Вернувшись в Париж, Франсис закрывается в своей мастерской, опасаясь, что его нью-йоркская энергия рассеется в парижском воздухе. Он не хочет никого видеть – только заказывает гигантские, два на три метра, холсты, которые днем и ночью лихорадочно покрывает краской. Он никуда не выходит, ни с кем не общается и ничего не ест.

Тем временем Габриэль уезжает с детьми в Сен-Клу. По сравнению с ее жизнью в Америке там немного скучно, но она пользуется возможностью размять пальцы и поиграть на фортепиано. Габриэль с упоением погружается в музыку, она словно вдыхает родные запахи, возвратившись домой после долгой разлуки. Музыка навсегда останется ее студенческой комнатой, неотъемлемой частью ее души.

А что же Марсель? Габи должна воссоединиться с ним – ведь она так надолго его бросила. Они ни разу не писали друг другу, пока Габриэль была в США. В каком настроении застанет его эта встреча?

По возбужденности Марселя и по тому, как он смотрит на нее, Габриэль понимает, что он все еще в нее влюблен. Время и расстояние лишь распалили его желание. Для Габриэль это поразительно, странно, необычно. Да, конечно, Франсис – ее плоть и кровь, но Марсель пробуждает эту плоть. Обнажает ее. У физической любви много возможных проявлений.

Габриэль рассказывает Марселю о том, какой феноменальный успех в США имели его картины. Она показывает пачку статей, вырезанных из тамошних газет, и вдохновенно переводит их ему. Марселю трудно в это поверить. Он смотрит на вырезки, словно они нереальны. Равно как и на банкноты, которые привезла Габи, – деньги от продажи его картин. Такие суммы… Марсель с подозрением берет в руки это богатство. Он спрашивает у Габриэль, не подстроил ли все это Франсис, чтобы разыграть его или дать ему денег так, будто он, Франсис, тут ни при чем. Габриэль торжественно клянется: это деньги за его картины, купающиеся в славе по другую сторону океана.

Марсель недоверчиво забирает статьи и купюры. По сути, для него это не так уж важно. Пусть лучше его оставят в покое, чтобы он мог спокойно читать, работать, играть в шахматы. И думать. Ему гораздо интереснее слушать о жизни в Нью-Йорке, чем об успехе своих картин. Он хочет, чтобы Габи рассказала все в подробностях, ему нравится, как точно она выражает свои мысли. Ее внимание к деталям превращает рассказ в настоящее путешествие – будто сам переносишься в те места. Так, Габриэль описывает ему витрину одного из нью-йоркских магазинов. За стеклом одиноко и неприкаянно стояло автомобильное колесо. Его подчеркивало очень яркое, «пятнистое» освещение, а на заднем плане виднелась шикарная гостиная, украшенная роялем и белыми орхидеями в прозрачной вазе, – и все это на фоне черной бархатной драпировки. Бессвязность декоративных элементов в этой эпатажной рекламе марки шин долго была для нас предметом шуток и обсуждений, объясняет Габриэль.

Стоп. Колесо. Одинокое и неприкаянное.

Марсель чуть было не забыл, что хотел показать ей очень важную вещь. Во время ее отсутствия он работал, думая о ней, – «сочинительствовал». Да, он написал два музыкальных произведения с немыслимыми названиями: «Музыкальная опечатка» на три голоса и «Новобрачная, раздеваемая ее же холостяками, одна в двух лицах / Музыкальная опечатка» для клавира и прочих инструментов.

Это «концептуальная» музыка, которая стремится удалить из музыкальных нот все эмоциональные и выразительные качества. Он выкладывает перед ней все свои ноты, все черновики, все карты. Габриэль смотрит на этот невероятный хаос с добродушной и веселой улыбкой, ожидая объяснений.

Они так сложны, что у Габриэль кружится голова, но она терпеливо слушает и смеется. Габриэль понимает, до чего ей не хватало радости Марселя, его ребяческого восторга и безумного желания обладать ею. Сколько же в нем энергии. Иногда она размышляет, не напрасно ли они с Франсисом втянули его в шумную суматоху своей личной жизни.

