Пока они плывут из Барселоны в Нью-Йорк, время как будто останавливается. У морских путешествий есть такая особенность: когда вы на корабле, ваши ноги не топчут землю ничьей страны, вокруг море, no man’s place[54], вы проводите время, беспечно развлекаясь, отдыхая вдали от мира, оставшегося где-то там, на берегу. Тем сильнее оказывается потрясение, ждавшее Пикабиа сразу по прибытии в Америку.

6 апреля 1917 года американский президент Вильсон объявляет Германии войну. Конфликт выходит за рамки Европы. Габриэль вспоминает, что их судно вошло в порт Нью-Йорка ровно в день объявления войны. Со всех сторон нас освещали прожектора, вокруг царила какая-то безумная, неслыханная атмосфера. Это мировая война. Первая.

На каждом углу поспешно устанавливаются брезентовые палатки. Эти палатки служат пунктами для записи добровольцев. Завлекать солдат наняли местных sexy girls[55]. Они стоят у импровизированных пунктов рядом с сержантами и зазывают народ, обещая «поцелуй и славу» каждому, кто запишется в ряды отправляющихся на фронт. Габи отмечает, что притворно пуританская Америка использует самые низменные инстинкты, чтобы набрать себе «пушечное мясо».

В отличие от Габриэль, Франсис не особенно обращает внимание на вступление Америки в войну. Вдохновленный барселонской «коммуной» и успехом своего журнала «391», он спешит к нью-йоркским друзьям, чтобы продолжить творить вместе с ними. Все его мысли заняты открытием первой выставки «Сообщества независимых художников», чей главный принцип таков: любое произведение имеет право участвовать без одобрения конкурсной комиссии. Все, что нужно сделать художнику, чтобы попасть на выставку, – прислать шесть долларов и заполнить простую анкету. Все работы будут демократично развешены в алфавитном порядке, не подчиняясь никаким эстетическим критериям.

Однако с одной работой все же возникают проблемы. Ее отправил некий Ричард Матт[56], художник из Филадельфии. Его работа – белая фаянсовая чаша, которую обычно ставят в общественных туалетах. Иначе говоря – писсуар, самый что ни на есть типовой и банальный, точь-в-точь как бывает на вокзалах. Художник не сделал его сам, а просто купил в магазине и подписал черной краской название: «Фонтан». Этакая шуточка.

Но эта провокационная ребяческая выходка разделит организаторов выставки на два лагеря. С одной стороны, председатели сообщества Уильям Дж. Глакенс и Чарльз Е. Прендергаст возмущены этой заявкой, считая ее нелепой. С другой – Аренсберг, Дюшан и Ман Рэй требуют оставить работу, поскольку Р. Матт заплатил свои шесть долларов. Регламент предусматривает, что все присланные работы должны быть приняты без учета каких-либо эстетических критериев. Правила есть правила.

Председатели сообщества не верят своим ушам и налагают вето.

Беатрис Вуд, присутствовавшая на их собрании, описывает эту сцену супругам Пикабиа, только что вернувшимся из Испании:

– Мы не можем это выставлять! – возмутился Уильям Дж. Глакенс.

– Можем, этот человек заплатил шесть долларов, – спокойно возразил Аренсберг.

– Это совершенно невозможно, этот писсуар просто отвратителен! – вскричал Прендергаст.

– Отнюдь. Он белый. И его линии весьма гармоничны, – заметил Дюшан.

– То есть вы хотите сказать, что если кто-нибудь заплатил бы десять долларов за картину, нарисованную навозом, мы бы тоже должны были ее принять?

И Аренсберг с иронической грустью заключил:

– Боюсь, что да.

Но защитники писсуара терпят поражение. Председатели не снимают свое вето. И работы Матта не будет на выставке. Марсель Дюшан в ярости: памятуя свою давнюю неудачу с «Обнаженной», он принимает отказ на свой счет. В этом сообществе художников он состоял только затем, чтобы устроить выставку, где не будет ни вкусовых, ни оценочных критериев. Теперь Марсель покидает сообщество, которое сам же и основал.

