Габриэль окончила училище в двадцать пять лет. В 1906 году она прибывает в Берлин с пятьюдесятью марками (месячная зарплата работника среднего класса) в кармане и рекомендательными письмами от своего преподавателя.

Оказавшись одна в незнакомом городе, Габриэль ни капельки не боится. Наоборот, у нее начинается новая, свободная жизнь, которой она так желала. Здесь ей все нравится, все интересно, ведь для молодой француженки Берлин – необычайно современный город. Электричество, дорогие автомобили с мощными моторами, трамвайные рельсы, рассекающие городские улицы, электропоезда, маленькие бело-шоколадные омнибусы – все это вызывает ощущение принадлежности к новой эпохе, которая возникает прямо на твоих глазах. Сила воображения в таком огромном городе потрясающая, даже слишком, – напишет драматург Жан Жироду, который жил в Берлине в это же время.

Берлин сверкает, как глаза сумасшедшего. Новые кварталы вырастают словно из-под земли. Всюду сооружают, строят, возводят прочные, солидные здания. По сравнению с немецкой столицей, пишет путешественник Шарль Уард, Париж – конюшня, Лондон – клоака, а Нью-Йорк – свинарник. В Берлине воздух чище, чем в Париже, как будто деревья лучше приспособились к появлению автомобилей и выхлопных газов.

Габриэль нравится подмечать детали – ведь именно в них кроется экзотика. Здесь все по-другому: упаковки печенья, манера здороваться, готический шрифт, приторный вкус десертов, покрытых тошнотворным масляным кремом, мундиры конной полиции, большие магазины, в которых царят тишина и порядок, жестяные коробочки для сигар – их мужчины ради соблюдения чистоты в помещении должны оставлять при входе в магазин, при этом не отказывая себе в удовольствии забрать свою сигару на выходе.

В первые дни Габриэль с присущей ей дерзостью и легкостью погружается в жизнь наиболее оживленных мест Берлина. Самым многолюдным оказывается бульвар Унтер-ден-Линден, местные Елисейские Поля, усаженные каштанами и липами. Это квартал роскошных отелей: «Бристоль», «Савой», «Ройял», «Метрополь». Здесь находятся и шикарные конторы немецких судоходных компаний. В их витринах развешены карты, на которых отмечены суда в разных точках Мирового океана. Габриэль задерживается тут дольше остальных прохожих. Это туристическое место, здесь слышна иностранная речь, особенно часто – русская и американская. Сев на террасе кондитерской «Кранцлер», Габриэль заказывает горячий шоколад со взбитыми сливками и baumkuchen – толстый пирог в форме спила дерева. В магазинах она рассматривает местные блюда с некоторой опаской: здесь продаются вареная картошка, разного вида капуста, черная редька, морковь с гарцским сыром, бутерброды с намазками, черный хлеб с копченой рыбой, маковый пирог или сладкий пивной суп, в котором плавают макароны. Все это подается с национальным напитком Rote Ente – смесью игристого и красного вин.

Берлин – город, словно созданный для молодежи, особенно для молодых музыкантов. Габриэль начинает искать работу сразу по приезде: ей ведь надо платить за стол и кров. Она без труда находит место в камерном или, скорее, кабацком оркестре. Музыка слышится отовсюду, это часть повседневной жизни берлинцев любых сословий.

Габриэль открывает для себя и оборотную сторону суток. Такая послушная, скромная и одинокая в Париже, теперь она входит во вкус, наслаждается мгновениями и часами, утекающими в ночь. Она учится пить, познает радости опьянения и мимолетных встреч, погружается в ночную пустоту, где так много других полуночников. У нее больше нет надзирателя – в школе Канторум вечерами после концертов за девушками наблюдал Венсан д’Энди, в Берлине же она наконец предоставлена самой себе.

К семи часам вечера, когда подступает ночь чернее и беспощаднее парижской, в городе оживляются многочисленные заведения, типично немецкие трактиры со средневековым антуражем. В каждом из них есть маленькая сцена в глубине зала и камерный оркестр, везде курят трубки или сигареты, играют в карты, например в скат, а если в кабаке есть задний двор – в kegelspiel[8], пьют пиво и едят «маленькие закуски», на самом деле совсем не маленькие.

За несколько дней Габриэль понимает иерархию и правила рассадки в этих заведениях. Лучшие столы отдают постоянным клиентам, тем, кто каждый день приходит пропивать все до последней марки. Эти старожилы всегда прибывают первыми и уходят последними, прямо перед отбоем – когда наступает Polizeistunde, комендантский час.