Эта музыкальная «проба» Марселя, этот дар любви, конечно, очень ее трогает, но возникает вопрос – не пытается ли Марсель бессознательно захватить территорию Габриэль. Несомненно одно: эти двое мужчин, Марсель и Франсис, могли бы вдохновить ее на сочинительство, придать уверенности в собственных силах, сделать своей соратницей по творчеству.

Но нет. В то время единственный мужчина, подталкивавший Габриэль к самовыражению, – это Аполлинер. Вероятно, он единственный, кто видел ее по-настоящему.

Габриэль застает своего друга Гийома в разгар переезда. В качестве украшения для новой квартиры она дарит ему набор миниатюрной кухонной утвари, целиком сделанный из монет. Гийом в восторге, он сразу же находит ему место на своей кухне. Среди кастрюль и неразобранных чемоданов Габи рассказывает о поездке в Нью-Йорк. Гийом понимает, как ей понравилось писать статьи и читать лекции. И потому заказывает Габриэль статью о музыке для журнала «Парижские вечера», который он недавно основал и возглавил. Растроганная Габриэль не может выразить, насколько она польщена, и принимает его предложение.

Вечером того же дня они ужинают втроем с Франсисом, который наконец высунул нос из своей мастерской. Они договорились встретиться в единственном в Париже китайском ресторане на улице Руайе-Коллар, недалеко от Пантеона, в Пятом округе. Публика здесь почти исключительно азиатская: китайская кухня в то время была еще неизвестна парижанам. Друзья наблюдают, как за соседним с ними столом сидит гигант – китайский борец, наедающийся перед боем. Франсис и Гийом заворожены его гримасой, похожей на маску жестокого идола, который косится на них своими удивительно узкими глазами. Выйдя из ресторана, они следуют за ним, чтобы посмотреть на поединок. Впечатлившись увиденным, Франсис несколько дней спустя напишет одну из своих самых известных картин под названием «Catch As Catch Can»[32].

18 июня 1913 года Франсис пишет как заведенный, когда ему звонят с просьбой немедленно приехать в Сен-Клу. Он настолько погружен в свою живопись, что кладет трубку, не дослушав, почему ему нужно срочно вернуться к жене.

Приехав в Сен-Клу, он видит, что Габриэль лежит в постели. Его охватывает тревога: не случилось ли чего…

– Что с тобой? – спрашивает он.

– Не что, а кто! – отвечает она, смеясь. – Девочка.

Габриэль только что произвела на свет их третьего ребенка. Будущую Габриэль-Сесиль, или попросту Жанин.

Рождение этой дочери прошло совсем незаметно.

Хотя именно она станет любимицей Франсиса.

Восстановим ход событий до рождения Жанин.

Габриэль забеременела во время поездки в Этиваль. Может быть, именно поэтому она решилась на путешествие в Америку. Чтобы сбежать от гипнотического Марселя или отвлечь Франсиса от приближения новых родительских забот. Если проследить за развитием событий, получается, что Габриэль пережила шторм на «Лотарингии», будучи на третьем или четвертом месяце беременности. А потом все эти американские приключения, встречи, выставки, знакомства, прогулки по городу… и за все это время она ни разу не упомянула о том, что беременна. Просто поразительно, если вдуматься. Сегодня мы назвали бы это «отрицанием».

С приближением лета настроение меняется. Франсис, как обычно, бросается из одной крайности в другую. Проведя несколько недель взаперти, теперь он хочет гулять каждый вечер, покупать автомобили, часами напролет беседовать с Гийомом и Марселем и кутить в ресторане «У Максима». Он объявляет общий сбор: хочет видеть всех своих друзей. Макс Жакоб, раненный в руку, так отклоняет одно из его приглашений:

Мы с тобой всегда что-нибудь подрываем, но сейчас я при всем желании ничего подорвать не смогу.

