It was a rather strange entry to America[28], – вспоминает Габриэль о 20 января 1913 года и об их удивительном прибытии в гостиницу «Лафайет», расположенную в самом центре квартала Гринвич-Виллидж. Стоило им только распахнуть двери своего номера, как зазвонил телефон – и больше не умолкал. Приглашения на интервью, встречи, фотосъемки… Габриэль приходится разбираться со всем одновременно, ведь только она может ответить на бесконечные вопросы репортеров. Все это было в равной степени невероятно и волнующе. На следующий день в газетах New York Herald и New York City American появляется фотография Франсиса на причале с подписью «Прибытие лидера кубизма». Об открытии выставки современного искусства всюду говорят как о «бунте и революции». Газета New York Sunday имела неосторожность упомянуть, что Пикабиа остановились в гостинице «Лафайет». Так что им ничего не остается, кроме как переехать, ведь толпа рвущихся к ним журналистов становится неуправляемой.

Среди многочисленных приглашений, которые они получают (ответить на все просто физически невозможно), Франсис и Габриэль принимают то, что прислала им Мэйбл Додж, активно поддерживающая выставку. Мэйбл – богатая наследница, дочь Чарльза Гансона, преуспевающего банкира из Буффало. Выйдя замуж в двадцать один год и благополучно овдовев в двадцать три, она, даже не успев снять траура, заводит роман со знаменитым гинекологом из Буффало. Родители отправляют Мэйбл во Францию, подальше от этого несносного врача. Но она лишь переходит от Харибды к Сцилле и открывает для себя парижскую богему, попутно выйдя замуж за некоего богатого архитектора. Вернувшись в Америку, поселяется в Нью-Йорке – поехать в родительский дом у Ниагарского водопада для нее равносильно смерти – и решает открыть салон по примеру Гертруды Стайн. Изюминкой салона становится его убранство: он полностью оформлен в белых тонах – по тем временам просто неслыханно. В отличие от Гертруды Стайн, тщательно отбирающей своих гостей, Мэйбл Додж открывает двери для всех желающих, «лишь бы человек был интересным». А еще она увлекается политикой. Ее очень быстро объявляют королевой радикалов из Нижнего Манхэттена. Ее салон становится самым известным в городе. Гости собираются там каждую среду.

С тех пор как Пикабиа приехали в Америку, Мэйбл очень хочет принять их у себя.

И вот мы идем к ней, в основном из любопытства, – вспоминает Габи. – Мэйбл встречает нас, растянувшись на диване, пока вокруг нее хлопочет медсестра. Она довольно красива и немного говорит по-французски. Она начинает объяснять Пикабиа, что больше не может выносить Нью-Йорк и собирается переехать в пустыню в Нью-Мексико, чтобы освободить свой разум от всех тлетворных условностей города. Пикабиа отвечает ей парочкой шуток, которых она, к счастью, не понимает.

Мэйбл уговаривает пару переехать в отель «Бреворт», который находится прямо напротив ее дома. Эта мысль кажется супругам Пикабиа удачной и своевременной – так они смогут спастись от нашествия журналистов. Став соседями Мэйбл, Пикабиа регулярно посещают ее салон и знакомятся с многочисленными политическими активистами. Габриэль сближается с Маргарет Сэнгер, бывшей акушеркой, ставшей поборницей сексуального просвещения, регулярно подвергавшейся арестам за свои статьи о контроле рождаемости. Габриэль очарована русской анархисткой Эммой Гольдман, основательницей журнала «Мать-Земля», – ту тоже арестовывали за выступления в защиту женщин. При этом в январе 1913 года сотни женщин вышли на демонстрацию на Вашингтон-сквер: встав под аркой, они требовали уважать их права. Габриэль смотрит, как, взявшись под руки, эти женщины гордо шествуют по площади. И видит, как они прекрасны в своем гневе. Хотя салон Мэйбл Додж очень феминистский, присутствие мужчин там не менее важно. У хозяйки дома страстный роман с журналистом и борцом за коммунизм Джоном Ридом. В ее салоне Габриэль и Франсис знакомятся с Максом Истменом, издателем социалистического журнала «Массы». А еще с человеком по прозвищу Большой Билл Хейвуд – одной из главных фигур в американском рабочем движении.

