Европу охватывает испанский грипп. Газеты скрывают подробности, но слухи растут. Говорят, что пришла чума. Что люди, почернев, умирают за одну ночь, а потом их спешно хоронят. Новости поступают тревожные, речь идет о тысячах смертей. Ситуация в Лозанне ухудшается, и Пикабиа решает увезти обеих женщин и всех детей в Бекс. «В эти неспокойные времена необходимо держаться вместе!» – говорит он. Объединенная семья располагается в отеле «Де Салин». Странным образом они занимают три комнаты, причем Франсис уточняет: «Моя будет посередине».

Добродушная Жермена очень любит детей Пикабиа, особенно Жанин – самую младшую, она сажает ее к себе на плечи и устраивает бешеные скачки «верхом на лошадке». Габриэль же прикипает к Мишелю, сыну Жермены, тринадцатилетнему мальчишке, которого тянет в горы, – она берет его с собой на ежедневные прогулки и приобщает к альпинизму. Одиночка по натуре, она проникается симпатией к спокойному, но увлеченному юному товарищу.

В это же время Пикабиа получают письмо от Дюшана, который жалуется, что ему наскучила Америка. Все изменилось, развлечений стало меньше. Я немного поработал. Но ничего не доделал. Хочется снова играть с вами в шахматы.

Марсель уезжает в Буэнос-Айрес, не загадывая, когда вернется. Его гонит чувство глубокого отвращения, и он хочет полностью отрешиться от этой части света. Он собирается путешествовать минимум два года, а то и несколько лет, что вероятнее. Он мечтает укрыться в стране, где никто его не знает и не будет говорить с ним о живописи. Марсель просит своих друзей и семью уважать его желание уединиться и побыть в тишине. Но накануне своего отъезда в Аргентину совершает последний рывок перед затишьем и отправляет Франсису и Габи такое письмо:

Приезжайте ко мне сюда оба; если нам здесь наскучит, найдем какой-нибудь остров. Вся прелесть в том, что это далеко.

Габриэль ловит себя на том, что мечтает о Марселе, мечтает оказаться там, «далеко», в его экзотическом путешествии. Впервые ей хочется остаться с ним вдвоем наедине.

Или втроем наедине.

Конечно, она могла бы взять пример с Пикабиа и просто сорваться и уехать. Застигнуть Дюшана в Аргентине, ворваться сентиментальной химерой – как некогда Марсель на станции Андело.

Но что-то новое удерживает Габриэль рядом с мужем. Что-то мощное, опьяняющее и безумное. Это поэзия Франсиса. Пикабиа начал писать как сумасшедший. Ему необходимо читать свои стихи Габриэль. Она знает его как художника, но теперь ее ничуть не меньше привлекают его эксперименты с языком. Это поэт нового типа. Габи хватается за его поэзию, чувствуя острую потребность поделиться ею со всем миром – как делится живописью с самого дня их знакомства. Поэтическое искусство продолжает изобразительное: его слова будто сделаны из пластмассы. В названии сборника Пикабиа «Дочь, рожденная без матери» Габи видит определение машины, лейтмотива живописи Пикабиа и Дюшана в последние несколько лет. Освоение творческого потенциала предметов кажется ей революционным. Она принимает участие в издании и редактуре книжки, дает пояснения публике, пишет статьи в поддержку этого причудливого произведения, букета из рисунков и стихов, в которых хаотично переплетаются секс, сплин, наркотики, Швейцария, искусство и машины.

Габриэль не только вычитывает и перепечатывает стихи. Франсис просит вписывать в них ее собственные слова. На белоснежных страницах Пикабиа вновь становятся парой. По его просьбе я часто вставляла в его тексты слова своего изобретения.

«Дочь, рожденная без матери» дойдет до Цюриха и окажется в руках молодого румынского поэта по имени Тристан Тцара и других дадаистов. Среди них Жан Арп, Рихард Хюльзенбек, Хуго Балль, Марсель Янко, Эмми Хеннингс и Софи Тойбер. 21 августа Франсис получает письмо от Тцара, который сообщает, что издает журнал о современном искусстве и был бы рад посотрудничать. Франсис немедленно ему отвечает.

Начинается активный обмен письмами; Тцара отправляет Франсису журнал «Дада», Пикабиа показывает ему свой «391». Оба понимают, что говорят на одном языке.

Франсис пропускает мимо ушей все слова доктора Арба о том, что ему необходим покой, и погружается в совместную работу с Тристаном Тцара. Габриэль, живо интересуясь дадаистами, тоже вступает в переписку с этим увлеченным румынским юношей.

Все это ново и очень захватывающе.

