остаться. Ей понадобилась всего секунда. Теперь ею овладевает холодная энергия. Она свободна, а общество нет. Нужно соблюдать приличия. В 1908 году девушка не может жить у незнакомого мужчины, так что она постучится в дверь брата и заговорит ему зубы. Может ли он приютить ее на пару дней – чтобы ей уладить кое-какие дела до отъезда в Германию? Жан, на радостях, что сестра наконец проявила к нему какой-то интерес, поддается на любую ложь – да и врет она складно, не подкопаешься.

Но проходят дни, а Франсис больше не появляется. Он слезно умолял ее остаться во Франции, а сам исчез. Упорхнул. Габриэль потрясена. Ошарашена. Когда она как бы невзначай спрашивает Жана, нет ли новостей от его странного друга, брат отвечает, что нет – они уже давненько не виделись. Габриэль в бешенстве. Не может же она опуститься до того, чтобы как последняя обманутая мегера рыскать по кабакам в поисках мужчины, который ей никто. Жан, со своей стороны, тоже ищет встречи с Пикабиа, чтобы предложить ему поехать на несколько дней в Бретань и пройти по «маршруту художников». Но Франсис – птица редкая и неуловимая. Жан заглядывает к нему в мастерскую, предполагая, что тот закрылся там и пишет. Но там никого.

Габриэль закипает от ярости. В Берлине начались занятия, оркестр, наверное, уже ищет ей замену, а она застряла в Париже в ожидании этого самовлюбленного испанца. Он разозлил ее, уязвил ее гордость. Девушка укладывает чемодан и собирается сесть в поезд, на который так не хотел отпускать ее этот тип. Как можно скорее. Багаж готов. Вперед, на вокзал.

Но в это время с улицы доносится чудовищный гудок. Брат и сестра бегут к окну.

Дебошир за рулем крикливого автомобиля размахивает шляпой, будто у него в руках знамя победы. Этакой Никой Самофракийской предстал Франсис Пикабиа, спохватившийся, как обычно, в самый последний момент, когда ситуация была уже in extremis[9]. Он размахивает бутылкой шампанского и вещами для поездки: шубами, пледами и перчатками для всех троих. А еще по такому случаю он купил новую машину. Великолепную – он ее обожает.

Молодые люди принимаются уговаривать Габриэль поехать с ними. Ведь осенняя Бретань бесподобна, красивее места в мире не найти. Габриэль на распутье. Если она сядет в эту машину, ее жизнь покатится в неизвестном направлении. Если не сядет, то вернется на свою музыкальную стезю. Выбирать нужно с умом – уловить, куда зовет тебя судьба. Но у Габриэль всего лишь секунда на ставки. Ей остается только наблюдать, как ее руки машинально берут пальто, шляпу и чемодан. Трудно сопротивляться, когда кто-то хочет тебя так сильно. Немыслимо, если этот кто-то – Франсис Пикабиа.

Отъезд в Бретань проходит радостно, мотор весело урчит по дороге на запад. Ни карты, ни плана, ни проводника – они едут наугад, не зная, куда и зачем. Сидя с компасом в руке, словно штурман, между этих двух мальчишек, Габриэль забывает всякую сдержанность и смеется от души. Это приключение на троих раззадоривает ее. Девушка закрывает глаза и вдруг видит поезд, на который она не попала: этот поезд в Берлин, удаляясь, уносит с собой частичку нее самой, образ сочинительницы музыки, которой она могла бы стать – и которой, быть может, уже не станет.

Габриэль замечает, что Пикабиа смотрит на нее. Мало-помалу они начинают обмениваться многозначительными взглядами, их руки соприкасаются, и, помогая девушке выйти из машины, художник сжимает ее талию сильнее, чем следовало бы.

