Вернувшись из Этиваля, Габриэль и Франсис принимают у себя в гостях Уолтера Паха – американского художника, красивого усатого крепыша, двадцати девяти лет от роду. Они уже знакомы, ведь Уолтер ошивался на воскресных сборищах в Пюто. Он один из тех американцев, которые приезжают в Париж «учиться» и осваивают горячо любимую ими европейскую живопись где-то между Монмартром и Монпарнасом. Габриэль рассказывает:

Молодое поколение американских художников явно интересовалось тем, что происходит в Европе.

И с характерной иронией добавляет, что это было не взаимно. Французские художники слишком зациклены на себе – им не было никакого дела до того, что происходит за океаном.

Уолтер Пах рассказывает им о мероприятии, которое организует в США. Это будет грандиозная выставка, для которой он просит полотна Франсиса – по возможности новые. Замысел проекта родился у группы нью-йоркских художников, мечтающих провести «величайшую в мире выставку современного искусства». Они хотят собрать больше тысячи работ со всего света в одном гигантском зале, способном вместить сотни тысяч посетителей…

«Ну очень по-американски», – обобщает Габи, улыбаясь и выдыхая сигаретный дым.

Пока Уолтер Пах ездит по Европе, набирая для Америки целые ящики картин современных художников, организаторы в Нью-Йорке занимаются сбором средств и поиском места для проведения выставки. Гертруда Стайн получает письмо от одной из организаторш:

Это будет настоящий фурор! Важнейшее национальное событие со времен принятия Декларации независимости.

Франсис Пикабиа соглашается отдать на выставку свои работы. Как и Клод Моне, Анри Матисс, Огюст Роден, Эдвард Мунк, Огюст Ренуар, Константин Бранкузи, Одилон Редон, Жорж Брак, Пабло Пикассо, Робер Делоне, Морис Дени, трое братьев Дюшанов, Рауль Дюфи, Пьер Боннар, Фернан Леже, Мари Лорансен, Василий Кандинский, Жюль Паскин, Феликс Валлоттон, Морис де Вламинк, Эдуар Вюйар, Александр Архипенко и многие другие. Выставка должна пройти в Нью-Йорке в начале 1913 года. Но никто из европейских художников не намерен туда отправляться. Ехать в Америку? Зачем? Америка сама постоянно приезжает во Францию. Да и дорогое это удовольствие. К тому же опасное.

Рождество 1912 года Франсис проводит в расстроенных чувствах. Праздники угнетают его с самого детства – с тех пор как умерла его мать. Да еще и последние выставки прошли для него не вполне удачно. Художник чувствует себя недопроявленным, непонятым. Не говоря уже о смерти деда и финансовых проблемах… Франсис погружается в глубокое уныние. Марсель Дюшан и Гийом Аполлинер – единственные, кто, на его взгляд, заслуживает снисхождения, не считая его всемогущей Габи. Всех остальных он считает глупцами. Он не хочет никого видеть и запирается в своей мастерской.

По совету врача Франсис перестает принимать опиум. Теперь ему прописывают кокаин. Врачи поощряют использование этого вещества, эффективного «при лечении меланхолии, ипохондрии и диспепсии». Фрейд также считал его отличным лекарством от горной болезни и средством для повышения потенции.

Не склонная зацикливаться на собственных переживаниях, Габриэль хочет развеять хандру Франсиса. Она прекрасно понимает, что парижская суета тяготит его, у него больше нет ни сил, ни энергии – разве что под «кокой». Так Франсис Пикабиа называет свое лекарство, без которого теперь не может жить. Он шутит, что перешел на зимние виды спорта, скользя по склонам, припудренным белой кокой, – так говорится в «Караван-сарае».

По иронии судьбы, – размышляет Габи, – кокаин появился во Франции благодаря моему предку Жюссьё: в 1750 году тот привез из Боливии кокаиновые кусты.

Габриэль знает, что причина страданий Франсиса кроется в отсутствии признания. С тех пор как он оставил комфортную жизнь скромного гения импрессионизма, его усилия не были толком оценены. Когда речь заходит о кубизме, все говорят о Браке и в основном о Пикассо. Франсис же отходит на второй план. Прежняя слава намертво приклеилась к нему, бросив тень на все его нынешнее творчество – ничуть не менее революционное, чем у коллег. Быть «маргинальным» художником оказалось не так-то просто. Конечно, на публике он храбрится, гордо и громко заявляя, как счастлив, что забросил простую живопись, чтоб испытать себя в современном искусстве. Но за внешней бравадой Габриэль видит страх провала, унижение быть не оцененным по достоинству и стыд от невозможности зарабатывать так же хорошо.