Супруги Пикабиа больше не могут себе позволить жить в отеле «Бреворт». У Франсиса и Габриэль совсем не осталось денег. Ни гроша. Их подруга Луиза Нортон – которая вот-вот разведется с поэтом Алленом Нортоном – передает в распоряжение Пикабиа свой дом на 88-й улице. Любительница Франции и искусства, Луиза привечает всех разорившихся французских иммигрантов. Альбер Глез и его жена Жюльетта живут у нее на втором этаже. (Это тот самый Глез, который попросил братьев Марселя избавиться от «Обнаженной».) Франсис и Габриэль поселяются на первом, а еще на каком-нибудь диване иногда ночует Артюр Краван. Он появился так же внезапно, как и исчез. Барселонская компания снова в сборе. В одном здании.

У Луизы Франсис чувствует себя как дома и почти каждый вечер устраивает там «афтерпати». На первом этаже, где жили Пикабиа, всегда творилось что-то невероятное, – вспоминает Жюльетта. – Там всегда была куча людей, причем довольно разных. Краван – частенько. Они приходили в два или три часа ночи и бушевали там до самого утра. Проснувшись, Пикабиа обрушивает на Жюльетту всю тяжесть своего похмелья. Он хватает кипу газет, переполненных военными новостями, поднимается на второй этаж и устраивает для мадам Глез обзор всей этой прессы. А потом он спускался назад, сообщая жене: «Я замучил Жюльетту, и теперь мне гораздо лучше!»

От таких соседей Глезам, конечно, нет никакого покоя. Как-то ночью Марсель и Франсис съедают целую баранью ногу, которую Альбер держал в холодильнике на общей кухне. Наевшись до отвала, они оставляют очищенную кость с прикрепленным к ней чеком. Но Глезу не по душе ни шутки Франсиса, ни его остроумие. Зато хозяйка только рада живому присутствию супругов Пикабиа в ее доме: ведь именно благодаря им Луиза познакомится со своим будущим мужем – Эдгаром Варезом.

Марсель и Франсис вновь кутят, как два холостяка. Франсис возобновляет отношения со своей танцовщицей Айседорой Дункан. Однажды она просит Марселя Дюшана срочно приехать к ней домой. По телефону нельзя объяснить зачем, но он должен поспешить. Когда Марсель добирается до места, Айседора берет его за руку и с загадочным видом провожает в свою спальню. Там она указывает ему на большой закрытый шкаф. «Я хочу показать тебе одно произведение искусства», – говорит она Марселю. Дюшан открывает дверь. И обнаруживает там абсолютно голого Франсиса с чашкой шоколада в руках.

Сам Марсель запутывается в бесконечных любовных сетях, распутать которые уже просто невозможно. Он беспорядочно флиртует со своими ученицами, сестрами Штеттхаймер, с Беатрис Вуд, любовницей Анри-Пьера Роше, с драматургом Софи Тредуэлл, а также борется за благосклонность модернистской поэтессы Мины Лой – которая в итоге предпочтет ему Артюра Кравана… Весь этот цветник нисколько не мешает его сердцу оборваться, когда он впервые видит Габриэль в Нью-Йорке после восьми месяцев разлуки. Габи бросает ему: «Ну, здравствуйте, месье Ричард Матт», – и Марсель отвечает ей обескураженной улыбкой. Она все поняла. Ну разумеется.

Габи – одна из немногих, кто знает. Марсель хочет поддерживать обман как можно дольше. Он посвящает целый номер своего журнала The Blind Man истории про отказ «Фонтану». Под заголовком «Дело Ричарда Матта!».

Этот номер выходит в мае. Габи пишет для него статью. В колонке редактора Дюшан отзывается о скандале так:

Создавал ли мистер Матт «Фонтан» своими руками или нет – совершенно не важно. Но он взял обычный предмет и представил его таким образом, что его утилитарное назначение было уничтожено самим его видом и данным ему названием, придающими этому предмету новое измерение.

От этих слов у Габи кружится голова. Смелость Марселя переворачивает общепринятые нормы и точно изменит способы мышления, творчества и сам процесс создания вещей. Габриэль знает, что он безумнее и сильнее их всех, как будто сам принадлежит к другому измерению. Она вспоминает, каким он был в день их первой встречи в Париже у галереи Эдельберта: блуждающий взгляд серых глаз, неловкость провинциального юноши, только что приехавшего в столицу, – теперь этот дикий антрацитовый блеск сверкает в глазах человека, ставшего знаменитым Марселем Дюшаном, «star Marcel Duchamp»[57], как говорят американцы.