Но Габи нужно срочно вернуться в Париж, чтобы навестить Гийома. Его друзья сообщили ей, что он болен, но не хотел ее беспокоить. Ей нужно поскорее снять тяжесть с сердца.

С Аполлинером и впрямь что-то не так. Он задыхается и выглядит бледнее, чем обычно. Но Габи успокаивается, когда он начинает говорить, оживляется и становится таким же, как прежде. Он расспрашивает о новостях и, выслушав рассказ о том, что происходит в Швейцарии, заклинает ее не оставлять Франсиса. Габи меняет тему разговора и задает другу кучу вопросов: как дела с последним сборником, есть ли планы и над чем он работает сейчас? Но Гийом хочет говорить лишь о ней. Он прерывает ее таким простым, но важным вопросом, задать который умеют только друзья: «Как ты на самом деле, Габриэль?»

Вопрос оглушил ее, будто внутри поднялась гигантская волна. Опешив, она вдруг понимает, что об этом ее давно никто не спрашивал. Она ведь такая сильная, неуязвимая. Габриэль сдается. Она срывает маску перед поэтом и разрушает сверхчеловеческие плотины, которые сдерживали всю ее злость, отчаяние и унижение – только изредка она чувствовала их мимолетные вспышки. Это чувства, которые она не хотела признавать, которые пыталась уничтожить: удержать на привязи собственную душу.

Гийом утешает и поддерживает ее, пока она наконец не признает, что ей действительно плохо.

Аполлинер – как ее подсознание, ее ангел-хранитель.

Поскольку Габи нужно возвращаться в Лозанну, он предлагает ей поужинать на Лионском вокзале, чтобы потом проводить на поезд. Первой на встречу приходит его жена Жаклин. Она делится с Габриэль своими переживаниями насчет болезни Гийома. Габи встревожена, ведь ей не показалось, что его здоровье ухудшается. Скорее наоборот. Но тут появляется он сам, и троица усаживается в ресторане «Синий поезд». Они рассуждают о том, чем займутся после войны – ведь она обязательно кончится, – представляют, как все друзья вернутся домой и на Монмартре с Монпарнасом снова закипит жизнь. Время выходит, и чета Костровицких провожает Габи до дверей вагона. Они целуются, крепко обнимаются, но вот паровоз трогается с места, и Габи видит, как Аполлинер размахивает своими большими руками как можно выше, чтобы его прощание подольше оставалось на виду.

В Бельгарде граница оказывается полностью закрыта. Пассажиры паникуют. Поговаривают о перемирии, но никаких конкретных новостей пока нет. Газет и почты тоже. Тех, кто ждет пересадки, размещают в дешевых ночлежках – на время, пока ситуация не прояснится. Сейчас никто никуда не едет. Габи делит комнату с товарищами по несчастью.

В пять часов утра 11 ноября 1918 года объявляют, что будет поезд в Швейцарию. Габи торопится, потому что мест на всех не хватит. И успевает сесть. В Женеве счастливые и обескураженные люди кричат: «Перемирие!» Поезд едет дальше, в Лозанну.

По прибытии Габи ищет французскую газету: ей нужны новости с родины.

Ликование нарастает, люди вывешивают в окнах флаги. Габриэль наконец находит французскую газету – она читает заголовки, листает страницы. И случайно натыкается на короткую заметку: «Поэт и критик Гийом Аполлинер умер в Париже 9 ноября».

Ликование гаснет у нее на глазах.

Остаются лишь пунктиры, искаженные звуки.

Гийом мертв.

Габриэль плачет.

Первый раз в жизни.

О смерти Гийома Аполлинера я знаю пока лишь из газет, – пишет Франсис Тристану Тцара. – Он умер от гриппа буквально за пару дней. Видимо, действительно очень быстро, потому что моя жена вернулась из Франции в Швейцарию всего неделю назад, а вечером в день отъезда ужинала на Лионском вокзале с Аполлинером и его супругой. Она передавала мне горячий привет от нашего давнего друга. Ей показалось, что он как всегда энергичен, в добром здравии и полон творческих замыслов. Они даже думали провести вместе пару недель в горах.

Его смерть до сих пор кажется мне невозможной. Гийом Аполлинер был одним из немногих, кто видел весь путь развития современного искусства и полностью его понимал; он доблестно и честно защищал его – потому что любил, как любил саму жизнь и все новые формы деятельности. Это был человек большого, даже великого ума, гибкого, гордого и по-детски чистого. Его работы бесконечно разнообразны, изобретательны и остроумны.

При встрече Франсис и Габриэль крепко обнимаются в глубочайшей скорби. Молча.

Оба думают, что с окончанием войны смогут вернуться в Париж. Но как им жить без Апо?