Если такой стол вдруг пустует – значит, тот, кто за ним сидел, отошел в мир иной. Его фарфоровую трубку, накрытую траурным платком, кладут напротив опустевшего стула и молча пьют, поминая усопшего. Никто не смеется. Но на следующий день собрание вновь обретает радость жизни и спорит о том, кому перейдет освободившееся почетное место.

Берлинской ночью Габриэль выглядит хрупкой и уязвимой. Крепкая и уверенная в себе, она никогда не кружила голову парижанам. Но в Германии за ней тянется пьянящий аромат Франции. Cреди здешних внушительных мужских фигур она чувствует себя более женственной, чем в Париже, ведь в Берлине все кажется больше: тела – крупней, улицы – просторней, даже тарелки тут вмещают невообразимое количество еды.

Впервые Габриэль нравится чувствовать себя заметной, привлекательной и желанной. Однако у нее нет любовника. Ей не хочется ни с кем «гулять», и на все предложения она отвечает отказом. В Германии отношения между мужчинами и женщинами очень отличаются от того, что она видела в Париже: берлинцы не заигрывают друг с другом, в их разговорах меньше двусмысленности и лукавства. Местным нравятся даже ее простые платья, лишенные всякого кокетства. Здесь считается шиком носить французскую или английскую одежду, и восхищенные взгляды немцев придают Габриэль уверенности, сообщают о чем-то, чего она раньше не знала, – это новое, личное переживание, диалог между девушкой, которой она продолжает быть, и женщиной, которой она становится.

Оставшись наедине с этим непривычным ощущением собственной привлекательности, Габриэль чувствует, что ей и самой хочется говорить кому-то нежные слова. Как же ей не выделяться в стране, где все для нее ново? Хорошо быть незнакомкой в чужом городе, можно себя переосмыслить.

В Берлине Габриэль смягчается, становится непосредственнее. И сама удивляется этому, вдруг наткнувшись на свое отражение в зеркале: почему ее лицо выглядит так непривычно?

Потому что она улыбается.

Однажды вечером она узнает о смерти отца. Вернувшись домой, находит просунутое под дверь письмо, запечатанное черным сургучом. Она была не готова к такому удару. Габриэль не плачет. Она закрывается в своей комнате и спит несколько дней подряд. Она просто не может встать. И еще несколько недель изнемогает от усталости – тяжелой, словно мокрая одежда.

Небольшая компания французов, швейцарцев и немцев, с которыми дружит Габриэль, предлагает ей сходить на открытие выставки нового модного художника, о котором говорит весь Париж, хотя имя у него испанское, – некоего Франсиса Пикабиа.

На дворе 1906 год, будущие любовники еще не знакомы, и Габриэль впервые слышит это имя. В то время Пикабиа пишет импрессионистские пейзажи, не уступающие картинам великих мастеров: он подражает Сезанну и Сислею.

С того момента, как этот двадцатисемилетний молодой человек, снискавший поразительную славу среди экспатов, прибыл в Берлин, всюду только и разговоров, что о нем.

Слухи сумасшедшие.

Что он приехал в Берлин на собственном автомобиле.

Что это избалованный и гениальный ребенок.

Что его первая личная выставка имела грандиозный успех и теперь его слава растет как во Франции, так и за границей.

Что он гуляка и дебошир, любит алкоголь и драки, устраивает скандалы в парижском ресторане «У Максима», где опрокидывает столы.

Что он бросает деньги на ветер и все отдаст за пару часов веселья и ночь с красавицей.

Что старые импрессионисты завидуют ему, а Писсаро даже упоминает о нем в своих письмах.

Что в честь открытия выставки он устраивает большой праздник в знаменитой галерее Кассирера и это событие нельзя пропустить ни в коем случае.

– Пойдешь, Габриэль? – спрашивают у нее друзья.

– Ну уж нет. Меня тошнит от импрессионистов вместе с их устаревшей новизной, – отвечает она.

Габриэль и Франсис вполне могли бы встретиться на этой вечеринке в 1906 году. Но сиюминутные перепады настроения, какими бы незначительными они ни были, бесповоротно определяют ход развития событий. Возможно, в тот момент эти двое возненавидели бы друг друга и авторы этой книги никогда не появились бы на свет.

Благодаря рекомендательным письмам Венсана д’Энди Габриэль попадает на занятия к Ферруччо Бузони. Мало того что этот композитор считается вторым величайшим пианистом после Ференца Листа, он еще и преподает так, что его педагогический талант ценится ничуть не меньше музыкального. Бузони – теоретик искусства, и его рассуждения о музыке выльются в манифест 1907 года, опубликованный в Триесте: «Эскиз новой эстетики музыкального искусства» – вот чему он обучает музыкантов.