В свой импрессионистский период Франсис добился большого успеха – его имя было известно во всем мире. Но, став лидером авангардного движения живописи, обрел лишь недоброжелателей во Франции. Его осуждали все: деятели искусства, литераторы, поклонники, галеристы, представители прессы!

«Надо что-то менять», – думает Габриэль.

Может, начать со смены обстановки?

Она предлагает ему съездить в Америку на открытие выставки Уолтера Паха.

Никто туда не собирается. Так почему бы не съездить им?

Как заядлая путешественница Габриэль знает, что территориальные перемещения способствуют переменам внутри – очень благотворным. А еще она помнит, что в 1905 году ее преподаватель Венсан д’Энди на несколько недель отлучался из школы Канторум, чтобы съездить в Америку. Там его ожидал великолепный прием, несравнимо громче всех французских успехов, – в его честь даже организовали конференцию в Гарварде. Габи вспоминает, что д’Энди вернулся во Францию воодушевленный этой поездкой, где его удостоили всевозможных почестей. Вот что нужно Франсису, чтобы вывести его «черную желчь».

Но путешествие – это дорого.

С тех пор как он не продает импрессионистских картин, как дома завелись четыре голодных рта, как бо́льшая часть доходов уходит на его «лекарство», как он купил себе очередную машину, Франсис не может позволить себе жить не считая денег.

Габриэль обращается за помощью к отцу Франсиса. Но тот убежден: о подобном безумии не может быть и речи. Он считает, что Габи с Франсисом ведут себя недостойно и выбрасывают деньги на ветер. По счастью, она хотя бы не сказала ему, что снова беременна. Впрочем, об этом она не сказала никому. Даже Пикабиа. Габриэль сообщает мужу, что у них не будет ни одобрения отца, ни денег на поездку, но теперь Франсис мечтает только об одном: уехать. Габриэль вспоминает:

Пессимистичные наставления родных, наоборот, лишь раззадоривали нас!

Так что Габриэль поручено купить два билета на лайнер морского перевозчика French Line, который ходит из Гавра в Нью-Йорк. Чего бы это ни стоило – ведь Франсис вновь обрел вкус к жизни, с тех пор как он объявил всем вокруг, что они с Габи отплывают в Америку.

В декабре 1912 года Габриэль отправляется в контору судоходной компании Transat, расположившуюся в доме 6 по улице Обер, в районе Парижской оперы. Интерьер конторы поражает современностью: новомодные плакаты, рекламы с небоскребами Манхэттена, буклеты, восхваляющие шикарные круизы. Это именно то, что нужно Франсису: роскошь, скорость и смена обстановки. Но иллюзии быстро развеиваются. Цены на билеты первого и второго классов просто недоступны. Шестидневное плавание стоит как целый год аренды квартиры! Они не могут себе этого позволить. Ну а третьим классом ездят только иммигранты…

Габриэль уже собирается уходить, когда продавец показывает ей брошюры о «третьем классе каютного типа» – это нечто среднее между третьим и вторым. Габриэль колеблется. Она может купить два таких билета – но что же там за условия? Ладно, думает она, в конце концов, даже если им не удастся увидеть роскошные интерьеры лайнера, Франсис всегда сможет полюбоваться красотой винтов и механизмов.

И она берет два билета на «Лотарингию».

Жди нас, Америка.

Накануне отъезда Франсис собирает всех друзей в ресторане «Прюнье» на проспекте Виктора Гюго, в доме 16. Здесь за красивым бирюзовым фасадом подают устриц и моллюсков. Марсель тоже пришел. «Почему ты меня избегаешь?» – кажется, спрашивает он Габриэль, бросая на нее настойчивые взгляды. Он чувствует себя брошенным своими друзьями-возлюбленными. А как же их трио? Их тайна? Марсель еще слишком молод, чтобы понять: для Габриэль существует только Пикабиа. Это что-то на уровне инстинкта. Ее муж такой хрупкий. Она отступает, чтобы задобрить бездну.

На следующий день после дружеского ужина супруги Пикабиа отправляются в Гавр. Город сильно изменился с тех пор, как пятьдесят лет назад его изобразил Клод Моне. Порт едва узнаваем после появления здесь трансатлантической компании. Будто попадаешь в муравейник, где каждый выполняет собственную задачу, четко следуя своим путем.