Все остальные только радуются встрече, ведь веселиться с Пикабиа – это что-то необыкновенное, на уровне высокого искусства.

Габи и сама не прочь присоединиться к ним, она была бы только за, но ее тело еще не готово. Она только что родила третьего ребенка, ей нужно время, чтобы восстановиться. Всего четыре месяца слияния – и вот Франсис снова исчезает. Как несправедливо быть женщиной в мире, где все удовольствия придуманы мужчинами и для мужчин.

Но Габриэль не обижается и, пользуясь одиночеством, вступает в переписку с Гертрудой Стайн. До этого момента богиня современного искусства и подруга Пикассо не удостаивала Пикабиа своим вниманием. Но Габи ссылается на успех Франсиса на «Армори-шоу» и лестные отзывы Мэйбл Додж, чтобы все-таки представить ей своего мужа. И хотя Гертруда отдает предпочтение Габи, считая, что она по-настоящему smart[33], перед чарами Франсиса просто невозможно устоять. Гертруде и ее брату Лео Стайну нравятся чувство юмора, непринужденные манеры и бесконечные остроты Франсиса. Позже Габриэль, окрыленная этим успехом, спросит у Гертруды, не соблаговолит ли она принять и Марселя Дюшана…

Элис Токлас, спутница Гертруды Стайн и знаменитая кулинарка, даже пригласит Франсиса на свою кухню, чтобы перенять у него рецепт вареных яиц, которым даст название «Яйца от Пикабиа».

ЯЙЦА ОТ ФРАНСИСА ПИКАБИА

8 яиц

500 г масла

1 кастрюля

1 вилка

Соль, перец

Разбить яйца в миску.

Потом перелить их в кастрюлю и помешивать на медленном огне.

Не переставая взбивать яйца вилкой, постепенно добавляя масло.

Все это должно занять полчаса, чтобы масло полностью смешалось с яйцами и получилась нежная масса, которую способны оценить лишь истинные гурманы.

Эйфория проходит, и вскоре по возвращении в Париж Франсиса от всего начинает мутить. Ему плохо, ему тесно, ему кажется, что город – это музей, а его жители – восковые фигуры. Ему нужно вернуться к Средиземному морю, чтобы писать, стоя без рубашки под солнцем Южной Франции. Он увозит семью в Кассис. В июне 1913 года Франсис отправляет Гийому открытку следующего содержания:

Надеюсь, что вы здоровы и преодолели все ваши трудности. У нас тут буйабес, солнце, свежий воздух и все в таком духе. Жаль, что вы сейчас не с нами.

В середине июля Франсис едет в Амьен, чтобы принять участие в автогонках по Пикардии, организованных Французским автомобильным клубом. Каким-то чудом он возвращается оттуда целым и невредимым. А потом снова начинает писать картины со странными названиями, великолепные и грандиозные, вдохновленные воспоминаниями о танцовщице Стасе Наперковской. Тем временем Габриэль использует эти южные каникулы, чтобы заняться проектом, осуществить который мечтает со времен Нью-Йорка: открыть галерею в Париже. Ей хочется сделать что-то наподобие «Галереи 291», последовав примеру Альфреда Стиглица, – о чем она ему неоднократно пишет. Стиглиц одобряет проект и всячески поддерживает ее. Поэтому она решает попробовать. И начинает приобретать картины. С уверенностью покупает полотна Брака и Пикассо. Ей видится новое, современное место, где ее дар посредника в мире искусства раскроется в полной мере. Воодушевленная атмосферой Нью-Йорка, она хочет сделать в Париже то, что увидела за океаном. Художественный авангардистский фаланстер. И прежде всего – избежать даже намека на коммерческую выгоду: она не будет продавать искусство, скорее наоборот. Ей хочется показывать, просвещать, подбирая картины талантливо и со вкусом.

