Когда собираешься покинуть какое-то место, в голове внезапно проносится вопрос: «А вернусь ли я сюда когда-нибудь?» Тебя охватывает ужас, тело бросает в холодный пот. Как только ужас отступает, ты смущенно признаешь: «Забавно, я испугался…»

Именно это чувствует Габи одним сентябрьским вечером 1917 года. Друзья говорят ей: «В твой последний вечер мы ведем тебя в ресторан!» – «Последний в чем? – думает она. – В течение войны? В моем браке? В этом городе, прекрасном и дурманящем Нью-Йорке, который меня опустошил?»

Франсис настоял на автопрогулке, после которой они отправляются ужинать в ресторан Анри Мукена на Шестой авеню. Каждый вечер там играет оркестр, и друзья с порога заказывают для Габи лобстера и шампанское. Все по-прежнему смеются – никаких прощальных речей. После шампанского Габи хочется мятного джулепа, ведь в Америке принято пить коктейли. Она смотрит на мужчин, которые ее окружают: под глазами у них, словно темные запятые, залегли морщины – следы ночных гулянок.

Марсель, как обычно, великолепен: эта страна превратила его в настоящую икону. Сквозь теперешнюю непринужденность она все еще различает черты того робкого и энергичного юноши из времен, когда Франция не была объята войной, а Марсель еще не был Дюшаном. Габриэль знает, что никто, кроме нее, этого не замечает, ведь то, что она видит в нем, давно стало неразличимым. Лишь она знает весь его путь.

В последний раз засыпая в своей постели на американской земле, она думает о завтрашнем дне. Франсис проводит ее до порта, вероятно, ни слова не передаст детям – просто растерявшись, а не со зла – и обнимет свою жену, как обнимают, только когда расстаются на неопределенный срок: чтобы тела напитались силой друг друга.

Взойдя на борт, она останется одна. Наконец-таки. Каждый день пути будет все больше приближать ее к Швейцарии, к ее лесам, где Габриэль мечтает обрести гармонию с природой и собой, почувствовав знакомую живительную усталость после долгих прогулок. Ей хочется снова слышать музыку, звучащую только в ее голове.

Она с трудом узнает их – дети так выросли. Жанин стала бойчее Лоры-Марии. Младшая сама берет за руку старшую и ведет играть. Панчо – на редкость улыбчивый мальчик. Такой же очаровательный, как его отец. Немного возмужавший.

Габриэль ездит между Гштадом и Парижем. Во Франции она пытается разобраться в административной путанице с документами Франсиса и получить для него действительный паспорт. В Швейцарии проводит время в горах, дышит холодным воздухом и сливается с местными камнями.

Франсис постоянно пишет ей из Барселоны. Присылает стихи. Забавно, думает Габи, ведь когда она была у него под боком, в Нью-Йорке, они почти не разговаривали. Но вот она уехала, и теперь он не умолкает. Франсис рассказывает ей все до мельчайших подробностей: в его письмах полно пустяковых деталей, как будто ребенок пишет матери. Он перечисляет ей все, что он ест, описывает каждый свой день – недавно встретил Пикассо на корриде – и просит совета по подготовке первого сборника своих стихов. Больше всего его волнуют именно эти стихи. Он хочет знать мнение жены о каждом из них. Габи остается его глазами и ушами, даже когда они находятся в разных странах.

Вернувшись в их квартиру на проспекте Шарля Флоке, Габи вспоминает о древних городах, навеки застывших посреди своей самой обычной, повседневной жизни. В этой огромной квартире с белой штукатуркой и лепниной в стиле Людовика XVI все замерло с начала войны. Весь чудовищный беспорядок семейства Пикабиа просто потускнел под слоем пыли, покрывающим картины, стоящие вперемешку, книги, сложенные на полу неаккуратными стопками, бумаги, журналы, открытки и письма, забившиеся в щели, масляные лампы, игрушечные кораблики, шляпки с вуалью, африканские статуэтки, выставленные на длинном рояле. На потолке вместо светильника сияет гоночный велосипед Франсиса, спокойно висящий напротив больших окон с розовыми вышитыми крепдешиновыми занавесками; в мастерской пол завален бумагой, незаконченными рисунками и окурками сигарет; грязные чашки на кухонном столе еще хранят в себе чайные разводы; в детской валяются игрушки, а на маленькой грифельной доске, брошенной на пол, круглым детским почерком выведено имя ее владельца.