Перед ними открываются прекрасные пейзажи, от которых захватывает дух. Время от времени друзья останавливаются, чтобы спросить дорогу, – язык бретонцев напоминает плеск моря о камни. В начале сентября местные совершают паломничество к базилике Нотр-Дам-дю-Фольгоэ. Брат с сестрой и влюбленный художник встречают по дороге толпу, которая туда направляется. Чтобы примкнуть к этому шествию, люди стекаются со всей Бретани: пешком, верхом или на повозках. Большую сверкающую машину окружает кучка любопытных детей, изо всех сил трезвонящих в сотни колокольчиков. Паломники советуют путешественникам отложить поездку в Лорьян и отправиться в Фольгоэ: неважно, что это совсем в другом направлении, зато им, возможно, позволят прикоснуться к святыням и попросить все, что нужно. Там можно купить нательные крестики и четки для своих домашних. Франсис решает, что это отличная идея: на ум приходит Севилья, где живут его кузены. По дороге в Финистер они запросто смогут переночевать в каком-нибудь сарае, где за пару подарков найдется уютное спальное место – в это время фермеры часто принимают постояльцев, а поскольку хозяевам принято дарить белых кур, нашей троице советуют проситься в дома, где по двору гуляют эти белоснежные птицы – верный признак гостеприимства. Бретонские женщины красивы, их белые высокие чепцы гармонируют с черными платьями и разноцветными хоругвями, праздничные наряды им очень идут, подчеркивают их круглые кукольные лица и большие голубые глаза. Франсис, Габриэль и Жан встречают повозки с собачьими упряжками, кружевниц, цыганку, которая за пару золотых рассказывает им страшные истории, процессию мастериц, шьющих хлопковые чепчики, тряпичниц, жен моряков и кучеров, встречают запеленутых младенцев в тележках, женщин, несущих на голове тяжелые корзинки с ракушками. В этой разношерстной деревенской толпе наши три разбойника в шляпах и очках, сидя в роскошном автомобиле, кажутся инопланетянами или гостями из будущего. Но праздник продлится недолго. Счастливое единение спонтанного трио лопнуло, когда Жан наконец заподозрил, что Франсис ухаживает за его сестрой. Последний немного перешел границу, один чересчур откровенный взгляд – и воздух зазвенел от напряжения. Жан понимает, что вся эта эпопея была задумана и исполнена Франсисом, чтобы обольстить Габриэль. Сам он здесь всего лишь предлог, поручитель. Неужели они держат его за идиота? В биографии Франсиса Пикабиа Мария Луиза Боррас напишет: Жан изображает оскорбленного брата – как будто его ярость была напускной, словно за ней пряталось нечто другое. Может, он ревнует? Злится, что у него отняли друга? Что сестра вытесняет его из отношений, в которые он вложил столько сил? Или, зная о разгульной жизни Франсиса Пикабиа, искренне хочет защитить сестру от этого ловеласа? Как бы то ни было, начавшись как праздничное и беззаботное приключение, поездка омрачается досадой. Жан требует, чтобы сестра вернулась в Версаль, и угрожает испортить Франсису репутацию.

Пикабиа не желает доводить дело до стычки с другом. Без дальнейшего промедления он высаживает Жана прямо посреди Бретани, бросив его в центре толпы паломников, женщин в бигуденах[10], волынщиков и хористов. И без малейших угрызений совести мчится дальше, как будто спасая свою шкуру. Он сбегает. И похищает Габриэль, направляясь в Кассис. Франсис понимает, что, сидя в такой потрясающей игрушке – его гоночной машине, эта женщина сменит гнев на милость и в итоге уступит ему. Автомобиль – ускоритель частиц, любовь зарождается в нем на фоне постоянной опасности. Та безумная скорость связала меня с этой женщиной гораздо сильнее, чем могли бы сделать совместно прожитые годы, нас притянуло друг к другу из-за большого риска, на который мы пошли вместе, – напишет он в «Караван-сарае»[11].