Франсис и Габриэль смотрят на дам в мехах и норковых шапках, нянь в униформе и детей, одетых как взрослые, щеголей в цилиндрах, военных в отпуске, на бедных студентов, жаждущих приключений, молодоженов в свадебном путешествии, коммерсантов в командировке, политиков на отдыхе, туристов, готовых покорять Новый Свет, на семьи иммигрантов с Востока, бегущих от смерти, и семьи аристократов, ненавидящих Америку, но с удовольствием переплывающих океан. А есть еще команда судна – по одному члену экипажа на двух пассажиров: матросы, капитан и его помощники, машинисты, плотники, столяры, повара, пекари, кондитеры, баталёры[25], мясники, торговцы рыбой, официанты, носильщики, бармены, дворецкие, посыльные, горничные, врачи, парикмахеры, медсестры, кладовщики, секретари, печатники, портье, телефонисты, пожарные, охранники, варщики кофе, буфетчики, сомелье, бухгалтеры, юнги и мальчишки на побегушках, полотеры, музыканты – даже один дантист.

И это не считая толпы зевак, которые не сядут на корабль, но пришли посмотреть на аттракцион погрузки провианта: нужно запастись тоннами провизии, чтобы было чем кормить в течение нескольких дней почти три тысячи человек. На «Лотарингии» есть холодильные машины, но все равно приходится поднимать на борт целую ферму: быков, свиней, кур, гусей, уток, – чтобы гарантировать пассажирам свежее мясо.

Пароход похож на огромного слона. Габриэль и Франсис потрясены. Погрузка сундуков и чемоданов с помощью подъемного крана – зрелище настолько ошеломительное, что Франсис с наслаждением растворяется в окружающем безумии. Габриэль видит, как загораются глаза ее мужа, опьяненного всей этой энергией. Она с удовлетворением отмечает, что сделала правильный выбор. В пользу новых приключений.

Пикабиа поднимаются по трапу, следуя за потоком пассажиров высшего класса, но у входа на корабль им объясняют, что они подошли не туда: с билетами «третьего класса каютного типа» нужно заходить с другой стороны. А еще им категорически запрещается посещать залы первого и второго классов. Изгнанный из салонов и курительных комнат, Франсис чувствует себя униженным. Тем более когда юнга властным жестом отодвигает его в сторону, чтобы пропустить девушку, на которую все смотрят. Толпа расступается, чтобы дать пройти звезде – танцовщице и киноактрисе, люди шепчутся, провожая ее взглядом, гул усиливается, все говорят, что это «сама Наперковская», чья красота не знает себе равных. Франсис склоняет голову перед знаменитостью. Его лицо каменеет. Он бледнеет от стыда.

Франсис и Габриэль молча отправляются в свою каюту, которую делят с двумя другими парами: в ней установлены двухъярусные койки. Это роскошь по сравнению со спальными помещениями «бескаютного типа» для пассажиров третьего класса, в которых размещаются семьи иммигрантов (с 1830 по 1920 год через гаврский порт их прошло больше трех миллионов). Габриэль смотрит, как Франсис ставит свой дорогой чемодан на узкую койку. Всю жизнь она хранила чек на этот чемодан. Он датирован 26 января 1909 года. Через несколько дней после их свадьбы Франсис пристегнул этот саквояж к машине, чтобы отправиться в свадебное путешествие. Потрясающий саквояж, хотя теперь уже довольно потрепанный.

Впервые с момента их знакомства Габриэль чувствует, что Франсис сердится на нее. Она жалеет, что купила эти билеты. Габи боится, что поездка в США обернется для них катастрофой и что однажды они перестанут подпитывать друг друга.

Двигатели судна начинают рычать. Гудки возвещают об отплытии, заставляя пассажиров в волнении предвкушать предстоящее плавание. Франсис тем временем не хочет ни с кем разговаривать. Он ложится на койку прямо в одежде. Габриэль знает, о чем он думает: он представляет, как над их головами все эти бездарные идиоты занимают свои изящные каюты, роскошные покои, смеются в просторных ванных, надевают смокинги и идут потягивать коктейли под музыку оркестра… Он должен быть там, на их месте: уж он бы показал себя за капитанским столиком и всего за пару часов приковал бы к себе все взгляды, заполнил бы все разговоры в каждом кафе на палубе, в каждом кресле в курительных комнатах, все искали бы его общества, потому что Пикабиа – настоящий принц, где бы ни оказался.

В их убогой каюте снова становится тихо. Иллюминатор светится над головами, как фальшивая луна, идеальная и металлическая. Уже одиннадцать вечера, столовая третьего класса опустела. Пассажиры первого класса вернулись в свои каюты, и последние ноты из их музыкальных салонов унеслись в открытое море.