Под влиянием идей Бузони один из его учеников впоследствии изобретет электронную музыку – этот двадцатитрехлетний парень в 1907 году пополнил ряды постоянных слушателей лекций маэстро. В его взъерошенных волосах, безумном, горящем взгляде было что-то пугающее. Прибытию Эдгара Вареза в Берлин сопутствовала дурная слава: рассказывали, что его исключили из Консерватории за отказ явиться на экзамен по фугам. И за то, что он имел наглость бросить в лицо самому Камилю Сен-Сансу: «Не хочу быть таким же закоснелым, как вы».

Эдгар Варез покинул Консерваторию со скандалом и под руку со студенткой актерского отделения Сюзанной, на которой вскоре женился. Какое-то время молодые жили в Париже на улице Декарта, в маленькой квартирке, где их навещали друзья: Шарль Дюллен и Луи Жуве. Потом Варез поступил в школу Канторум. Не имея средств к существованию, он относился к тому типу студентов-музыкантов, которые живут «на что Бог пошлет». Как-то вечером после концерта его поймали при попытке обчистить билетную кассу. Однако Венсан д’Энди не выгнал его и даже помог устроиться библиотекарем. Не может же он так просто отпустить одаренного юношу, который в тринадцать лет написал свою первую оперу. Д’Энди впечатлен тем, с какой уверенностью Варез выходит к пюпитру перед остальными учениками, как сверкают его глаза, какой вызов читается в его взгляде. Д’Энди даже выхлопотал ему стипендию, чтобы его подопечный посещал лекции Бузони в Берлине. Варез с молодой женой поселяются в доме 61 на Нассауишештрассе. Им не на что жить, они не знают ни слова по-немецки. Чтобы не умереть от голода, Эдгар Варез нанимается переписчиком.

С первого же дня Варез выделяет Габриэль Бюффе среди остальных соучеников. У них много общего: оба французы, примерно одного возраста, оба учились в Париже в школе Канторум. Но главное – и тот, и другая в разладе с родителями. Подобно тому как Габриэль покинула Францию, чтобы уклониться от замужества, Эдгар Варез бежал от карьеры инженера, которую ему прочил отец.

Однако поначалу Габриэль не очень уютно рядом с этим парнем, который непременно хочет стать ее другом. Ее пугает слишком пристальный взгляд молодого человека. В нем было, как она скажет позднее, что-то не то, это одновременно отталкивало и притягивало ее. А еще Эдгар Варез – красавец. Но это ничего не меняет для бескомпромиcсной Габриэль. Ромен Роллан, познакомившись с ним двумя годами позднее, напишет, что он был высокий, с прекрасными черными волосами, светлыми глазами, умным и волевым лицом, что-то вроде молодого итальянского Бетховена, вышедшего из-под кисти Джорджоне.

Габриэль очаровала Эдгара. После занятий он ходит за ней по городу, подстерегает в разношерстной толпе берлинских студентов музыкальных училищ, таскается по кабакам, в которых она играет, приглашает ее на концерты филармонического оркестра. Через несколько недель Габриэль наконец принимает его дружбу: она находит в этом человеке достойного собеседника, ее потрясает, какой простор для мысли открывают идеи Бузони в его формирующемся сознании. У Бузони был дар погружать мое сознание в пучину пророческих фантазий, – скажет позже сам Эдгар Варез, будто повторяя ее мысли. Когда они выходят с занятий, их щеки горят, в висках пульсирует кровь, и они бросаются друг к другу, чтобы обсудить и повторить все жадно впитанные ими слова. Берлин как будто растворяется, город полностью исчезает из их поля зрения, остаются лишь мысли о создании новой музыки. Вслед за своим учителем они строят музыкальные утопии, изобретают невероятные инструменты, нащупывают новые темы – словно художник, пытающийся получить доныне не известные цвета. Мы хотели освободиться, избавиться от всей традиционной техники, от старой грамматики, старого синтаксиса, чтобы расчистить путь к так называемой чистой музыке, – напишет Габриэль Бюффе.

Они часами гуляют в парке Тиргартена, где на каждом шагу встречаются то кафе, то оркестры. Увидев эту парочку на аллее, украшенной величественными статуями, можно принять их за влюбленных. Но ничего подобного. Это два революционера, занятых переосмыслением художественных принципов. Они заменяют слово «музыка» на «упорядоченные звуки» и, вместо того чтобы называть себя музыкантами, предпочитают говорить, что работают с «ритмами», «частотами» и «интенсивностью звуковой волны». Их главная задача – найти инструменты для нового звучания, выйти за пределы семинотных гамм, которыми ограничено фортепиано.