Париж – это могила. Вернуться – значит отдаться скорби на растерзание.

Спасаясь от этого страшного зверя, они принимают приглашение Тцара и отправляются в Цюрих.

Художник Жан Арп и поэт Тристан Тцара встречаются с четой Пикабиа в отеле «Элит». Они застают Франсиса и Габриэль за интересным занятием – склонившись над столом, те похожи на детей, увлеченных новой выдумкой. Габи помогает Франсису разбирать на части гостиничный будильник. Он обмакивает в чернила каждую деталь этого маленького механизма и прикладывает к листу бумаги.

Все очень вдохновлены результатом.

Друзья наконец обнимаются. Обмениваясь письмами и идеями, эти люди стали очень близки между собой, хотя сейчас, в январе 1919 года, впервые встречаются вживую.

Прием гостей превращается в настоящий праздник. Арпа тут же покорила необыкновенная и страстная натура Габриэль Бюффе. Тцара же очарован Франсисом, своим братом и двойником.

Пикабиа обожает слово «дада», он повторяет его на каждом шагу, словно магическое заклинание. Дада – идеальная выдумка. Что-то на универсальном, примитивном языке. Повторение этого слова – дада, дада – дарит супругам Пикабиа былую легкость и спасительную энергию. Тягучие месяцы, долгие, утомительные часы, время, остановленное неврастенией Франсиса, – все кажется таким далеким. Маленькая компания становится неразлучной. Ведь очевидно, что они дышат в унисон. «391» сливается с «Дада», как две реки, впадающие в море. Барселона – Цюрих – Нью-Йорк: все соединяется и вторит друг другу. Мы разрушаем старый художественный язык, пока война разрушает старый мир.

Габи становится полноправным членом их дружной команды; все эти мужчины кажутся ей талантливыми, веселыми и остроумными. Они тоже относятся к ней с теплом. И даже лучше, чем в «391». Дадаисты не такие женоненавистники. Мужчины, женщины, дети или животные – все равны перед величием Дада! Под ошеломительным влиянием Цюриха пара на время забывает о своих разногласиях. Да и потом их умы были слишком заняты, чтобы отвлекаться на ссоры.

Новые друзья печатаются в типографии одного анархиста, с которым особенно ладит Габриэль: ей нравится говорить о политике с нигилистами. Компания каждый день встречается в кафе на берегу озера и обсуждает грядущие совместные проекты, которые множатся как по волшебству.

Восьмой номер журнала «391» выходит в Цюрихе в январе 1919 года. Его открывает неожиданный текст Габриэль под названием «Маленький манифест». Неожиданный, потому что это не теоретическая статья, а скорее дадаистский клич, начинающийся такими словами:

От этих объяснений у вас зазвенит в ушах. Но вы сами просили меня о них, и я буду говорить, пока ваш разум не наполнится шумом.

Габи пишет решительно, увлеченно и яростно.

Она злит, провоцирует, разрушает.

Наконец ее мощный голос призывает к восстанию. Этой сверхреволюционной поэтикой она бросает вызов миру.

Но не бойтесь: то, что вас сейчас так пугает, – просто тень в ямке вашего пупка, где поместится лишь капля воды; весь этот ужасный шум – просто стук вашего сердца.

За статьей Габриэль следуют тексты и рисунки Пикабиа, Арпа и Тцара. Одна из совместных работ Пикабиа и Тцара в журнале – первый известный нам пример автоматического письма: текста, написанного бессознательно и опубликованного без малейших правок. Почти одновременно с этим группа выпускает 4–5-й номер журнала «Дада», поместив на обложку знаменитый будильник, внутренности которого побывали в чернилах.

Габи отмечает, что Франсис в полном порядке. Как внезапный просвет в темных и низких тучах.

Жан Арп становится для Габриэль настоящим другом и своей братской нежностью мучительно напоминает ей Гийома Аполлинера, память о котором неизменно жива в ней. Ему бы так понравилось их творческое товарищество. Габриэль замечает, что иногда в тишине мысленно разговаривает с ним.

Близится время их отъезда: сначала в Лозанну, потом в Париж. Но Габи оттягивает поездку, потому что боится призраков. Проспект Шарля Флоке, Жермена Эверлинг, могила Гийома…

В Лозанне Франсис и Габриэль много играют в шахматы. Иногда она выигрывает. Однажды, когда они сидят, склонившись над черно-белой доской в сосредоточенном молчании, она объявляет: «Я беременна». На лице Пикабиа не возникает ни огорчения, ни удивления, ни радости.

Только раздражение. Он не любит, когда его отвлекают во время игры.