Чтобы доехать до юга Франции на машине, тогда требовалось два дня. Франсис добирается за 20 часов. Сумасшедший. Габриэль опьянена: напрасно она изображает недотрогу, старается не терять голову – Пикабиа уже принадлежит ей. Она бросила брата, даже не обернувшись, разгоряченная близостью мотора и водителя. Впервые она проводит так много времени наедине с мужчиной, и сердце ее колотится, как у разбойника во время конной погони.

О чем говорить? С чего начать? Несмотря на сильный шум двигателя, Пикабиа не умолкает ни на секунду. Он рисуется, объясняется, рассказывает, кто он такой и почему он такой. Габриэль должна все о нем знать, все понимать. Он хочет поведать ей обо всем, что происходило до их знакомства, о важных моментах своей жизни, своего детства. Пикабиа хочет доверить ей все, выдать все, чтобы полностью оказаться в ее власти, чтобы она одна по-настоящему знала и понимала его.

Он начинает с азов, с дня своего рождения – 22 января 1879 года. Его дед и отец родились на Кубе. Но не он. Франсис родился в Париже. Он всего лишь француз и потому чувствует себя исключенным из наследственной линии – особенно учитывая, что отец так и не заговорит с ним по-испански. Франсис носит в себе отпечаток разлома мужской ветви их семейного древа. На самом деле Пикабиа – испанцы, высланные на Кубу в семнадцатом веке. Там они сделали состояние.

Франсис обожает называться кубинцем, сыном далеких и загадочных земель на другом конце света. Он никогда не бывал на Кубе, но, хвастаясь перед Габриэль, рассказывает, что экзотическая кровь, текущая в его венах, разительно отличает его от других:

– Чего же вы хотите от кубинцев… Жители этой страны красят свои дома в розовый, голубой и бледно-зеленый… Я, к сожалению, не живу на Кубе, но со своими идеями обращаюсь так же, как кубинцы со стенами. Я крашу черные идеи в голубой – и это прекрасно.

Панчо, отец Франсиса Пикабиа, – человек странный, не от мира сего, он совсем не похож на других мужчин своего поколения. Его рост – метр восемьдесят, очень высокий по меркам не только девятнадцатого века, но и собственной семьи – даже его сын будет ниже. Пикабиа-старший худощав и одевается как денди. Отчасти светский человек, отчасти дипломат, официально он служит в кубинском посольстве в Париже, но больше любит оставаться дома, выкуривать по три пачки сигарет за день и поменьше суетиться. Его любимым занятием было убивать мух совочком и отдавать их на растерзание муравьям. Странный это был отец, своеобразный.

Мать Франсиса – олицетворение всего самого «французского». Она родом из такой же богатой семьи, как и ее муж. Живут они на улице Пети-Шам, в доме 82.

Пикабиа рисует словесные портреты членов этой французской семьи с множеством забавных деталей. Он изображает визгливый голос бабушки по маминой линии, которую не выносит:

– Мари, сколько яиц вы положили во вчерашний омлет?

– Двенадцать, мадам.

– А я сейчас проверю. Принесите мне скорлупу! Я все пересчитаю!

Франсис не любит этих экономных богачей, готовых рыться в мусоре, чтобы проверить, не утаила ли кухарка яйца. Он считает, что деньги созданы для того, чтобы их тратить без счета, пропивать, проедать, спускать на бурные наслаждения, да просто бросать на ветер.

Его мать зовут Мари-Сесиль Даван, она такая же кроткая и чудаковатая, как ее муж. Родители Франсиса поженились по любви, их странности чудесно подошли друг другу. Франсис – их единственный сын, и мама опекает его слишком сильно. Мари-Сесиль советуют держать дистанцию, поменьше тревожиться о своем маленьком наследнике, не баловать его, а то из нежного цветка может вырасти тот еще фрукт. При этом у Мари-Сесиль хрупкое здоровье – слабые легкие. Когда состояние матери ухудшается, ее просят еще больше отдалиться от сына, ведь он становится капризным. Он требует внимания, подарков. Чем больше ребенка балуют, тем больше он грустит. Франсис протестует против мира взрослых, полностью отлучившего его от матери.