Эдгар моложе Габриэль, ему всего двадцать три. Он видит в ней ориентир, маяк, освещающий путь в бурлящем творческом потоке. Вареза пока еще швыряет из стороны в сторону порывами внутренних бурь. Он нащупывает направление, набирает ход, а потом сжигает партитуры, начинает писать сразу несколько вещей, но ни одной не заканчивает. Эдгар мучительно вынашивает свои будущие произведения, но дружба с однокурсницей облегчает его участь. Чтобы творить, ему нужны поддержка и взгляд со стороны. Однажды он просит всех своих друзей-музыкантов – в том числе Габриэль – помочь ему закончить тему на две партии, которую он только что сочинил. Не сумев продвинуться дальше, он задумал то, что сейчас можно с уверенностью назвать одной из первых попыток применения алеаторики: он попросил каждого из нас поимпровизировать на его тему. Эксперимент в духе грядущего дадаизма. Результат был просто поразительный, – вспоминает Габриэль. – Но с тех берлинских времен никаких материалов не сохранилось.

Однажды в конце урока Бузони объявляет своим ученикам, что в Берлине проездом будет знаменитый Эжен Изаи. Этот двухметровый бельгиец, похожий на горного лесоруба, втиснутого в городской костюм, – величайший скрипач во всей Европе, а то и в мире. Эжен Изаи – живая легенда.

Раз уж знаменитый виртуоз в Берлине, Ферруччо Бузони любезно просит его провести встречу со своими студентами, устроить им что-то вроде неформального «мастер-класса». И Габриэль, и Варез, да и все остальные впечатлены знакомством с Изаи, который говорит им так: «Виртуозность без музыки не имеет смысла. Каждая нота, каждый звук должны жить, петь, выражать радость или боль. Будьте художниками, исполняя даже самые сложные пассажи: там ведь ноты тоже поют, просто очень быстро».

Он призывает студентов задавать ему вопросы. Но тем страшно показаться глупыми. Габриэль скромно молчит. Вдруг Эдгар Варез встает и спрашивает у Изаи, не согласится ли тот послушать одну из его композиций. Однокурсники потрясены. Изаи охотно соглашается при условии, что это будет в самое ближайшее время. Скрипачу нужно ехать на гастроли, и он может назначить встречу только на следующее утро. После лекции однокурсники спрашивают Вареза, что же он собирается представить виртуозу, но тот признается: это был блеф, у него ничего нет. Придется придумать что-то за ночь. Габриэль предлагает показать Изаи произведение, которое Эдгар начал совсем недавно. Это симфоническая поэма под названием «Бургундия» – он уже подобрал для нее несколько нот. Получилось интересно.

Эдгар Варез просит Габриэль помочь ему закончить поэму этой ночью. Оба тотчас садятся в один из больших, тяжелых черных вагонов второго класса, которые называются берлинами. Пункт назначения: Нассауишештрассе, дом 61.

До утра Эдгар и Габриэль работают над темой «Бургундии». Эту ночь Габриэль не забудет никогда: с ней не сравнится ни одна ночь любви. Ведь девушка впервые познала счастье, к которому будет стремиться всю жизнь, – счастье помогать, подталкивать, находить слова, чтобы запустить творческий процесс, счастье родовспоможения. Пока Эдгар волнуется, дуется, раздражается, Габриэль успокаивает, ободряет его, подкидывает идеи, хвалит, когда тот сомневается, поддерживает, когда он приступает к работе. Cпоры перетекают в обмен идеями, из противостояния рождаются прекрасные мысли. Иногда Эдгар, погорячившись, рявкает, что все ее замечания бесполезны, – тогда она угрожает уйти и бросить его одного. Но он прикладывает все силы, чтобы удержать Габриэль, ведь без нее он чувствует себя потерянным.

Всю ночь мы пытались отшлифовать эту тему – но лишь все портили. Тема, впрочем, была удивительной, это было новое слово в музыке, абсолютно другое звучание. Он никак не мог продвинуться дальше. Впал в какой-то ступор.

И на суд Изаи мы так ничего и не представили.

Следующие несколько дней Эдгар и Габриэль не разговаривают друг с другом. А вскоре начинаются каникулы. У Вареза получилось выйти из ступора и закончить свою симфоническую поэму «Бургундия»; он собирается представить ее вниманию французской публики. Габриэль же решает ненадолго отправиться к семье в Версаль и тоже что-нибудь написать. Ведь чтобы стать «акушеркой» для своего товарища, ей пришлось отложить свои композиторские занятия.

Эта пара недель, которую Габриэль планирует провести во Франции, положит конец ее музыкальной карьере – хоть она пока об этом не догадывается.