Пикабиа, одержимый своей работой, слушает жену лишь вполуха. Он по умолчанию одобряет все, что она делает, но не настроен включаться в ее проект. Ему некогда. Габриэль, отдающая ему всю себя с момента их знакомства, абсолютно равнодушна к тому, что ей не отвечают взаимностью. Она не удивлена и даже не обижена, ибо слишком хорошо знает своего мужа. Поэтому обращается к Жоржу Рибмону-Дессеню, который немедленно соглашается стать ее партнером. Рибмон-Дессень – друг четы Пикабиа, участник собраний в Пюто и близкий приятель Дюшанов. Габриэль покупает небольшое помещение (на свои ограниченные средства) в доме 29 по улице д’Астор в восьмом округе Парижа, чтобы устроить там галерею, окрещенную Ours[34].

Странное название. Почему именно такое? Габриэль только что вернулась из Америки, где и родилась идея создания галереи, поэтому можно предположить, что слово «двуязычно». По-английски ours – «наши»; название может обозначать французское пристанище для нью-йоркских идей. И вместе с тем – почему бы ей не вообразить себя вожаком медведей, укротительницей искусства, которая показывает людям то, что их пугает.

Лето 1913 года – самое творческое, самое плодотворное за все время знакомства супругов Пикабиа. Пока Габриэль строит воздушные замки, Франсис пишет ряд выдающихся работ, среди которых – «Udnie» и «Edtaonisl». В письме своему американскому другу Альфреду Стиглицу Франсис объясняет, что у этих картин будут специально придуманные названия, связанные исключительно с их живописной составляющей. «Udnie» – возможно, анаграмма слова indue, как отсылка к индийским танцам Наперковской[35]. А может быть, это связано с Жаном д’Удином, чей трактат «Искусство и жест», опубликованный в 1910 году, повествует о взаимосвязи между звуками, цветами и ритмом. Ну а «Edtaonisl» можно расшифровать как «dansetoil», то есть danseuse étoile – «знаменитая танцовщица».

Габриэль считает эти полотна самыми прекрасными из всех написанных Франсисом, несмотря на их очевидное посвящение Стасе Наперковской. Габи завороженно наблюдает за процессом их создания. Ей никогда не наскучит смотреть, как Франсис пишет. Она видит, насколько изменилась его манера с тех пор, как они поженились. Поменялись не только сюжеты картин, но и – прежде всего, важнее всего – манера писать, на физическом уровне. Франсис избавился от статичных, сосредоточенных поз, которые когда-то принимал, стоя перед мольбертом на пленэре. Теперь, когда он пишет, то буквально танцует. Он совершает движения, как будто наверняка зная, к чему они приведут, и на холсте появляется результат его энергичных действий. Вдруг он садится на корточки, словно для того чтобы картина накрыла, раздавила и проглотила его. В этой неудобной позе извивается, как угорь, жестикулирует, изображая телом те движения, которые хочет передать мазками краски. Потом встает и отворачивается от картины, будто разочарован, раздражен. И, бросив все, направляется к двери. Но в последний момент оборачивается и, как ребенок или актер, пытается посмотреть на свою работу чужими глазами, точно видит ее в первый раз. Потом подбегает к ней, хватает тюбики и наносит краску как есть, не добиваясь новых цветов и оттенков. Он выдавливает ее прямо на пол, и паркет мастерской становится его палитрой, об которую он яростно трет свои кисточки, размазывая краску жесткой и густой щетиной. Тюбики радостно опустошаются. Он почти не разводит краску. Ему нравится эта неисчерпаемая сырая масса, щедро вытекающая из тюбика. По его велению. Он стучит, бьет, хлещет и лишь ненадолго замирает над холстом. Кажется, что Франсис абсолютно уверен в себе. Он бегает с закрытыми глазами, чтобы уловить ускользающий образ. Его живописное мастерство столь велико, что он может спокойно испортить картину, перестроить ее по мере появления видений. Все, что предшествует штурму белого холста, остается для Габриэль чарующей тайной. Он словно переносит на бумагу мимолетные впечатления от снов или случайных искажений. Пикабиа видит что-то в своей голове и сражается врукопашную до изнеможения. Габи отирает его пот.