Звезда. А ведь и правда – он неземной.

Параллельно с работой над собственным журналом The Blind Man Марсель помогает Анри-Пьеру Роше основать свой, под названием Rongwrong. (Изначально он должен был называться Wrongwrong[58], но забавная опечатка определила финальную версию.) Франсис начинает завидовать дружбе «своего» Марселя с Анри-Пьером Роше. Так что он бросает вызов, преподнося его как забаву. Но на самом деле назревает настоящая битва, призванная изменить сферы влияния и расстановку сил в интеллектуальной среде.

Франсис предлагает Анри-Пьеру Роше сыграть с ним партию в шахматы на вечере у Аренсбергов. Ставки таковы: Франсис хочет, чтобы проигравший пожертвовал своим журналом. Если проиграет Пикабиа, он перестанет выпускать свой «391». А если Анри-Пьер Роше – тот убьет в зародыше Rongwrong. Вся публика салона Аренсбергов собирается вокруг черно-белой доски, чтобы понаблюдать за игрой соперников. Франсис, не дрогнув, побеждает. Журнал «391» спасен. Rongwrong закрывается. С шахматами не шутят.

С тех пор как Габи вернулась в Нью-Йорк, ее жизнь превратилась в бесконечный праздник, где перемешались ночь и день. Франсис не терпит ни тишины, ни одиночества, он приглашает каждого встречного следовать за собой, куда бы он ни шел, и перемещается только со свитой всяких чудаков. Он хочет, чтобы его всегда окружал, развлекал и обхаживал нескончаемый странный цирк. Марсель же ищет границы дозволенного. На благотворительном вечере в поддержку журнала The Blind Man он едва не убивает себя, забравшись по пьяни на вершину какого-то столба. В другой вечер залезает на вершину Триумфальной арки на Вашингтон-сквер и кричит оттуда на весь парк, провозглашая «независимость Гринвич-Виллидж». Однажды в ресторане Джоэла Риналдо во время ссоры с американцами («более пьяными, чем мы», – уточняет он) Марсель получает по носу. «Кровь еще идет, и нос распух. Но это нестрашно».

Габриэль не покидает ощущение, что она присутствует на праздновании конца света. Она узнает у мужа фазу сильного возбуждения, за которой обычно следует нервный срыв. Ее тревога растет на фоне всеобщего веселья. Которое становится неуправляемым, out of control. Любой, даже самый ужасный повод они превращают в гулянку, в ежедневный карнавал. Эти вечеринки постепенно начинают напоминать Жюльетте чьи-то галлюцинации. Как будто апокалипсис уже наступил.

Габи находит утешение в обществе своей подруги Эльзы Скиапарелли. Она познакомила Эльзу со всей веселой компанией, но теперь предпочитает видеться с ней наедине. Они поддерживают друг друга, обмениваются полезными советами о том, как выжить в чужой стране с мужьями, которым явно надоела эта роль. Габриэль также любит проводить время с Артюром Краваном. Она беспокоится о нем. Разорившись, он блуждает по городу, ночуя то у одних друзей, то у других. Иногда, если на улице тепло, спит у входа на станцию метро, которую окрестил своей «виллой», а иногда – прямо под звездами в Центральном парке. Габриэль дает ему деньги, пытаясь хоть как-то помочь, и предлагает приютить его у них с Франсисом. Он отвечает с обезоруживающей скромностью, что предпочитает свой сад в Центральном парке: «Белки стали моими друзьями, они спят прямо в моих карманах».

В апреле 1917 года старинная подруга Габриэль Хайди Рузвельт, оказавшись в Нью-Йорке, предлагает Марселю и Франсису прочитать «просветительскую» лекцию о современном искусстве. Нужно популярно объяснить суть их новых творческих экспериментов для снобистского светского общества. Дюшан и Пикабиа соглашаются, и Хайди рассылает гостям приглашения. Габриэль тревожит, что «мальчики» так легко на это пошли, ведь обычно они высмеивают подобного рода мероприятия и обходят их стороной.