Однажды отец дарит ему фантастическую игрушку: маленький экипаж, запряженный двумя лошадьми. Без всякого повода. Франсису семь лет, он вместе с семьей на пару дней уезжает в их загородный дом в Сен-Клу. Из окна своей спальни он смотрит на огромную игрушку, которую отец поставил в саду: эта детская упряжка кажется ему гоночным автомобилем, предметом его мальчишеских мечтаний. Франсис спокойно отводит взгляд от окна и поворачивается к двум полным швейцаркам в белых фартуках, которые за ним присматривают. Он вдруг понимает, почему в саду чудесным образом возникла эта игрушка. И просто говорит им: «Моя мама умерла».

Она действительно умерла от туберкулеза легких 21 сентября 1886 года. Франсис больше ничего про это не скажет. Эта новость оглушает его, и, остолбенев от горя, он молча спускается в сад, чтобы потрогать свой подарок, эту манящую, новенькую, сверкающую повозку. Маленький Франсис озадачен: получается, что по логике взрослых игрушка может заменить ему мать. Что ж, допустим. Всю свою жизнь Франсис будет коллекционировать машины – всего их наберется 142 штуки. А еще – женщин. Но тут уже сложнее назвать точное количество.

– С тех пор я был одинок, – объясняет он Габриэль.

Его отношения с отцом становятся все сложнее. Габриэль напишет про это так: Ребенок замыкается в себе, над ним довлеют скука и одиночество. Он оживает лишь в тот день, когда отец везет его на нормандский пляж: там он открывает для себя океан и свободу, учится бегать и плавать.

От матери Франсису остается всего лишь одно изображение, красивый овальный портрет, запечатлевший черты молодой хрупкой женщины. Всю свою жизнь Франсис будет хранить эту картину как единственную реликвию. Мальчик находит спасение в живописи – только благодаря ей он может прикоснуться к лицу матери собственными руками: он ищет ее во всех женщинах, портреты которых пишет, во всех губах, которые целует.

– Отсутствие женщины в принципе действует на нервы, а уж особо пристрастившихся постель без женщины может лишить сна! – говорит он Габриэль.

В защиту Франсиса, он предельно ясен для тех, кто умеет слушать. Так что Габриэль предупреждена. Возможно, ей и не требовалась такая откровенность. Она и так чувствует, что Франсис из тех мужчин, от которых не следует ждать физической верности.

После смерти Мари-Сесиль за воспитание маленького Франсиса берутся его отец, дед и дядя. Пикабиа прозовет их семейку «четверо без женщин» – а потом в его личной жизни будет, образно говоря, «четыре сотни женщин». Он становится одержим идеей двойников: С тех пор как отец подарил ему великолепную повозку с упряжкой лошадей после смерти матери, он боится потерять свои игрушки и требует их в двойном экземпляре, – тема двойничества будет сопровождать Франсиса всю жизнь и отразится в его творчестве.

Все знают, что после смерти матери он с головой погрузился в рисование. Но уточним: рисует он при этом блестяще.

Его дядя Морис работает в библиотеке Святой Женевьевы и увлекается живописью. В его гостиной висят картины скромных, но известных художников: Фердинана Руабе, Феликса Зима.

– Я копировал их и вешал вместо оригиналов. А потом продавал эти картины, чтобы купить марки в свою коллекцию, – рассказывает Франсис. – Мне было двенадцать или тринадцать лет. А взрослые ни о чем даже не догадывались.

На следующий год Франсис заявил, что хочет поступить в Национальную школу декоративных искусств, но отец поначалу отказал ему: он сомневался. И даже не доверял. Чтобы проверить, есть ли у сына талант, он пошел на хитрость.

– Мне пятнадцать лет. Отец представляет на суд Салону французских художников одну из моих картин. Он отправляет ее под вымышленным именем, с вымышленной датой рождения, чтобы узнать, примут ли ее на выставку. Мало того что ее приняли, – ее отметили. Так что отец разрешил мне двигаться в этом направлении.