В письме Стиглицу Габриэль описывает две эти работы, родившиеся прямо у нее на глазах. Она объясняет, какая сила от них исходит, описывает их мощь и красоту. Это гремучая смесь из всех впечатлений, полученных ее мужем в Нью-Йорке.

Но члены Общества осенних салонов едва ли разделяют ее мнение. Комиссия корчится, получив фотографии картин, которые предлагает им Франсис Пикабиа. «Udnie» и «Edtaonisl» не нравятся членам комиссии. И все же им трудно отказать. После долгих обсуждений они наконец находят дипломатическое решение. Картины Пикабиа будут размещены на лестнице. Их поместят в слепую зону, чтоб они были менее заметны.

Узнав об этом, Франсис оскорблен до глубины души. Он действительно думал, что его «новый поворот», как он это называет, будет понят и по достоинству оценен французами. Но получилось обратное. Его усилия снова никому не нужны. Габриэль опять пишет Стиглицу, чтобы выразить свой гнев. Непонимание работ ее мужа современниками просто убивает ее. Она боится, что Франсис снова станет неврастеником. Почему его так унижают в собственной стране? У Аполлинера есть объяснение. Мало того что Пикабиа богат, он еще и не стесняется своего богатства – а это дурной тон. Ведь если другие, как он, получают наследство или начинают наживаться на торговле, у них хватает мудрости не показывать этого. Проматывая свое состояние, покупая машины, приглашая всех друзей пить и гулять в «Прюнье», Франсис наживает завистников. А еще люди не выносят его потому, что он не хочет вступать ни в чьи ряды. Ни классиков, ни современников. Для него свободный дух свободен даже в отношении самой свободы.

И за это ему приходится жестоко расплачиваться.

Габриэль решает открыть свою галерею Ours 1 января 1914 года. Как раз к Новому году. Так они возглавят новогодний бал и развлекут Пикабиа! Ежедневная газета Gil Blas пишет об этом 31 декабря, сообщая об открытии новой галереи, которая сулит оригинальные работы, в частности картины Франсиса Пикабиа; статья заканчивается странным каламбуром: «Не оказали бы нам медвежью услугу». Но фактическое открытие галереи откладывается, поскольку супруги Пикабиа решают уехать в Сен-Тропе. Или, скорее, это решает Франсис, который снова впал в уныние и хочет сбежать подальше от Парижа и светской жизни. Его перепады настроения становятся все более резкими и частыми. Он работает над новыми картинами, чтобы взять реванш на Салоне независимых, который открывается в марте. Тем временем Габриэль пытается написать статью, которую ей заказал Аполлинер. Он постоянно напоминает, что хочет опубликовать ее в своем журнале «Парижские вечера». Ему интересны ее взгляды, мысли, прозрения. Но Габриэль никак не может закончить статью, потому что Франсис вновь поймал жену в свои сети и не особо поддерживает ее личные начинания, называя их «побегами» от него.

11 января 1914, Сен-Тропе

Мой дорогой Аполлинер,

мы в Сен-Тропе уже четыре дня и (неразборчиво). Не беспокойтесь насчет цветопроб, один наш друг съездит проследить за печатью. Моя жена еще не дописала свою статью о музыке, так что оставьте ее на февральский номер, если это возможно. Я не смог дать своему другу адрес типографии. Пожалуйста, пришлите мне его. Я подаю на «Независимых» две вещи: «Негритянскую песнь» и «Физическую культуру». Надеюсь поработать, и поработать в тишине.

Пишите, дорогой друг, привет вам от нас обоих.

Сен-Тропе

Вторник, 24 февраля 1914

Мой дорогой друг, плохо я, однако, выполняю свои обещания, не правда ли? С опозданием на несколько месяцев наконец отправляю вам начало своей статьи – это все-таки небольшое, но законченное целое, которым вы можете распорядиться по своему усмотрению, если сочтете материал интересным для вашего журнала. Вот уже четыре дня у нас бушует небывалая гроза, и Сен-Тропе сейчас не очень-то приветлив.