– Не волнуйся, Габи, мы не будем говорить с ними о живописи, – успокаивает ее Марсель.

– Всего лишь покажем им, какие они идиоты, – объясняет Франсис.

«Сами они идиоты», – скажет потом Габриэль, описывая, как Марсель и Франсис готовят свою злую шутку. Их цель – устроить очередной скандал, вроде того, что учинил Артюр Краван со своим журналом Maintenant: скандал, который чуть не стоил ему дуэли с Аполлинером.

Накануне мероприятия они сообщают Хайди Рузвельт, что вместо них лекцию прочтет Артюр Краван. Хайди немного разочарована, ведь гости приедут, чтобы увидеть звездный дуэт «Дюшана и Пикабиа». Но это не беда, Марсель и Франсис обещают, что будут сидеть в зрительном зале. И ответят на все вопросы публики сразу после лекции.

В назначенный день они приглашают Артюра Кравана на обед в «Бреворте». Габриэль, которая обедает вместе с ними, постепенно понимает суть их плана. Эти два хитреца накачивают Артюра. Один бокал, другой, третий… Изрядно опьянев, они подогревают его, как перед матчем по боксу: все эти люди – сволочи и не заслуживают того, чтобы с ними разговаривали. Друзья выходят из ресторана мертвецки пьяными и отправляются прямо на место проведения лекции.

Войдя в зал, Артюр Краван направляется к сцене, ему жарко, он пошатывается и снимает пиджак, подтяжки, рубашку – все на глазах у изумленной публики. Заняв место на трибуне, он снимает штаны. Потом поворачивается, демонстрирует потрясенным дамам свои белые ягодицы и разражается потоком оскорблений. Фас.

Обращаясь к Габриэль, Дюшан радостно заключает: «Какая прекрасная лекция!» Лекция и правда прекрасная, думает Габи. Настоящая дадаистская акция еще до всякого дадаизма, – скажет она позднее. Но какой ценой? Ведь гости Хайди вызвали полицию, и Артюр Краван покидает зал в наручниках, в окружении полицейских. Аренсберг вносит залог, чтобы спасти его от тюрьмы. Габриэль не очень нравится, что Марсель и Франсис напоили Артюра и бросили на растерзание врагам – как поступают сейчас с солдатами, заманенными на войну. Потом бедный Краван ужасно страдал, – вспоминает она, – говорил, что его тогда жестоко подставили.

Все эти господа начинают надоедать Габриэль. Она разочарована. Поединки между гипертрофированными эго художников преобладают над творческими порывами. Все разваливается. «Галерея 291» закрылась. The Modern Gallery едва дышит. Стиглиц и де Зайас слегка поссорились. Равно как и Дюшан с Аренсбергами.

Вакханалии превращаются в оргии, разговоры об искусстве растворяются в мальчишеских шутках, уносятся в вихре внезапных скандалов. Между Марселем, Анри-Пьером, Франсисом и Артюром Габи видит неосознанное соперничество. И речь уже совсем не об искусстве: они воюют за женщин, за внимание, за преданных поклонников. А ведь Америка тоже воюет, но их немногочисленная компания словно не замечает этого. Им безразлично, что творится в мире, где идет кровавая бойня. Они отрезаны от всего – не потому, что слепы, а потому что решили, будто их это не касается.

Габи задыхается. В августе она проводит несколько дней в горах Катскилл, к северу от Нью-Йорка. Горы умеют притуплять обостренное восприятие мира. Но по возвращении это ежедневное кабаре – где у каждого своя партия, где ничто не важно, где Пикабиа становится неуправляемым – вызывает у нее еще большее отвращение. Габриэль думает уехать, но, если возвращаться во Францию, у Франсиса будут проблемы с документами. Может ли она оставить его одного?

Лето подходит к концу – за эти три месяца Пикабиа нагулялся на десять жизней вперед. Он снова страдает от приступов тревоги, тяжелых и мучительных. Он заговаривает о возвращении в Барселону, ведь этот город отгоняет его кошмары. А еще обсуждает с галеристом Далмау издание стихотворного сборника. Он просит Габриэль устроить поездку как можно быстрее и хочет, чтобы она последовала за ним.