Габриэль молится.

Не Богу – она произносит магическое заклинание, чтобы изменить направление энергетических потоков.

И вот пароход слегка качнуло порывом ветра.

За ним последовал второй.

Потом третий. Четвертый, пятый. Кто-то или что-то яростно дует на воду, волнение нарастает, закипает морская гладь, закручиваются и вздымаются волны. Небо разрезают молнии, иллюминатор будто сверкает под вспышками фотоаппарата. Это чудо, думает Габриэль. Или другими словами – шторм. Шторм, который перевернет все карты.

«Лотарингия» принадлежала компании Général Transatlantique и начала курсировать по маршруту Гавр – Нью-Йорк 11 августа 1900 года. На то время это самый большой и шикарный французский пароход, где все достижения современности упакованы в элегантные интерьеры эпохи Второй империи. Архитектура лайнера продумана так, чтобы обеспечить пассажирам все возможные виды развлечений. Там есть спортивные залы, торговые галереи, театр, концертные площадки, курительные комнаты, музыкальные салоны и залы для карточных игр. Пассажиры должны полностью забыть о том, что находятся в море – а значит, в опасности. Они должны забыть, что под ногами у них отнюдь не твердая земля, и представить себя в самом роскошном из парижских дворцов.

Но не во время бури, конечно же.

В январе 1913 года лайнер попал в небывалый шторм, который пронесся вдоль побережья, сметая дамбы и разрушая все на своем пути. Габриэль вспоминает:

Наша «Лотарингия» вступила в схватку со страшной бурей – ужасной даже по словам самих моряков. То взмывая на вершину десяти– или двадцатиметровых волн, то исчезая в пучине движущихся гор, судно, казалось, не могло выдержать таких ударов.

Все помнят рассказы о знаменитых кораблекрушениях прошлого века, за которыми так охотятся газеты, публикуя апокалиптические свидетельства выживших. Все знают, что некоторые мужчины, не раздумывая, расталкивают женщин и детей собственными руками, чтобы заполучить места в спасательных шлюпках. Пассажиры лезут на стенку от ужаса. Все – кроме одного.

Шторм оживляет Франсиса. Катастрофы будоражат ему кровь, ему нравится быть на волосок от смерти, чтобы чувствовать себя живым, – это как езда на скоростных машинах. Эрос и Танатос. Напуганные и страдающие от качки пассажиры едва осмеливаются выходить из своих кают. В морской болезни прекрасно то, что перед ней все равны. Волны не щадят ничьего желудка. Качка просто дьявольская. Пока члены экипажа на своих койках мучаются от рвоты, Франсис улучает момент, чтобы прогуляться по лайнеру. Наконец-то никто не попросит его предъявить билет третьего класса. И вот он, словно канатоходец, свободно бродит по коридорам. Его взгляд теряется в пустынных проходах, которые, кажется, бесконечно отражаются в зеркалах. Он лихорадочно поднимается по шикарной лестнице, ведущей в столовую первого класса, строгие и прямые линии которой собираются во внушительный общий купол. Шторм бросает Франсиса из стороны в сторону, он натыкается на ампирную мебель, ударяется об углы столов, но его не остановить, он в одиночку пробирается по величественным салонам, украшенным лавровыми венками, звездами, пальмовыми ветками и пчелами, которые словно парят в воздухе, приветствуя его. И вдруг в читальном зале, между высокими креслами, обитыми полосатой тканью, Франсис замечает ее. Ту, кого бессознательно искал.

Танцовщицу.

Стасю Наперковскую.

Эта богиня дарит свой танец нескольким храбрецам, чьи глаза широко распахнуты от страха и желания. Зрелище, мягко говоря, впечатляющее, ведь Стася танцует почти обнаженной, с невероятным изяществом, будто бы нет никакого шторма, будто весь мир замер для нее. Франсис сражен ее молочной кожей, прикрытой нескромным восточным одеянием, подчеркивающим линии тела, будто специально изваянного, чтобы сводить с ума. Белая кожа – словно прохладная водная гладь, в которую он хотел бы погрузиться и утонуть.

Стасе Наперковской двадцать два года. Она начинала танцевать в труппе кабаре «Фоли-Бержер». Потом ее заметил директор музыкального театра «Оперá-Комик» и пригласил участвовать в «Римских празднествах», которые организовывал в Античном театре Оранжа. Затем она пытается стать киноактрисой. Снимается вместе со знаменитым Максом Линдером и становится звездой. Тогда, в январе 1913 года, Стася отправилась в США, чтобы положить начало международной карьере. Она подписала контракт c компанией Transat и давала на лайнере представления в качестве платы за проезд.