По прибытии в Америку они приняли еще одно приглашение, которое станет решающим для дальнейшего развития событий – и для истории искусства. Благодаря этому приглашению они познакомились с Альфредом Стиглицем, очень влиятельным нью-йоркским галеристом. Их познакомил Пол Хэвиленд, красивый мужчина, родившийся в американской семье, но во Франции, – что облегчает им разговор с Франсисом. Отец Пола чрезвычайно богат: продает по всей Америке лиможский фарфор под маркой «Хэвиленд». А мать – дочь художественного критика, дружившего со многими художниками. Так что маленький Пол, когда ему было четыре года, позировал Ренуару.

Пол Хэвиленд разбирается в живописи, но больше всего на свете любит фотографию. Вот так он и подружился со Стиглицем, державшим передовую для того времени «Галерею 291», расположенную на Пятой авеню в доме с тем же номером. Кроме того, Альфред Стиглиц создал журнал о фотографии под названием Camera Work. Эталон в мире фотоискусства.

Проблема только в том, что этот мир совсем не приносит денег. И Стиглицу становится очень трудно сводить концы с концами. Чтобы спасти «Галерею 291», Пол Хэвиленд оплачивает аренду помещения на три года вперед и тем самым становится ближайшим соратником Альфреда Стиглица.

Время от времени там выставляются и картины – после двух фотовыставок устраивается художественная. Но с одним условием: никакой академической живописи. Ман Рэй, в то время еще художник, а не великий фотограф, каким станет позднее, так вспоминает о «Галерее 291»:

Именно там я впервые увидел скульптуры Бранкузи и коллажи Пикассо. Для меня это было откровением.

Позже Ман Рэй поймет, почему Альфред Стиглиц заинтересовался этими странными художниками гораздо раньше всех остальных американцев: это было абстрактное искусство. А значит, оно никак не конкурировало с фотографиями, которые он выставлял в своей галерее.

Стиглиц и Пикабиа не могли не понравиться друг другу. Габриэль снова упрощает ситуацию: поскольку Альфред во время учебы жил в Берлине, беседа может легко переходить с одного языка на другой. Темы разговоров, естественно, вращаются вокруг соперничества живописи и фотографии. Благодаря своему покойному деду Давану Франсис Пикабиа отлично разбирается в этом вопросе. Стиглиц очень впечатлен: редко когда встретишь таких специалистов. Они оба сходятся на том, что живопись больше не может изображать реальность такой, какая она есть. Нужно, чтобы новые художники отказались от работы, которую фотоаппарат может сделать лучше любого из них, – и придумали что-то другое. Кроме того, Альфред Стиглиц ведет с Габриэль долгие дискуссии об обновлении живописи. Плодом их размышлений станет статья под названием «Первая крупная клиника для оживления искусства», опубликованная в New York American.

Открытие Международной выставки современного искусства состоялось 17 февраля 1913 года. Выставку прозвали «Армори-шоу», потому что она проходила в здании Арсенала 69-го артиллерийского полка, в доме 305 на углу Лексингтон-авеню и 25-й улицы – посередине между Гринвич-Виллидж и Мэдисон-авеню. Этот гигантский бывший артиллерийский склад был снят организаторами за четыре тысячи долларов.

На улице уже темно, когда тяжелые средневековые двери распахиваются перед возбужденной толпой. Студенты зазывают купить программки и значки с надписью The New Spirit[29], которые женщины прикалывают к своим вечерним платьям. Кругом новый дух и абсолютное безумие. На открытии выставки собраны тысяча двести полотен и в три раза больше посетителей. Колоссально. Торжественная часть прошла в невероятной атмосфере, напоминавшей религиозный обряд и праздничную ярмарку одновременно. В день открытия перед картинами до поздней ночи толпились люди, – напишет Габриэль. Выставка задумана как образовательная. Европейский раздел начинается с творений Гойи, потом идут классики, Энгр, Делакруа, Курбе, за ними импрессионисты, набиды и фовисты – чтобы закончить знаменитыми кубистами, о которых так много говорят: Пикассо, Брак, Глез, Леже, Архипенко, Жак Вийон, Дюшан-Вийон, Маноло… Картины Марселя Дюшана и Франсиса Пикабиа висят рядом, несколько отдельно от других художников, и потому особенно привлекают внимание.