Впервые в жизни Габи сообщает ему, что никуда с ним не поедет. И пусть он сам разбирается с документами, билетами, нервными срывами и издательскими контрактами. А она поедет в Швейцарию. Ей нужно побыть одной.

• • •

Как мы уже говорили, в процессе написания этой книги нас поразило наше неведение о супругах Пикабиа. Царившее вокруг них молчание стоит перед нами как огромный вопрос. В нашем детстве мама никогда не рассказывала нам ни о Франсисе, ни о Габриэль. Конечно, мы знали, что кто-то из наших предков был художником, слышали, как мама произносит его имя. Cо временем мы догадались, что этот «Франсис Пикабиа» имеет к ней какое-то отношение. Но какое? Все было очень туманно.

Мы не знали своего деда по материнской линии – Висенте, четвертого ребенка Франсиса Пикабиа и Габриэль Бюффе (на данном этапе повествования он еще не родился). Не знали, потому что он умер задолго до нашего рождения – от передозировки в возрасте двадцати семи лет. Нашей маме было четыре года. Так что она выросла без отца и потом никогда не рассказывала нам о нем. Поэтому в нашем семейном древе оставались пустоты. Деда не было. А значит, и никаких его предков, что логично. Как будто в доме имелась заброшенная комната, в которую никто не заходил: при этом дверь ее всегда была закрыта, но не заперта. Мы не говорили об этом. Просто так было принято.

К тому же наша бабушка по материнской линии Мириам Рабинович всегда занимала собой очень много места. Она вышла замуж за Висенте, нашего призрачного деда, еще во время войны. Ему тогда было двадцать три, а ей двадцать. В общем, когда мы были еще маленькими, семья нашей мамы была «семьей Рабиновичей», а вовсе не Пикабиа.

О Рабиновичах мы слышали почти каждый день. Все они умерли в лагерях, но их потерянные жизни вплелись в наше детство как удушающая идентичность: они занимали все место предков в нашем доме. Семья Рабиновичей бежала из России от погромов, чтобы угодить во французскую мышеловку. Мама и бабушка чудом остались в живых. Рабиновичей в нашей жизни было так много, что для дополнительных призраков места уже не оставалось. А еще возможно, что мы не интересовались Франсисом и Габриэль просто потому, что они не интересовались нами. Когда в 1985 году Габриэль умерла, одной из нас было три года, другой шесть, а нашей старшей сестре – двенадцать. Мы ведь были ее правнучками. Казалось бы, потомки в жизни женщины должны быть важны. Но нет. Она никогда не нянчилась с нашей мамой, хотя та была ее внучкой. Почему? Может быть, потому что Габриэль чувствовала себя виноватой в смерти своего сына Висенте. И хотела держаться подальше от всего, что с ним связано.

Подальше от той ночи, когда полицейским наконец удалось с ней связаться и сообщить, что сына обнаружили едва живым. На последнем издыхании. Что он умер по дороге в больницу. «Мы ничего не смогли для него сделать». Проблема в том, что за двадцать семь лет его жизни никто не смог ничего для него сделать. Но об этом слишком тяжело думать. Поэтому Габриэль не хочет знать о своей внучке Лелии, нашей матери.

Мы понимаем, почему мама никогда не говорила ни о Франсисе Пикабиа, ни о Габриэль Бюффе. Им не было до нее никакого дела, они никогда не держали на руках живую дочь их мертвого сына. И все же невозможно сдержать эмоций, когда мы смотрим на фотографии Франсиса Пикабиа. Наша мама так похожа на него. И в этом есть что-то чудовищное. Словно эхо, отвечающее на вопрос о смысле этой книги: в семейных связях нет логики.

Поэтому, работая над этой историей, мы пытаемся решить для себя вопрос: как нам писать о людях, предавших нашу маму, не предавая при этом ее саму?

Ей больно от того, что мы выбрали эту тему, что пишем о них.

Возможно, друг без друга мы бы не решились.

Возможно, нужно было быть вдвоем, чтобы пойти на это предательство.