Все шесть дней, что длится буря, Пикабиа каждый вечер пробирается в салон, где Стася танцует для кучки мужчин, сгорающих от желания. Габриэль вспоминает, что среди них был один церковнослужитель, доминиканский священник. Она представляет, как этот святой муж, дрожа, возвращается в каюту и, пытаясь унять лихорадку, охватившую его тело, кается на Библии, молитвеннике и распятии. Габриэль не обманешь: она знает, почему ее муж каждый вечер разряжается в пух и прах и отправляется в салон первого класса, несмотря на шторм. Она знает, что Стася известна своим номером под названием «Танец огня и пчелы». А еще она чувствует, что и сама танцовщица неравнодушна к чарам ее мужа.

Непокорная Габриэль как броню носит чувство превосходства над другими женщинами, какими бы привлекательными они ни были. Ее брак настолько крепок и не зависим от случайностей, что она не ощущает никакой угрозы от влечения мужа к другим телам. Она знает, что Пикабиа черпает творческую энергию в соблазнении и женских объятиях.

Для воображения нет границ, кроме привычек и условностей, – скажет Франсис Пикабиа одному американскому журналисту. Ему нужны натурщицы, с которых хочется писать, нужны завоевания, ради которых хочется превзойти самого себя. Габриэль знает, что если из ревности она лишит его этой части жизни, то его живопись заглохнет. Но Габи влюблена в художника, а не в верного мужа.

Габриэль Бюффе пишет:

Женщине, у мужа которой много любовниц, не обязательно изменяют.

Нет, он не был неверным. Утверждать обратное было бы глупо, но довольно тонко. Читая этот отрывок, понимаешь, насколько изворотлив загадочный ум Габриэль. И революционен. Она не считала Франсиса изменщиком, потому что он уважал их нерушимую связь. В этом фрагменте она использует слово «тонкий» в его устаревшем, почти исчезнувшем значении: в смысле «легко проникающий». Для нее люди, которые считали ее обманутой женой, мыслили тривиально. По́шло. Так что Стася ее совсем не волнует.

Путешествие на «Лотарингии» подходит к концу. Шторм утих. Художник возвращается в свою каюту третьего класса – «блажен, кто странствовал подобно Одиссею»[26]. Он ложится рядом с Габриэль, своей непотопляемой женой, спешащей вдаль на всех парах, как современная машина. Мосты наконец разводят, и пассажиры видят вдалеке небоскребы Манхэттена – как обещание праздника, который уже в самом разгаре. Среди путешественников нарастает напряжение. Франсис и Габриэль садятся в один из маленьких лоцманских катеров, которые забирают пассажиров с парохода и доставляют в порт. Вдруг они слышат голос какого-то американца:

– Хэй! Мистер Пикэйбиа!

Они оборачиваются. Это журналист, который хочет задать Франсису пару вопросов. Но тот словно язык проглотил. Тогда журналист решает попытать удачу с Габриэль:

– Мадам Пикэйбиа, what do you think of American women?

– I don’t know them yet! Wait until I meet them and I will tell you[27], – отвечает она, смеясь, на безупречном английском.

Франсис потрясенно смотрит на Габи. Он и не знал, что его жена говорит по-английски. Габи определенно его козырь. Как бы он выжил без нее? Только она его выручит. Среди людей, ожидающих прибытия теплохода, – группа журналистов. Они пришли встречать «Пикэйбиа», как будто это семья президента. Франсис и Габриэль никогда такого не видели. На причале группа мужчин в одних рубашках, с сигаретами во рту, в шляпах, надвинутых на глаза, забрасывает их вопросами. Ошарашенная Габи пытается отвечать им по очереди. Ничего не понимающий Франсис ослеплен треском вспышек. А танцовщица Стася, оставшись незамеченной, исчезает в толпе путешественников. «Больше мы ее не видели», – заключает Габриэль.

Эта поездка ознаменует очень важный этап в творчестве Пикабиа. В последующие месяцы он напишет несколько полотен, вдохновленных Стасей, которые войдут в число самых революционных его работ.

Я настаиваю на этом, – скажет Габриэль, – ведь танцовщица вдохновила его на ряд самых прекрасных из всех написанных им картин. Это морское путешествие ознаменовало исключительный период в его жизни.

Путешествие, бывшее гениальной идеей Габи. И ни ревности, ни злобы. Только искусство как единственная необходимость.