Организаторы «Aрмори-шоу» дали Габриэль особое задание. Она должна провести экскурсию для одного богатого адвоката, Артура Джерома Эдди, который оказал выставке материальную поддержку. Эдди нравится европейское фигуративное искусство – у него уже есть картины Уистлера и скульптуры Родена. Но Габи должна научить его языку авангарда и вдохновить на покупку нескольких кубистических полотен. Она берет Артура Эдди за руку и сразу подводит к тем самым картинам – наиболее причудливым и трудным для понимания.

– Странные полотна, на которые вы сейчас смотрите, связаны с техническим прогрессом, – объясняет она. – Потому что фотография, а за ней и кинематограф лишили живопись ее главной роли. Раньше задача живописи заключалась в том, чтобы сохранить в веках облик человеческой жизни. Но теперь все изменилось!

И вдруг я обнаружила, что за моей спиной собралась целая аудитория, пытающаяся понять мои доводы на ломаном английском.

И действительно, толпа жаждущих получить трактовку увиденных работ благоговейно слушает объяснения обаятельной Габриэль Бюффе. Среди них журналисты, которые уже протягивают ей свои визитки с просьбой об интервью или о встрече в ближайшие дни.

Благодаря наставлениям своего импровизированного гида Артур Джером Эдди купит три картины: «Танец у источника 1» Франсиса Пикабиа (за четыреста долларов), а также «Портрет шахматистов» и «Короля и королеву, окруженных стремительными обнаженными телами» Марселя Дюшана. В тот момент у Габи складывается впечатление, что Эдди создает себе задел на будущее – как те, кто прикупает участок на Луне на случай, если это окажется актуальным, расскажет она позднее. Однако эти полотна станут важнейшими произведениями искусства XX века.

И адвокат Артур Джером Эдди окажется одним из самых прогрессивных коллекционеров своего времени. Все благодаря Габи.

Это был не успех, это был скандал! – так скажет Ман Рэй. «Армори-шоу» вызвало в американском обществе небывалую смесь недоумения, восторга и отторжения. Выставка стала настоящей сенсацией, в центре которой – Франсис Пикабиа. Ни одна газета, ни один журнал, ни одна рецензия не обходится без рассказа о бунтовщике, приехавшем защищать новое направление в искусстве. От New York Times до Tribune – все хотят напечатать его интервью.

В статье журнала Outlook Magazine над кубистами насмехается бывший президент США Теодор Рузвельт: «Почему не конусисты или рыцари равнобедренного треугольника?» Дальше он заявляет, что картина Дюшана напоминает ему «ковер индейцев навахо в его ванной комнате». Все высказывают свои мнения. Мэр Чикаго тоже включается в обсуждение. И осуждает картину Пикабиа «Танец у источника» как доказательство безнравственности художников-кубистов.

Между тем работа Марселя «Обнаженная, спускающаяся по лестнице» – отвергнутая его собственными братьями – становится самой известной картиной в США. Чтобы увидеть ее, посетителям приходится стоять в очереди больше сорока минут. Художница Жюльетта Рош вспоминает:

Кто-то даже устраивал пикник прямо в зале! Один старик приходил туда каждый день со складным стулом и сумкой, набитой бутербродами. Он садился напротив «Обнаженной, спускающейся по лестнице» и ел свои бутерброды до самого закрытия. И возвращался на следующий день!

Даже разделенные Атлантическим океаном, Дюшан и Пикабиа остаются неразлучны. Их объединяет феноменальный успех, которого они никогда не добьются в собственной стране. Габриэль играет в этой истории решающую роль. Буквально за несколько дней вокруг имени Марселя Дюшана разрастается безумный ажиотаж по всей Америке, и Габи управляет им, подобно кукловоду. Дергает за ниточки. Оставаясь в тени, она создает феномен «Обнаженной, спускающейся по лестнице», которая потом появится даже на американской почтовой марке!