• • •

Отношение супругов Пикабиа к собственным детям остается загадкой.

Конечно, у них нет никакого желания причинить им физический или моральный вред – только спокойное равнодушие. Дети просто есть. Это факт. Из года в год их опекает целая армия сменяющих друг друга гувернанток с высокими пучками на головах. Дети – как послушная ноша, тяжелый багаж, неудобный для любителей путешествовать налегке, который за пару купюр носит кто-нибудь из прислуги.

Пикабиа никогда не говорят о них. Это вообще не повод для обсуждения. В их внушительной переписке, дошедшей до наших дней, о четверых детях нет почти ни строчки.

Неслучайно в этой книге дети – словно призраки. Маленькие посторонние, бесправные заложники пары чудовищ, гениальных чудовищ, чудовищ в изначальном смысле этого слова, подразумевающем неземное существо, которое не подчиняется здешним нормам.

Всех четверых в итоге зовут не так, как написано в документах. Мария Катилина становится Лорой-Марией, Габриэль – Панчо, Габриэль-Сесиль – Жанин, а Лоренсо – Висенте. В общем, путаница, как с персонажами в русских романах. Габриэль, пользуясь преимуществом своего нейтрального имени, отдает его сразу двум детям: мальчику и девочке. Панчо же – краткая форма испанского имени Франсиско, то есть Франсис. Родители, которые сдались, даже не попытавшись справиться, дарят детям свои имена и фамилии. Ну хотя бы так.

В этой семье, как и во всех других, имена – это оговорки по Фрейду, основа идентичности, которую родители взваливают детям на плечи. Это подарок в честь рождения, словно тяжелый якорь, брошенный им в мозг. Вот только все дети Пикабиа решают переименовать себя.

Мы никогда не видели этих людей. Ни нашего деда Висенте, ни его братьев и сестер, ни их детей. Ни детей этих детей, наших дальних родственников.

Для работы над книгой нам пришлось разыскать других потомков Пикабиа. Именно так мы и познакомились с Джиллиан-Джой, чей отец был сыном Жанин (третьего ребенка Габи и Франсиса).

Темные глаза Джиллиан-Джой – глубокие и смеющиеся, может быть, такие, как у Габриэль, нашей общей прабабушки.

Мы рады, что эта книга соединила нас и семейные конфликты предыдущих поколений растворились во времени. Десятки лет спустя нами движет только интерес друг к другу. Мы часами расспрашиваем Джиллиан о Габриэль, ведь она, как и ее мама Армель, сохранила о той много ярких воспоминаний.

Истории, которые они нам рассказывают, – одна невероятнее другой. Джиллиан-Джой называет Габриэль «бабулей». Бабуля. Это слово так непривычно для нас. Оно режет слух. В нем есть что-то детское, семейное и нежное. Странное чувство: осознавать, уже будучи взрослыми, что и у нас могла бы быть «бабуля» – но она не захотела с нами общаться.

Бабуля не всегда жила в Этивале, – рассказывает нам кузина. – Когда-то у них был изумительный дом, похожий на замок. Прекрасное место, где Габриэль часто бывала в детстве. Позднее бабуля унаследовала этот замок. Она даже провела там целое лето вместе со скульптором Бранкузи. Перед замком была аллея с роскошными деревьями. Чтобы заработать денег, Габриэль велела срубить деревья и продать древесину. Но потом она поняла, что без них ее замок стал ужасно уродлив. И отдала его местному фермеру. Почти за бесценок. В этом вся бабуля. Ей было наплевать.

Да, ей совершенно точно было наплевать. На нас, например, тоже.

Наша кузина Джиллиан-Джой продолжает свой рассказ о «бабуле», которая, похоже, любила крушить все на своем пути. Как-то раз бабуля купила новые садовые ножницы. Она хотела проверить, как они режут, и подозвала свою дочь. Так бабуля без предупреждения обрезала косы Жанин. А бывало, Габриэль даже говорила детям так, сверля их своими пронзительными глазами: «Детки, я вас еще всех похороню!»

Она нарушала любые табу.

• • •

Еще одно табу.

Когда в 1953 году умер Франсис Пикабиа, его младший сын Висенте покоился в их семейном склепе уже шесть лет. Поэтому для родителя места уже не осталось. Тогда без малейших угрызений совести Габриэль приказала эксгумировать тело сына, чтобы на его месте похоронить Франсиса. Почему? Потому что даже после тридцати пяти лет разлуки Габриэль Бюффе предпочитала Франсиса любому другому мужчине на земле – даже собственному сыну.

Бедное, несчастное тело ее сына Висенте – вечно молодое, оскверненное, вытесненное. Отвергнутое.

Тело нашего деда.