Франсис много работает и просит меня передать вам наилучшие пожелания, к которым я с радостью присоединяюсь.

Если статья выйдет, пришлите мне копию.

Пару недель спустя, 15 марта 1914 года Аполлинер публикует репродукции шести картин Пикабиа (две из которых – в цвете, как гласит крупная надпись на обложке журнала) и статью Габриэлль (с двумя «л») Бюффе под названием «Музыка в наши дни». Так супруги Пикабиа появляются плечом к плечу в 22-м номере журнала «Парижские вечера».

В статье Габриэль теоретически обосновывает свои предчувствия.

Благодаря усовершенствованным приборам для звукоизвлечения мы могли бы воссоздать объективную звуковую реальность. Мы узнали бы, как существуют звуки за пределами музыкальных условностей, ведь по сути это столь же вероятно, как уход живописи от изображения предметов в область чистых идей.

Она цитирует их беседы с Эдгаром Варезом – из тех, берлинских времен. Габи иногда вспоминает о нем: ах, прекрасный Эдгар, пришедший из странного, параллельного мира. В том мире могла бы обитать и она, если бы на ее пути не возник сумасшедший испанский художник.

В конце апреля Пикабиа решают перестать бродить по Сен-Тропе, как два сентиментальных призрака, и вернуться домой. В мае к Габриэль приезжает Мариус де Зайас, добравшись до Парижа с другой стороны океана. Он хочет одолжить несколько картин для выставки в Нью-Йорке. Габриэль показывает ему свою маленькую коллекцию, собранную для галереи Ours, которая, к сожалению, так и не открылась. Отложенный из-за отъезда в Сен-Тропе, проект Габи заглох так же быстро, как был задуман. Однако ее скромная коллекция явно не из худших, ведь в июньском письме Альфреду Стиглицу Мариус де Зайас пишет, что ведет переговоры с мадам Пикабиа о перекупке восемнадцати работ Пикассо, которые она приобрела для своей несостоявшейся галереи. А еще де Зайас очень впечатлен картиной Франсиса «Je revois en souvenir ma chère Udnie»[36] и пишет Стиглицу, что хотел бы организовать выставку Пикабиа и привезти эту прекрасную работу.

Между тем Габриэль знакомит его с Гийомом Аполлинером. Мужчины сразу нравятся друг другу и, едва познакомившись, решают наладить сотрудничество между своими журналами.

А еще де Зайас, Пикабиа, Аполлинер и Дюшан задумывают поставить совместный спектакль по тексту Гийома «Когда уходит ближайший поезд в Париж?».

Лето 1914 года в самом разгаре, и вся компания полна творческой энергии. Планы строятся, дружба крепнет. Гийом пишет для «Галереи 291»; Зайас хватается за любые возможности, чтобы почаще бывать в Париже; Пикабиа купается в чистой, абстрактной живописи; Дюшан создает первые прото-реди-мейды (потому что понятие «реди-мейд»[37] появится позднее). Он покупает в универмаге Bazar de l’Hôtel de Ville сушилку для бутылок и делает из этого творческий акт, который назовет проявлением визуального безразличия, одновременно сочетающегося с полным отсутствием плохого или хорошего вкуса. Кроме того, начинает работать над произведением, состоящим из альбома с рисунками, текстами и клочками бумаги. Работа получит название «Коробка 1914 года». А еще на стенах его квартиры появляются наброски к будущей инсталляции «Большое стекло».

Идеи бьют ключом, и, кажется, ничто не сможет обуздать художественных фантазий и аппетитов.

Но 3 августа 1914 года начинается война[38].

А потом, – напишет Габриэль, – пришла война, и все планы, друзья, семьи разлетелись на мелкие кусочки, как растаяли и чудесные миражи тех времен необыкновенного интеллектуального распутства.

• • •

У Габриэль была внушительная коллекция работ, подаренных ей художниками, которых она вдохновляла и поддерживала. К тому же она часто покупала картины у друзей.