Это Габи «продумывает» движение кубистов, чтобы оно стало доступным для американской публики. Когда читаешь высказывания Франсиса Пикабиа, опубликованные в нью-йоркской прессе, – понимаешь, что их диктовала Габриэль, ведь Франсис тогда не знал по-английски ни слова. К тому же все эти высказывания о живописи отсылают к музыке – настолько часто, что потом даже станут говорить о «музыкальном» периоде в творчестве Пикабиа.

Но сейчас-то американцы всё понимают. Они обращаются к мадам Пикабиа как к обладательнице высочайшего интеллекта. Эта пара впечатляет своей взаимодополняемостью и идейной цельностью.

Разумеется, невозможно говорить о Пикабиа, не упоминая его жену, которая сопровождает его в Нью-Йорке: с каким глубоким пониманием дела, с какой невероятной легкостью она рассказывает о творчестве своего мужа. К ее обаянию добавляется еще и прекрасное знание английского языка.

Или вот:

Кроме того, мадам Пикабиа обладает прекрасной способностью говорить о постимпрессионизме на безупречном английском или немецком.

Годы спустя, когда в одном из интервью Габриэль будут расспрашивать о ее прошлом, журналист особо подчеркнет то, в каком совершенстве она знала английский, если могла с легкостью жонглировать терминами и абстрактными понятиями. Усмехнувшись, Габи ответит: «Жаль только, что этой виртуозности мне не хватало, чтобы купить пару чулок!»

Габриэль приглашают читать лекции, участвовать в дискуссиях и давать интервью. Когда ее спрашивают о положении женщин в Америке, она отвечает: «Их уважают и приравнивают к мужчинам даже на уровне закона; им открыты все пути, тогда как в других странах женщину считают если не рабыней, то, по крайней мере, вечным недоростком». Американцы обожают, когда Габи рассказывает им о разнице между США и Францией; ведь она, словно опередившая свое время структуралистка, искусно анализирует сходства и различия этих двух систем: «Ваши мифы – они про скорость, пространство, машины, функциональную эффективность. Наши же уходят корнями в древнюю мифологию и воображение».

Прямо-таки Ролан Барт. Габриэль бесконечно нравится журналистам. Но она, как обычно, не воспринимает себя всерьез. Габи здесь не ради себя: она создает легенду мужу.

В марте 1913 года Франсис и Габриэль получают странное приглашение. Главный редактор газеты Cincinnati Enquirer хочет устроить им какой-то «сюрприз». И отказывается сообщать подробности. Пикабиа должны увидеть все своими глазами.

Приехав в нью-йоркскую редакцию газеты, они спускаются в подвал, где хранятся архивы. И вот главный редактор с гордостью протягивает им фотографии. Это снимки Франсиса и Габриэль, сделанные в октябре 1909 года в Кассисе, через несколько дней после их знакомства. Они потрясены. Ведь они не только не знали, что их кто-то фотографировал, но и не могли себе представить, каким невероятным образом эти снимки, тайком сделанные в Кассисе, возникли несколько лет спустя в американском подвале. Через пару дней их опубликуют в газете под заголовком «Wonderful new art claimed by Frenchman»[30].

Вспоминая об этой статье, Габриэль назовет американскую прессу страшной гидрой с тысячью щупалец, которая пускает в ход любые методы расследования, лишь бы только удовлетворить свой аппетит.

Но умолчит о том, как встревожил ее образ прежней Габи, Габи до брака с Пикабиа. Той, что еще могла вернуться в Берлин, не выйти замуж, не родить детей, стать творцом, а не живительным духом у кого-то на службе. Духом, который исчезает на свету. У нее кружится голова. Она выбрала Пикабиа, и этот выбор, словно пощечина всему миру, станет ее творением.