Габриэль спит там, но ничего не трогает. Она ничего не убирает, как будто это место может вернуться к жизни только с прибытием Франсиса и детей. Она надеется, что однажды все снова будет так же, как до войны. Воссоздает в памяти картины семейного счастья, которого, возможно, никогда не существовало. Она смотрит на эти бытовые предметы так, словно их скопление обещает, что жизнь снова станет прежней. Как-то вечером она берет черную краску и пишет огромными буквами на стене у входа в квартиру: «C ВОЗВРАЩЕНИЕМ, ПИКАБИА!»

А еще Габи встретилась с Гийомом. Со своим трепанированным поэтом. Едва не убитым. Раненным в голову. Она заходит к нему на работу, в редакцию газеты Paris-Midi, чтобы позвать пообедать. Когда она увидела его впервые после разлуки, ее сердце взорвалось красочным фейерверком. Он был жив, почти здоров и практически не изменился. В тот момент она вдруг поняла, как сильно ей его не хватало. И как она беспокоилась о нем. О друге, который решил поиграть в солдатиков. Обезумев от радости при виде дорогой Габриэль, Гийом обхватил ее своими огромными руками и поднял над землей. Нужно было поскорей рассказать все друг другу, об их таких разных войнах. Он опять располнел и отпустил бородку, – вспоминает Габриэль, – а на голове, чтобы спрятать рубец, носил что-то вроде защитного шлема, обрамлявшего его римский профиль. Он был в форме лейтенанта пехоты. И охотно рассказывал о своей геройской жизни; например, сообщил мне, что шум канонады показался ему единственным невыносимым испытанием, и рассказал, как был ранен, почти не заметив этого. Прислонившись к дереву, он стоял и читал журнал Mercure de France. И лишь лужа крови, вдруг возникшая посреди страницы, подсказала Гийому, что он серьезно ранен, – он-то думал, что его просто ушибла ветка.

В этом он весь: перепутать боевой снаряд с упавшей веткой. Гийому нравится говорить о войне и своем ранении. Когда он спрашивает Габриэль, как поживает Франсис, та не скрывает, что их семейная жизнь сходит на нет. Гийом огорчается чуть ли не больше ее самой. Он повторяет, что они с Франсисом не могут, ну никак не могут расстаться. Повторяет как заведенный. Словно настаивает на этой мысли: Габриэль и Франсис не существуют друг без друга. Всё, точка. Мысль об их расставании кажется ему ужаснее любых драматических событий в воюющей стране. Аполлинер в роли семейного консультанта – это сильно. Но мимолетные встречи с ее добродушным поэтом озаряют мрачные осенние месяцы 1917 года: Габи хорошо только рядом с ним. Ни разу в жизни она не встречала человека с такой природной чуткостью, такой бескорыстной щедростью, как у Аполлинера. Его сердце как каррарский мрамор – чистое и драгоценное.

После почти трехлетнего отсутствия Пикабиа возвращается в Париж в ноябре 1917 года. На момент его приезда Габи уже пару дней как гостит в Гштаде. Так что Франсис прибывает в свою пустующую квартиру и обнаруживает приветственную надпись: «С возвращением, Пикабиа!» Черная краска застыла, образовав потеки до самого пола. Франсис улыбается и не включает свет. Габриэль предупредила, что не сможет его встретить. Пикабиа, который терпеть не может одиночества, растягивается на кожаном диване в гостиной, не снимая обуви. Он чувствует стук своего беспокойного сердца и долго лежит неподвижно, слушая, как резко стучит метроном проклятой тахикардии.

Месяц спустя Габриэль возвращается в Париж; на дворе конец декабря. Она заходит в квартиру на проспекте Шарля Флоке и вздрагивает от неожиданности. Пикабиа стоит в прихожей, одновременно важный и напряженный – словно ребенок, который скрывает какой-то проступок. Габриэль молча ставит чемодан, снимает пальто, двигаясь медленно и грациозно. Наконец она становится прямо напротив мужа и ждет.

Супруги Пикабиа долго рассматривают друг друга, словно замечая знакомую странность в испорченном зеркале. Но ничего не происходит. Абсолютно. Пока Франсис не нарушает неподвижности, выйдя из комнаты. И только теперь, скрывшись из виду, он обращается к ней: «Мне нужно поговорить с тобой о женщине… по имени Жермена».

«Ну наконец-то, – думает Габи, – вот оно».