Однако когда в 1985 году она умерла в возрасте ста четырех лет, ее квартира была почти пустой. Картины Пикабиа и Пикассо исчезли. Рисунки Марселя Дюшана испарились. Письма Гийома Аполлинера пропали из ящиков стола. Остались только кровать, какая-то потрепанная мебель и пыльный холодильник, открытый для окрестных бродяг. Габриэль давно перестала закрывать дверь в квартиру. Услышав шум, она сообщала незваному гостю прерывистым старческим голосом: «В холодильнике, наверное, остались йогурты. Угощайтесь». Бездомные забирали йогурты. Другие крали воспоминания. Куда же исчезли все ее сокровища? Ответ простой: мы ничего об этом не знаем. Архивы дадаизма были развеяны по ветру. Все исчезло. У нее отобрали всё, начиная с украшений от Александра Колдера и заканчивая документами. Габриэль Бюффе умерла, лишившись всего, что ей принадлежало.

Иногда она переставала реагировать на происходящее, словно ее уже не было в этом мире, – зачастую лежала прямо на полу, и ее дух парил над дряхлым телом. Шла молчаливая борьба между жизнью и смертью. Она могла лежать так несколько дней. А потом вдруг встать с утра и налить себе стакан виски, словно чтобы расшевелить тело, смахнуть с него загробную пыль, прийти в себя и убедиться, что она все еще здесь. Если вдруг к ней кто-то заглядывал, то с удивлением обнаруживал бойкую пожилую даму, способную поддержать непринужденный, остроумный разговор на любую тему.

Пока однажды вечером дух не ускользнул насовсем.

Габриэль Бюффе умерла. Худое тело, лишенное души, – призрак, растаявший в воздухе, как мыло, растворившееся в воде. Да, обворованная, безусловно, но спокойная, не обедневшая ни на грош, ведь все богатства остались внутри нее. В ее душе, в ее памяти.

История искусства рождается из страстей, предательств, разочарований в дружбе, мужчин и женщин, страдающих от любви. История искусства рождается из живительного семени, словно картина, подаренная в 1946 году Марселем Дюшаном его любимой женщине, картина под названием «Недостойный пейзаж» – брызги спермы художника на черном атласе. В журнале XXe siècle Габриэль пишет:

Все постоянно говорят и пишут об искусстве. Выдающиеся критики препарируют произведения, объясняют их, хвалят, ругают. Но мне кажется, что почти никто не подходит к этому с точки зрения самого искусства.

Но какая же у него точка зрения? Это жизнь. Жизнь творцов. Жизнь зрителей. Практическая, повседневная, иногда возвышенная и опасная жизнь тел и умов. То, что Брак приклеил к холсту клочок газеты просто потому, что в тот день ему не хватало денег на тюбик серой краски, ничуть не умаляет значения этого жеста: это рождение коллажа, настоящая революция. Наша двоюродная бабушка Анна Пикабиа, жена Габриэля-Панчо, в которую был безумно влюблен Ив Кляйн, смеялась, сидя с нами в ресторане Mascotte на улице Аббатис: «Синяя краска Кляйна! Да мы покупали ее в ларьке за углом!» Эта неповторимая, загадочная синяя краска породила тысячи версий о тайнах ее изготовления. Но то, что эта краска покупалась в местном ларьке, вовсе не отменяет ее сакральности, если кому-то хочется верить в метафизику.

Разумеется, истории людей, воздвигших себе памятник, иногда немного перекраиваются, чтобы соответствовать легенде. Одни детали опускаются, другие подчеркиваются, анекдоты превращаются в символы и образуют миф. Но в случае с Габриэль Бюффе важно то, что, в отличие от других людей, она переписала свою легенду, чтобы вычеркнуть, удалить себя из истории, минимизировать свою роль в жизни известных художников. Тогда как в основном люди делают ровно наоборот: важничают и набивают себе цену. Для нас это был своего рода вызов – явить миру человека, который так хотел остаться в тени.