Франсис и Габриэль планировали провести в Америке две недели, но задерживаются там на три месяца. Альфред Стиглиц предлагает Франсису устроить выставку в «Галерее 291». Нагруженный материалами, Франсис прибывает в отель и тут же принимается писать: стены «Бреворта» стремительно покрываются картинами, акварелями, где одна необыкновеннее другой, авангардными даже по сегодняшним меркам, – расскажет Габи. За несколько дней и ночей Франсис напишет тридцать-сорок полотен, в основном на картоне, просто с невероятной скоростью. Будто в опьянении. В их спальне остается все меньше и меньше места, и Франсис полностью отдается работе. Габриэль знает, что для полного счастья ему надо лишь чувствовать запах краски. Это слова Марселя.

Альфред Стиглиц, разумеется, просит Габриэль написать предисловие к каталогу:

Эта серия работ из отеля «Бреворт» совершенно особенная: она никогда не устареет, что бы художники ни написали после нее. Эти линии, штрихи – абстракция в самом чистом виде.

Показ в «Галерее 291» имеет успех. Он начинается через два дня после закрытия «Арсенальной выставки». Шестнадцать выставленных работ вдохновлены Нью-Йорком и путешествием на пароходе. Все картины проданы – ну или почти все. После открытия Франсис и Габриэль пешком возвращаются в «Бреворт», где так и живут, с тех пор как приехали в Америку. Они поднимаются по ступенькам величественной лестницы под сенью старого дуба и чувствуют себя как дома, заходя в это огромное здание. Владелец отеля, француз по имени Реймонд Ортейг, открыл на первом этаже кафе на французский манер.

В тот вечер Ортейг предлагает им выпить по бокалу шампанского в честь успеха выставки. Габи и Франсис, которые уже разговаривают с ним как со старым другом, спрашивают, почему некоторые части его отеля так запущены, практически обветшали. Почему бы ему не обновить свое заведение ради удобства клиентов?

– Да ни в коем случае! Люди скажут, что это не по-французски, – отвечает он.

Габи и Франсис смеются. Вот, значит, какая у французов репутация: хорошо живут, хорошо едят, но не убираются. Ох уж эта Франция… Они по ней ничуть не скучают. В этой эмигрантской жизни, полностью посвященной искусству, Габриэль и Франсис счастливы как никогда – вдалеке от семейных трудностей и бытовых забот. Но, к сожалению, им все-таки придется вернуться.

Накануне отъезда, 9 апреля 1913 года, Габи читает лекцию о современном искусстве по просьбе членов анархистского клуба Civitas.

Этот анархистский клуб сильно изменил мои европейские представления о подобного рода собраниях. Вместо воинствующих активистов, которых я ожидала увидеть, меня окружало внушительное количество женщин, которые, несмотря на ранний час – девять утра, – сгибались под тяжестью гигантских страусиных перьев и драгоценностей. Никогда прежде я не видела столько изящных нарядов, столько красивых автомобилей в одном месте (о, чудеса Нового Света!).

На следующий день Пикабиа отплывают во Францию. С грустью.

Вчера уехал Пикабиа. 291-й будет его не хватать. Он и его жена – самые невинные существа, которых я когда-либо встречал. Они воплощенная невинность. И это, в сочетании с их выдающимся интеллектом, превращало общение с ними в ежесекундное удовольствие, – говорит Альфред Стиглиц в письме 11 апреля 1913 года. Назвать великих и ужасных Пикабиа невинными – это, конечно, остроумно. По пути домой Пикабиа отправляет телеграмму Гийому Аполлинеру прямо с борта парохода – для этого есть специальный термин: «океанское письмо». Вдохновившись этим выражением, поэт превратит его в стихи – и напишет первую из своих каллиграмм.

Пока пароход везет их обратно в Гавр, Габриэль думает о том, какой счастливой она была эти несколько месяцев, с каким упоением проживала эти насыщенные дни рядом с Франсисом, у которого за всю поездку ни разу не случилось срыва. Габи смотрит, как этот невероятный человек надевает белый смокинг, который ему сшили в Нью-Йорке: ведь этим вечером их пригласил к столу сам капитан.

После ужина, опьяненные и счастливые, они вернутся спать в свою роскошную каюту первого класса.