Картину Франсиса оценили эксперты. Сначала его взяли в школу Лувра, а потом, с согласия отца, наконец и в школу искусств. Все благодаря Салону. Франсис знакомится с Жоржем Браком и, что еще важнее, с Мари Лорансен. А также регулярно посещает занятия в частной школе Фернана Кормона: там он учится академической живописи, осваивает жанры пейзажа, портрета, исторических сцен… В девятнадцать лет Франсис открывает для себя живопись импрессиониста Альфреда Сислея. Он потрясен. И тут же направляет свой невероятный дар на подражание обретенному идолу. В 1899 году картины двадцатилетнего Франсиса выставляют на Салоне французских художников, и за ним закрепляется слава юного импрессиониста.

Он начинает продавать свои картины, и продаются они хорошо, чрезвычайно хорошо. Но деньги утекают как вода сквозь пальцы. Франсис все растрачивает на пустяки – новые костюмы, модные рестораны, ночные клубы. Его всегда окружает какая-нибудь безумная компания. На рассвете он приглашает всех к себе домой, ведь если в его объятьях не оказалось какой-нибудь женщины, он может заснуть лишь под шум веселья.

В 1900 году умирает его бабка Даван, злыдня, любившая пересчитывать яичную скорлупу. Она оставляет Франсису кругленькую сумму, благодаря которой он сначала покупает себе первый болид, а потом покидает родительский дом. Он хочет жить один – с таким состоянием можно ни от кого не зависеть и ни перед кем не отчитываться. Он позволяет себе даже такую роскошь, как аренда просторной мастерской на «Вилле искусств», там, где раньше творили его кумиры – Гоген и Сезанн. Просто мания величия.

У Франсиса бывают моменты душевного подъема, когда он с головой погружается в рисование, ни днем ни ночью не покидая мастерской. Он объезжает деревни и села, наслаждаясь выбранной им жизнью художника. Но эти светлые периоды чередуются с приступами черной меланхолии, когда, вместо того чтобы писать, он пьет, сторонится мастерской и пропадает в ночных кабаках, становясь циничным, а иногда и болезненно жестоким.

В 1903 году восемь его импрессионистских полотен попадают на выставку «Общества независимых художников». Пикабиа становится всеобщим любимцем. Критика отмечает неподражаемую живость его картин.

В 1905 году Франсис проводит свою первую персональную выставку. Его даже сравнивают с Сислеем, его кумиром. Вот он, юный гений, удивительно мастеровитый для своих лет. Все хотят разделить с ним постель или ужин. Пикабиа живет на полную катушку.

В 1906-м он устраивает персональную выставку в собственной мастерской – неслыханное дело: позволить себе выставку можно не раньше сорока, и то если прославишься. Понятно, что Габриэль задела Франсиса за живое, притворившись, будто не знает его, – ведь о нем «говорили все».

Всю дорогу до Кассиса Франсис не умолкал ни на минуту. Он вывалил на Габриэль всю свою жизнь.

• • •

– Когда я пытаюсь представить Пикабиа ребенком, у меня за него сердце болит. Слишком рано повзрослевший, такой грустный, такой одинокий. Но когда представляю себе Габриэль, я переживаю за нее еще больше: мне кажется, что для своего возраста она была слишком сильной. Несокрушимая материя. Из-за того что мы оживляем их в этом тексте, у меня возникает ощущение, что они мне принадлежат, что они мои дети. Я должна взять за них ответственность и понять их. Должна полюбить их. А что насчет тебя? Ты их любишь?

– Не знаю. Я никогда не думала о них в таком ключе. С тех пор как мы начали писать эту книгу, я скорее задаюсь вопросом: могли бы они полюбить меня? И, поскольку не знаю ответа, предпочитаю думать, что да. Иногда я поступаю определенным образом, представляя, что им бы это понравилось. Как будто умершие за мной следят. И на самом деле чувствую на себе их пристальный взгляд всю жизнь, еще с самого детства.